Абендорм. Пустые лица

Мальчик с часами

Первый раз это случилось, когда Камилла шагнула с балкона и упала передо мной. Кровь текла по ступеням, а весь остальной мир словно замер, окрасившись в алый. Замер и я. На несколько лет застыл в том моменте, не в силах пошевелиться: ел, спал, вставал и бездумно слонялся по городу, пока кровь продолжала стекать со ступеней прямо к моим ногам.

В тот миг, когда она упала, меня точно завакуумировали в стеклянном сосуде, постепенно заполнявшемся густой и красной, тягучей кровью. Горячими потоками она заливала ботинки, скользила меж пальцев и хлюпала, поднимаясь и достигая колен. Стенки сосуда сжимались, сдавливая плечи, а кровь все подступала, лишая меня возможности двигаться, — тянулась к груди, обвивала шею, затекала в уши и нос, застилала глаза. Я захлебывался и тонул в металлическом страхе, парализованный ужасом и собственной болью. И ничего, совсем ничего не мог сделать.

Тогда-то магия восприятия и выбрала меня. Из-за всплеска эмоций. Жалкие секунды, пока Рафаэль взбегал на третий этаж, изменили все. «Глупая случайность, стечение обстоятельств — ты всего лишь увидел ее раньше». По крайней мере, отец объяснил именно так. Дина же решила иначе.

От Рафаэля, как от первого сына, родители ожидали слишком многого, а он, совсем того не желавший, всеми силами старался не оправдать возложенных на него надежд — учиться не на «отлично», общаться не с теми людьми, поступить не в Л'Эшаль и даже не унаследовать магию отца, к чему тот так тщательно его готовил.

Зарин, в свою очередь, как младшая дочь, получила остальную половину внимания и родительской любви еще и как долгожданная девочка.

А я... был где-то посередине.

Потому Дина и сравнила меня с вечноцветущими лилиями из нашей гостиной, что появились там задолго до моего рождения и уже десятки лет передавались через поколения, пока не дошли до нас. Отец называл их символом рода, дарованным в назидание после смерти Миреллы и — как и первый ее «подарок» — служившим напоминанием о грехах, сотворенных нашим предком.

Как и эти лилии, я был неприхотлив, неприметен и ни о чем не просил. И, как эти лилии, почти всегда оставался в одиночестве, хотя жаждал внимания и любви.

Но с магией восприятия все изменилось. Люди вдруг потянулись ко мне так же, как я тянулся к ним. И я наконец смог почувствовать то тепло, о котором так страстно мечтал и которого никогда не мог получить в должной мере даже от родных.

Однако, сообразно своему прародителю, неожиданно для самого же себя, я оказался чрезмерно жаден и ненасытен. А потому, чем больше я получал, тем большего начинал желать.

Друзья и знакомые постепенно преображались. Становились такими, какими я неосознанно хотел их видеть. Подстраивались под мои ожидания и необдуманные порывы.

И превращались в непрошенных марионеток без собственной воли.

Безликих кукол, лишенных душ.

Тогда я стал их избегать.

Рассказывать что-либо родителям не имело смысла, им было совершенно не до меня, когда отец лишился зрения. А сам он был слишком разочарован случившимся, ведь даже не предполагал, что магия восприятия могла перейти кому-то кроме Рафаэля, потому никогда не посвящал меня во все тонкости.

Рафаэлю тоже было нелегко. Потеря Камиллы и отчисление из академии подкосили его. К тому же, мне казалось, его расстроил и тот факт, что магия восприятия выбрала меня. Несмотря на все стремление идти наперекор надеждам родителей, он воспринимал ее как некую данность, которую в любом случае должен был получить по праву рождения. И, если прежде наши отношения и без того трудно было назвать теплыми, теперь они и вовсе превратились в формальность.

Потому мне пришлось самому во всем разбираться и учиться контролировать самую неподатливую и своенравную магию, чтобы хоть немного ее обуздать. На это ушел год. Год, за который я окончательно отстранился от мира вокруг: жаловался на здоровье, симулировал симптомы, а потом добился своего — получил освобождение от занятий по причине частых болезней. Заменил друзей на книги, ведь на них моя магия никак не могла повлиять, ведь они хоть немного, но позволяли мне расслабиться и побыть собой, не страшась навязать им что-то и тем самым испортить. Поэтому я лишь изучал, изучал, изучал — в надежде, что когда-нибудь разберусь как приручить магию, а потом...

