Тигрёнок

В базе было тихо. Почти слишком тихо. Время здесь словно замедлилось, но Кэл чувствовал, как его мысли с каждым моментом становились всё более спутанными, словно тот клубок нитей, который невозможно развязать. Он сидел в своём уголке, мрак за окном был густым, почти ощутимым, а туман, накрывший его сознание, становился всё плотнее. Вдруг взгляд его упал на папку, лежащую на столе. Она казалась совершенно обычной, но в этом месте обычное становилось зловещим.

Он вытянул руку, и как только пальцы коснулись папки, что-то в его сознании вдруг щелкнуло. Это ощущение было не новым, но всегда странным — будто кто-то невидимый прошёл по его спине, оставив за собой холодный след. Папка казалась тяжёлой, не столько физически, сколько психологически. Он не знал, что в ней, но знал, что должен открыть её.Скрип бумажных страниц эхом разнесся по комнате. Внутри лежал старый документ, его уголки слегка загнуты, текст слегка выцвел от времени. Но подпись... Подпись была свежей и чёткой, как отпечаток пальца, оставленный на стекле. 

Это было имя — Томас Калмингтон.

Он замер.Откуда он знал это имя? Отца? Нет, его отец был мёртв. Так было всегда. Сколько лет прошло с того момента, как ему сказали, что его отец ушёл из жизни? Кэл не мог вспомнить точно, но те воспоминания, как кусочки выцветшей фотографии, оставались с ним, как нечто далёкое и чуждое. Память словно растворялась в воздухе, а воспоминания о нём были как слабые сигналы, которых не хватает для полной картины.

Томас Калмингтон. Отец.Не веря своим глазам, он перевернул страницу. Сердце резко ухватило его за грудную клетку. Кэл не знал, что он ожидал найти, но точно не это — старый документ с юридической терминологией, фразы о праве, освобождении и делах, которые он не понимал. Его глаза зацепились за фразу, написанную мелким шрифтом, и ему на мгновение показалось, что текст начинает размываться. Он пытался сосредоточиться, но его взгляд уходил в сторону, как бы приглашая его забыться. Голоса в голове стали громче, и чем больше он пытался понять, тем тяжелее становилось дышать.Взгляд скользнул по странице, и тут он увидел — видеозапись.

Она была на маленьком USB-накопителе, который так же странно лежал в папке, как и сам документ. Кэл знал, что должен был посмотреть, но он уже чувствовал, что, возможно, это будет слишком много. Но он не мог остановиться.Он подключил флешку, и на экране появился тусклый, размытый свет. Видео начиналось с того, что камера металась по пустому помещению, пока не остановилась на фигуре, сидящей за столом. Кэл почувствовал, как пространство вокруг него стало неустойчивым. С каждой секундой оно будто расплывалось, как жирные мазки на картине, с которой кто-то сбил краску. И вот — фигура на экране. Он узнал её. Это был его отец. Его лицо. То самое отвратительное, которого Кэл, к счастью, больше никогда не видел.

"Кэл," — голос отца был низким, почти шепотом, как если бы он находился не в комнате, а в другом измерении, где голос теряет свою твёрдость и форму. "Если ты смотришь это, значит, я либо не успел, либо всё было решено другим путём. Я жив. Ты не ошибся. Я жив."Словно удар молнии, мысль о том, что его отец мог быть жив, прорезала его сознание. Кэл почувствовал, как его сердце резко прыгнуло в груди. Он хотел отключить видео, но не мог. Это было не просто любопытство — это было что-то большее. Потребность, как если бы его мозг сам вытягивал его в этот мир, мир, где границы реальности и иллюзии начали размываться.

""Я ошибся. Я ошибся, Кэл, и теперь ты стоишь перед выбором. Ты должен решить, хочешь ли ты вернуться домой, простить меня за всё, что я сделал, или — найти свою собственную правду. Тебе решать, как ты справишься с тем, что я тебе оставляю. Прими это решение, и ты сможешь двигаться дальше. Но знай одно: я был не тем, кто ты думаешь, я был кем-то другим. Ты должен быть сильным. Я не могу быть твоим спасением. Ты должен понять, Кэл. Я не могу быть твоим отцом. Я был кем-то другим, и это уже не имеет значения. Но ты, ты должен понять, что выбор... твой."

