Мой сводный кошмар

Дом был непривычно тих. Ни стука каблуков по паркету, ни властного голоса Гретты, ни тяжёлого, как предчувствие, дыхания Эндрю за спиной. Только щебет птиц за окном и мягкие полоски утреннего света, просачивающиеся сквозь шторы, напоминали: наступило новое утро.

Амалия потянулась в постели, лениво, с удовольствием. Редкий момент покоя. Родители уехали — и даже воздух стал словно легче, чище.

Скинув одеяло, она надела тёплые носки и, босая, прошла на кухню. Варила кофе, обжаривала яйца, резала хлеб — не по необходимости, а потому что было настроение. Две чашки — привычка. Он всё равно скоро появится. Лентяй, конечно, но ради её завтрака встанет даже из комы. Удивительно, ведь ещё недавно он морщился от её кулинарии.

И точно. Через некоторое время в кухне раздался знакомый шаркающий шаг. Он появился — растрёпанный, с голосом, будто после песчаной бури, и ленивым, дразнящим взглядом.

— О, у нас сегодня шеф-повар в халате, — протянул Пэйтон, с усмешкой глядя на её спину. — Неужели я заслужил такую роскошь?

— Считай, что это бонус за тишину в доме, — отозвалась Амалия, даже не обернувшись.

— М-м, а я-то думал, это благодарность за вчерашнюю... романтическую ночь, — он сел за стол, развалившись, как всегда, с ухмылкой и хрипотцой в голосе.

Она замерла лишь на миг. Потом спокойно, холодно, не меняя положения, бросила:

— Мурмаер, если ты сейчас не заткнёшься, я начну напоминать, как тебя по пьяни из ботинок вытаскивали.

— Ну вот, началось, — он сделал глоток кофе, невозмутимо. — Прям как жена: сначала накормит, потом в лицо припомнит всё добро.

Он отставил чашку, чуть наклонился и добавил:

— И всё-таки, Рыжик... мило было. Такая заботливая, такая командующая. Я прям растрогался. Ещё бы одеяло подоткнула.

— Не дождёшься, — буркнула она, опускаясь на стул напротив. — Мне за это деньги брать надо было. Ясно?

— А я думал, по доброте душевной. Или... неужели ты волновалась за меня, Рыжик?

— Да, — с иронией кивнула она. — Волновалась, что вы с Эндрю подерётесь. И мешали мне спать. Вот и зашла.

— Значит, неравнодушна, — довольно вывел он, прищурившись.

— У тебя такие "логические" выводы, что ты бы в суде сел за секунду, — пробурчала она.

— Я бы сел. В тюрьму твоей заботы, Рыжик, — ответил он, запрокидывая голову и усмехаясь под потолок.

Амалия закатила глаза, но уголки её губ дрогнули — не удержалась.

— Ты неисправим.

— А ты всё ещё не призналась, что тебе со мной веселее, чем с этим твоим Винни.

— Потому что это неправда, — фыркнула она, поднимаясь. — Винни, в отличие от тебя, не издевается надо мной каждую минуту.

— Может, просто ему неинтересно? — бросил он, резко вставая. — А мне вот весело, когда ты злишься.

— Отлично. Значит, я твой цирк. Аплодируй ещё, когда я кричу.

— Ты не цирк, Рыжик. Ты шоу одного актёра. И это лучший сериал в этом доме.

Она уже собиралась выйти, когда его голос вдруг стал другим — тише, серьёзнее.

— Спасибо, кстати, за вчера. Без шуток. Никто за меня так не заступался раньше.

Амалия остановилась в дверях. Несколько секунд молчания. Потом, не оборачиваясь:

— Может, потому что никто не считал, что ты заслуживаешь.

— А ты считаешь?

Она обернулась. Её взгляд — прямой, глубокий, без привычной колкости.

— Пока не уверена. Но я хотя бы хочу попробовать понять.

Повисла тишина. Тёплая. Настоящая. Как воздух перед грозой — полный чего-то важного.

— Ну, — Пэйтон быстро вернул себе ироничный тон, — когда поймёшь — предупреди. Я, может, костюм надену. На случай признания.