В один из дней Рафаэль пришел ко мне в комнату с просьбой исказить его память. А я не смог отказать. Возможно, в надежде, что это хоть как-то улучшит наше общение и сгладит мою вину за неосознанную кражу магии, что предназначалась ему, а не мне.

— Ты в своем уме? — Отец был в ярости, когда узнал, что я сделал. — Я же просил не использовать ее, пока не научу тебя.

— Я сам научился. — Цеплять на себя маску безразличия, закупоривая эмоции глубоко внутри, к тому моменту стало уже привычно. — Да и признай, ты не собирался меня учить.

Отец долго молчал, а потом смягчился и вздохнул.

— Послушай, год выдался тяжелый, сам понимаешь. Однако теперь я готов помочь тебе.

Но в этом уже не было никакого смысла. Я самостоятельно смог разобраться, как по потокам магии дотянуться до воспоминаний всех ее прежних владельцев, и даже чувствовал, что когда-то смогу добраться до памяти самого Иргема, но на него пришлось бы потратить куда больше времени и энергии, не говоря уже о необходимых тренировках. Пока я решил ограничиться памятью отца, и этого было вполне достаточно — и для того, чтобы понять, на что способна эта магия, и для того, чтобы выяснить, насколько неосторожно ее использовал он сам.

Теперь я знал, как он искажал память десятков людей ради мамы и собственной выгоды, ради того, чтобы занять пост повыше, как навязывал им нужные эмоции и собственные желания, как не стеснялся использовать магию, чтобы получить все, чего он хотел. За что и поплатился своим зрением. А теперь я вынужден был поддерживать все созданные им искажения, чтобы вся выстроенная на лжи репутация Генри Хоффмана и его семьи не рухнула в одночасье.

Чуть позже, когда я осознал, что не смогу вечно прятаться и рано или поздно должен вернуться к учебе, нам с отцом все же пришлось поговорить. Он, конечно, осудил меня за излишнюю несдержанность, ведь сам он никогда не сталкивался с таким бесконтрольным влиянием на окружающих, но взялся помочь и быстро нашел решение.

— Сделал все как полагается, мистер Хоффман, — сказал Виктор Далстер, протягивая мне коробку с часами. — Блокирует только верхние слои магии. Иллюзии использовать сможете, а все остальное будет прикрыто. Не перекрыто полностью, такое увы, сделать не получится, сильные эмоции все равно смогут просочиться, но неожиданных всплесков происходить не должно. И детекторы не сработают.

Часы помогли. Правда, лишь в какой-то степени. Порой, я по-прежнему ощущал, что влиял на других, но влияние это, как и сказал мистер Далстер, теперь хоть немного, но сдерживалось и прорывалось лишь тогда, когда я сам переставал себя контролировать.

С тех пор все изменилось. Я вернулся к учебе, готовился к поступлению в Л'Эшаль, заново учился общаться с людьми. Правило было лишь одно: никогда никого не подпускать слишком близко.

И как только я позволил себе немного расслабиться, вдохнуть полной грудью и попытаться просто жить — все сразу полетело в пропасть.

Мы сидели на веранде дома Эрдсхолов и допивали вторую бутылку вина. Уже и не вспомню, почему вообще согласился на это. К тому моменту мы с Маркусом общались уже два года и мне казалось, что с ним я мог отлично соблюдать тот самый баланс: получать необходимую социализацию, чтобы не становиться совсем нелюдимым, но при этом всегда общаться довольно отстраненно — лишь по верхам, никогда не переходя к личному. Ему, как и мне, учитывая статус родителей, было не привыкать держать людей на расстоянии, потому мы с самого начала довольно легко сошлись.

Но в тот день его родственники уехали, вторая бутылка вина подошла к концу, и он внезапно решил вывалить на меня все:

Про отца, который его не ценит и приравнивает едва ли не к нииму из-за того, что он унаследовал магию бабушки, про желание оправдать его надежды хоть в чем-то, про вечные ссоры, недовольство, косые взгляды. Про то, как тяжело быть сыном Роберта Эрдсхола, но в то же время им будто бы не являться.

И в этом я его понимал.

Возможно, повлиял алкоголь, а может, я просто посчитал необходимым поделиться чем-то в ответ. Чем-то настолько же важным. Тем, о чем никто и никогда не должен был знать...

Я чувствовал невероятную легкость. Легкость и непомерную радость оттого, что наконец смог с кем-то поделиться тяжелым грузом, упавшим на мои плечи в тот день, когда упала Камилла. Но уже на следующее утро пожалел об этом, потому что Маркус спросил, могу ли я внушить его отцу, что тот им гордится.

Я мог.

Помочь другу, избавить его от страданий, от вечных издевок и насмешек отца, от каждодневных переживаний. Я мог.

Мог, но не стал.

Потому что прекрасно понимал, что за этой просьбой неизбежно последовали бы другие. А регулярное использовании магии восприятия всегда заканчивалось одними и тем же. Слепотой. Основываясь на воспоминаниях прошлых владельцев, я понимал, что мог использовать магию безболезненно достаточно долго. Но из раза в раз, чью бы память я ни смотрел, все неизменно заканчивалось одинаково: они входили во вкус, опирались на нее все чаще, чувствовали собственное превосходство и власть, а потом теряли контроль.

Я отказал Маркусу. И именно тогда он открылся для меня с совершенно новой стороны. Все началось с банальной обиды, а потом переросло в раздражение, сменилось злостью и вытекло в угрозы и шантаж. Я до последнего надеялся, что он остынет, отпустит и забудет, но вместо этого он поставил меня перед выбором: либо я выполняю его просьбу, либо он рассказывает отцу — а значит, и всему совету — о магии восприятия.

Выбор был прост.

Я исказил воспоминания Маркуса. Стер все упоминания магии восприятия, но... возможно, перестарался. Он думал о ней куда чаще, чем я мог предположить, искал доказательства, статьи, изучал старые дневниковые записи очевидцев, потому мне пришлось исказить слишком многое.

И последствия моих действий не заставили себя ждать.

Маркус продолжил общаться со мной, как и прежде. Будто ничего не произошло. А вот я уже не мог. И я отдалился. Никаких больше посиделок, никаких дружеских бесед и уж точно никаких личных тем. Но из коротких разговоров я все же понял, что не все прошло так гладко, как мне бы того хотелось. Маркус подозревал, что с его памятью что-то произошло. Моя причастность к этому успешно затмевалась в его сознании созданным мной же сгустком, не позволяя ему соединить все воедино. Но я переживал. Боялся, что его попытки докопаться до истины смогут приблизить его к разгадке — пошатнут не слишком умело созданные искажения, разрушат все мои старания — и Маркус вспомнит. Чем больше он изучал, тем сильнее разрастался мой страх, заставляя вздрагивать каждый раз, когда он высказывал все новые и новые версии, все ближе подбираясь к истине, и в конце концов я не выдержал. Прикоснулся к нему, чтобы убедиться, что все в порядке, что он точно не вспомнит обо мне и о нашей семье, не сможет раскрыть всем хранимую годами тайну. Но... не смог. Словно что-то блокировало внешнее воздействие, хотя ничего подобного моим часам на Маркусе я не заметил.

Поиски ответа ни к чему меня не привели, и пришлось спросить у отца.

— Титановые пластины, возможно, — сказал он. — На днях, кстати, Роберт Эрдсхол как раз интересовался ими... — Отец задумался и с сомнением посмотрел на меня. — А почему ты спрашиваешь?

— Нашел пару упоминаний. Ничего особенного, лишь научный интерес.

После этого все поутихло. Маркус словно позабыл о своем расследовании и проблемах с памятью, сосредоточившись на учебе и попытках уговорить меня помочь ему с поступлением в Л'Эшаль. По объективным причинам я упорно отказывал, ведь мне казалось, что именно я служил тем самым катализатором, который заставлял стертые воспоминания о магии восприятия вновь шевелиться в его голове. А потому мне следовало держаться от него как можно дальше.

Но тогда я даже не предполагал, что в итоге решу действовать с точностью наоборот.

***

Маркус решил поступать в Абендорм слишком внезапно.