— Только если клоунский, — усмехнулась она и скрылась наверху.

Он провожал её взглядом, качая головой, чуть усмехаясь:

— Рыжик, Рыжик... куда ж ты влезла, сама не заметила.

⸻

Вечер оказался удивительно тёплым. Фонари начинали рисовать мягкие круги света на асфальте, а весенний воздух был полон свободы, свежести и чего-то почти честного.

Они шли по набережной: Амалия, Пэйтон, Винни, Авани и ещё пара ребят. Лёгкий смех, рассказы, глупые истории из школьной жизни — всё перемешивалось в шумную, живую болтовню. Амалия чувствовала: на ней взгляд. Пронзительный, знакомый. Конечно, Пэйтон. То молча наблюдал, то кидал едкие реплики.

— Ну ты глянь, и в люди вышла! Рыжик, это как праздник! День независимости от кухни?

— Тебе бы только болтать, Мурмаер, — прищурилась она. — Всё ради того, чтобы слышать собственный голос.

— Я тебя радую своим присутствием. Тут за такое платят, между прочим.

— Разве что, чтобы ты ушёл, — вставила Авани, фыркнув.

Смех прокатился по компании. Пэйтон картинно приложил руку к груди:

— Вот так вот. Предательство. Со всех фронтов.

Позже, отстав от всех, Авани толкнула Амалию локтем:

— Знаешь, вы с ним были бы огонь. Прям взрывоопасная парочка.

— Он бы поджёг дом, а я бы плясала на его костях. Милота, — фыркнула та, хотя на губах всё же появилась усмешка.

— Ты улыбаешься, Рыжик, — тут же подхватил Пэйтон, догнав их. — Винни ушёл — и сразу просветлела.

— Ты хочешь, чтобы я плакала от счастья, что ты рядом?

— Не плачь. Лучше пой, — ухмыльнулся он.

— Когда ты молчишь, ты почти красивый. Почти, — закатила глаза она.

⸻

Вернувшись домой, Амалия сразу отправилась на кухню. Быстро собрала ужин — механически, привычно. Дом вновь наполнился тишиной. Ни родителей, ни гама. Только её шаги и звон посуды.

Пэйтон появился в дверях, опершись на косяк.

— А знаешь, мне начинает нравиться жить без стариков. Особенно, когда ты готовишь.

— Не привыкни, — бросила она через плечо. — Завтра объявляю голодовку.

— О, отлично, похудеешь хоть, — ухмыльнулся он.

Амалия вскинула бровь:

— Ты серьёзно? Или хочешь остаться без ужина?

— Ладно, не злись, Рыжик. Я просто не умею говорить "спасибо", — сказал он, усаживаясь с тарелкой.

Они ели молча, но не тягостно. Скорее — спокойно. Как будто это уже норма. После еды Пэйтон предложил:

— Может, в приставку? Обещаю не унижать тебя... сильно.

— Ты только что подписал себе приговор, — усмехнулась она, вытирая руки.

У него в комнате царил уютный бардак: гитара, плед с черепами, пара забытых кружек. Он включил консоль и протянул ей геймпад.

— Готовься проигрывать.

— Только если мне руки отрежут, — бросила она, нажимая «старт».

Сначала было почти тихо. Потом — как обычно: пикировки, подначки, борьба за пульт, смех, подзатыльники.

— Ты врезалась в стену? Это новый стиль? "Слепой гонщик"?

— Лучше, чем твой "два левых пальца".

— Это ты? Я подумал, игра залагала от твоей неловкости!

Смех лился свободно. Не натянуто. По-настоящему. Амалия давно так не смеялась.

В какой-то момент он отложил пульт и, немного тише, сказал:

— Знаешь... если бы каждую ночь ты меня вытаскивала из ботинок, я бы даже стал пить почаще.

Она замерла на секунду, не зная, смеяться или швырнуть в него чем-нибудь.

— Мурмаер... ты — просто чума. Но ты хотя бы моя головная боль.

Он пожал плечами, хмыкнув:

— А ты — мой анальгин. Горький, но помогает.

«Он умел раздражать её до улыбки. А она — заботиться, делая вид, что просто мимо проходила.»