— Встретился на конференции в Лессаре с одним ритуальщиком, — ответил он на мое удивление. — Ему в этом году разрешили вернуться к преподаванию, а он, между прочим, один из лучших. Сам понимаешь, ритуалы — прибыльная штука, вот я и подумал... может, хоть так отец меня зауважает. Кстати, я тут на днях разбирал бумажки в его кабинете и нашел кое-что интересное. Про магию основателей. — Маркус самодовольно улыбнулся и глянул на меня. — Впрочем, неважно, тебе же плевать на мое расследование.

— Совсем не плевать, — ответил я, наверное, излишне напряженно.

— Да просто этот Барри связан с одним дельцем... — От его упоминания, так хорошо сдерживаемые эмоции вспыхнули, и мне потребовалось время, чтобы успокоиться, хотя титан и не позволил бы Маркусу почувствовать. Но часть разговора я все же упустил. — ...вот я и предложил помощь с его проблемой в обмен на одну услугу.

— Какую?

— О, а вот это я не расскажу, — хитро улыбнулся Маркус. — У тебя свои секреты, у меня свои.

И эта фраза изменила все.

«Он знает», — билось в моей голове. Я так отчаянно боялся быть разоблаченным, что этот страх пересилил даже ужас от мысли вновь ступить на территорию Абендорма. Но теперь я уже не мог оставить Маркуса без присмотра. Стоило продолжать играть в дружбу хотя бы для того, чтобы не подставлять не только себя, но и всю семью. Если бы правда о магии восприятия дошла до общественности, и меня, и отца, и маму наверняка арестовали бы и осудили сразу по нескольким статьям.

Так я и попал в академию.

Понять, зачем сюда стремился Маркус оказалось до смешного просто. Он выдал себя в первый же день, когда подсел в столовой к Джейдену. А Джейдена я знал. Возможно, он меня и не вспомнил, но мы пару раз пересекались, когда Рафаэль приглашал меня в Абендорм, дабы проявить хоть какую-то братскую заботу или скорее надоумить пойти наперекор родителям и последовать по его стопам, что в какой-то степени даже увенчалось успехом, ведь я все-таки оказался здесь. Чего я не знал, так это того, что Джейден, как и я, обладал магией одного из основателей. И (судя по не слишком тактично проверенным мной воспоминаниям при первом же рукопожатии) как и я, настрадался из-за этого.

Но зачем именно Маркусу понадобился Джейден, понять я не мог. Впрочем, это довольно быстро отошло на второй план из-за моей заинтересованности убийствами на территории и... события, о котором за последующие недели я успел пожалеть не менее тысячи раз.

Людные места я старался не посещать. В особенности такие плотные скопления, но Маркус утянул нас с Джейденом на ту вечеринку, наверняка в попытке сблизиться с ним. Хотя Джейден, в отличие от меня, не особо противился. Зато Маркус ушел в отрыв.

— Ну а теперь давай начистоту. — Джейден прислонился к стене, пока Маркус умчался отплясывать на центр танцпола. — Что вам двоим от меня нужно?

— Мне — ничего, — заверил я, поглядывая на танцующих и искреннее не понимая их радости. — Разве что обсудить с тобой одну тему. Но не здесь.

— А этому? — Джейден кивнул куда-то в толпу, явно намекая на Маркуса, хоть его уже и невозможно было разобрать среди десятков танцующих.

— Честно говоря, я и сам задаюсь тем же вопросом. Но, думаю, это связано как раз с тем, что я хотел с тобой обсудить.

— Мутные вы какие-то, — хмыкнул Джейден. — Если нужно что-то из кабинета зелий, то так и скажите.

Я натянуто улыбнулся и окинул зал взглядом в поисках выхода, уже прикидывая, как незаметно исчезнуть.

— Как Раф? — внезапно спросил Джейден, посерьезнев.

— Рафаэль? — растерялся я от неожиданной смены темы. — В порядке.

— Мы... общались немного, — пробормотал он, и из-за громкой музыки я едва смог разобрать слова.

— Да. Знаю.

Джейден выглядел напряженным. Или же это мое напряжение из-за слишком душного и тесного помещения, громкой музыки и неприятной атмосферы пробивалось даже сквозь часы. Инстинктивно, я коснулся их, чтобы проверить, на месте ли они.

— Ты это хотел обсудить? — с нажимом спросил Джейден.

— Нет. Не это.

— Тогда что?

На его лице, да и во всем теле, сразу отразилось недовольство, граничащее с заинтересованностью, и я невольно задумался, что еще неплохо сдерживался. Достанься магия восприятия кому-то вроде него, никакие часы бы не помогли. Почти уверен, что не ответь я сейчас — он бы вытряс из меня все прямо здесь. Но место для таких обсуждений было совершенно не подходящее, так что я внимательно посмотрел на Джейдена и как можно спокойнее произнес:

— Твою магию.

Судя по страху, вспыхнувшему во взгляде, он сразу понял, о чем я и, помрачнев, собирался спросить о чем-то еще, но в тот момент возле нас оказался Маркус.

— У-у-ух, вот это наваливают! Давайте к нам, хватит киснуть. Вечеринка перед первым курсом только раз в жизни бывает!

Джейден не слишком радостно усмехнулся, явно не разделяя его мнение, и только сильнее помрачнел, глянув на меня.

— Пойду возьму выпить, — сказал я, все еще планируя скрыться и сбежать подальше от этого шума.

— О, и мне прихвати! — тут же сказал Маркус.

Я разлил пунш по двум стаканам, а потом, подумав, налил и в третий. Чтобы попытаться задобрить Джейдена на случай, если к моему возвращению он не успокоится. Я понимал, что не стоило слишком сильно ему доверять, чтобы не повторять ошибок, совершенных с Маркусом, но в то же время чувствовал в нем некую родственную душу, способную меня понять. Он, как никто иной, знал, насколько опасно и тяжело хранить такую тайну, поэтому мне следовало подобраться к нему как можно ближе, но при этом не подпустить к себе. Выяснить и о магии, и об убийствах, и о мотивах Маркуса, а потом попытаться разобраться, не связано ли все это. Вспомнив, что я совершенно забыл предупредить его о том, что Маркусу не следовало доверять, я поспешил обратно.

— Тебя тут спрашивали, — с довольной улыбкой сказал Маркус, закинув руку мне на плечо. — Кажется, очередной даме нужна рекомендация в Л'Эшаль. Серьезно, Тоби, на твоем месте я бы уже начал с ними спать. Или хотя бы брать деньги за консультацию.

Мой вздох определенно прозвучал куда громче заигравшей медленной песни. Но стоило Маркусу назвать имя девушки и указать на нее в толпе, как мое раздражение сменилось заинтересованностью. Слишком уж она походила на ту девочку, которую я видел в воспоминаниях Джейдена, и к тому же очень напоминала Агнес Уэйланд, которую я находил в памяти отца. И вот она оказалась здесь — словно специально появилась именно ради того, чтобы я смог найти недостающие фрагменты этой истории и разобраться, что именно произошло с Джейденом и зачем он понадобился Маркусу. Возможно, именно она должна была стать ключом к разгадке. Но... нет, не могло все так идеально сложиться.

План возник почти сразу. Я протянул стаканчик Маркусу и на ходу снял часы.

Пригласить на танец — отличный вариант, чтобы дотронуться. Достаточно даже легкого прикосновения, чтобы успеть изучить воспоминания, пробежаться по всей жизни человека, выхватывая только необходимое. Недели, месяцы, годы — все это могло пронестись в моем сознании за считанные секунды.

Я уже делал это прежде, знал, как все будет происходить. Но в этот раз все вышло иначе.

Касание. Одно касание, и меня захлестнуло раньше, чем я того пожелал. Ее воспоминания рвались наружу, жаждали быть обличенными, кричали и молили о спасении. Я тонул не в силах выбраться, задыхался в сосуде, заполненном теперь не кровью, а чужими воспоминаниями, безобразными лоскутами, оставшимися на их месте, искаженными лицами, уродливыми гримасами, страхом и болью. Я не мог пробраться сквозь них, чтобы выбраться к свету.

Тогда я подумал, что эта девушка падала в пропасть. И мне отчаянно захотелось ее спасти.

А дальше — как в тумане.

Ее чувства, ее переживания, ее проблемы — затмили собой все.

***

8 ноября

Утратив зрение, а вместе с ним и магию, я словно потерял не только контроль, но и необходимость в том самом контроле. Возможно, последние три года я только и делал, что пытался контролировать все вокруг, лишь бы уберечь себя от неприятных неожиданностей и боли, которая неизбежно за ними следовала. Но, чем больше я пытался все предугадать, чем сильнее стремился все предопределить, чем упорнее старался всего избежать, тем чаще сталкивался с одной нерушимой истиной — какой бы магией ты не обладал, сколько бы усилий ни прикладывал — ты никогда не сможешь проконтролировать абсолютно все.

Я понял это в тот момент, когда занес нож для удара и вдруг в темных глазах Рейнара отразилось вовсе не мое лицо. А лицо того, кого он с самого начала видел во мне. Своего брата, моего прародителя, основателя магии. Лицо Иргема.

«Все повторяется», — прошептал чей-то голос. И тогда я наконец все осознал.

Сколько раз я ошибался, сколько раз умалчивал, сколько раз скрывал правду. Но каждый раз я искренне верил, что делаю все во благо. Все это время я так отчаянно стремился помочь. Верил, что спасаю ее, но она не нуждалась в спасении.

Потому что все это время в пропасть падал именно я.

Всего за мгновение мир вокруг померк, сменившись набором блеклых очертаний. Я все еще был жив, но ничего не видел. Лишь чувствовал, как магия восприятия покинула мое тело. А следом за ней растворились и все созданные ранее сгустки.

Падение завершилось.

Я упал, утянув за собой всех...

— Опять пытаешься взвалить все на свои плечи?

Я интуитивно обернулся на голос отца, но все равно ничего не смог разглядеть. В камере, где нас держали, свет был слишком ярким, а на очки, которые могли бы хоть немного приглушить боль в глазах, я так и не согласился. Впрочем, блюстители все равно не дали нам времени на сборы.

— Поверь, ты можешь сколько угодно избегать разговоров, но я все равно вижу по твоему лицу, что ты винишь во всем себя.

Я прикрыл глаза рукой, чтобы хоть как-то унять режущее чувство. Молчание и впрямь чересчур затянулось, учитывая, что нас держали здесь уже по меньшей мере несколько часов. Будь мама с нами в одной камере, она точно нашла бы слова поддержки для каждого из нас, но нас разделили, должно быть, решив, что мы с отцом представляем куда большую опасность.

— А ты меня разве не винишь? — спросил я наконец и прижал ладонь к лицу сильнее, чтобы унять дрожь. — За то, что разрушил все, что ты строил годами. За то, что мы оказались здесь.

Отец вздохнул.

— Вина... — Он сделал паузу, будто подбирая слова. — Вина — весьма обманчивое чувство. Она прорастает как из глубоких ран, так и из мелких трещин в душе, порожденных, казалось бы, мимолетной слабостью, а потом тихо и незаметно разрастается до тех пор, пока не заполнит все внутри. Питается нашими сожалениями и бесконечными «если бы...». Мы можем годами нести ее в себе, как будто верим, что, если достаточно страдать — можно что-то исправить. Но случившегося уже не изменить, как бы ты ни старался. Остается только принять последствия и смириться с ними. Или... попытаться исправить то, что в твоих силах.

— Исправить? — слово повисло в воздухе, глупое и нелепое, как и все мои попытки унять дрожь. Я отвел руку от лица и распахнул глаза, которые тут же заслезились от яркого света. — Разве можно что-то исправить теперь? Без магии, без зрения, без...

...нее.

— Тогда попробуй отпустить, — сказал отец, наверняка даже не подозревая, что попал в самую цель. — И сосредоточиться на том, что ты все еще можешь контролировать: твои мысли, твои действия, твои будущие решения. И просто... жить дальше.

Свет погас. Раздался громкий щелчок. Я интуитивно повернул голову к источнику звука, но ничего не смог разобрать.

— Интересно, — сказал отец, и я услышал, как он поднялся. — Очень интересно... Скажи на милость, знал ли кто-то о твоем «очень безопасном месте», куда ты перенес шкатулку?

— Что-то случилось? — напряженно спросил я, подавшись вперед.

Отец ответил не сразу. Он прошел от одной стены к другой, а следом за этим послышался скрип, словно дверь камеры открылась, и отец усмехнулся — слишком радостно, учитывая следующие его слова:

— Думаю, кто-то обесточил город.