Экран вдруг резко замигал, и Кэл на долю секунды увидел, как фигура на экране становится размытым силуэтом. Линии лица отца начали плыть, превращаясь в череду звуков, которые его сознание не могло связать в одно целое. Это не было нормальным видео. Это было нечто большее, как сознание, проникающее через экран."Тебе решать, что ты будешь делать. Возвращаться или продолжать... Но помни одно — ты сам создаёшь свою реальность. Я не могу быть твоим спасением."Вдруг экран затмился. И снова тишина.

Но тут что-то резко щёлкнуло в голове Кэла, и пространство вокруг него снова начало меняться. Стены как будто поблекли, а воздух стал вязким, словно его втягивала тёмная бездна. Он видел себя в старом монастыре, один, бегущий по коридорам, спотыкающийся, ощущая на себе взгляд, который не должен был быть там. Он знал, что это не просто память, не просто кошмар."Я не могу вернуться," — прошептал он, почти не осознавая, что говорит вслух.

Дорога начиналась на рассвете. Скалы, словно выдохшиеся титаны, лежали вокруг базы в молчании, обагрённые первой синью света. Кэл стоял на краю горной площадки, где гравий хрустел под подошвами, и смотрел вниз — в сторону долины, куда вела старая, пыльная тропа, а дальше — серпантин, что уходил в сторону автострады.Спуск был медленным, но несложным — знакомым. Кэл шагал, не оглядываясь. Вокруг просыпались птицы, обрывки тумана цеплялись за камни, а влажный воздух пах хвоей, пеплом и чем-то металлическим — как будто гора хранила в себе старые шрамы. Он не знал, сколько часов прошло — время тянулось, как резина, перемешанное с воспоминаниями и предчувствиями.У подножия горы начиналась просёлочная дорога, некогда заасфальтированная, теперь — разбитая и рваная. Гравий сменился пылью, пыль — горячим камнем. Несколько раз проезжали фуры, осыпая его мелкими камнями. Водители не смотрели — как будто не замечали его вовсе.

Затем — заправка. Одинокая, с ржавой вывеской, где он пересел в междугородний автобус. Водитель даже не смотрел в его сторону, просто кивнул подбородком вглубь салона. Кэл прошёл внутрь — запах мокрой ткани, солярки и дешёвого дезинфектора ударил в нос. Всего четыре пассажира. Один читал газету. Один спал. Один — смотрел в окно. И один — смотрел в себя.Он сел у окна, в последний ряд. Сразу понял: здесь не скроешься от себя. Не спрячешься за пейзаж. Дорога петляла между скал и холмов, спускаясь в долину. Горы отступали, но не исчезали — просто становились частью заднего фона.Каждая тряска автобуса вызывала в теле болезненный отклик. Он чувствовал, как с каждым поворотом автобуса в нём шевелится нечто старое — будто память дышала под кожей. И всё сильнее — со стуком колёс — разрасталась тревога, липкая, как плёнка по глазам.Ландшафт становился жёстче, резче — будто сам мир терял краски. Заброшенные заправки, выцветшие рекламные щиты, поля, вытоптанные ветром. Он узнал эту дорогу. Узнал всё — но чувствовал себя здесь чужим. Как будто кто-то другой жил этой жизнью.В какой-то момент автобус качнуло — резко. И голос водителя через хриплый динамик объявил:— До города осталось пятнадцать минут.В этот момент в ушах у Кэла снова раздался шёпот. Рваный, как оборванная кассета:«Ты думал, всё закончилось? Ты думал, убежал?»Он зажал уши, но звуки исходили изнутри.

Ему хотелось выскочить. Закричать. Или вернуться назад. Но автобус неумолимо приближался к городу — тому самому, из детства. Тому самому, в котором отец оставил свою последнюю ловушку.

И вот, серые дома. Витрины. Остановка. Табличка с названием города.

Автобус дёрнулся и остановился.

Добро пожаловать домой.

Автобус остановился с коротким, пронзительным свистом тормозов. Кэл почувствовал, как вибрация под его ногами гаснет. Он не двигался. За окном было серо: улицы города, с которыми у него ассоциировалась каждая царапина на теле, каждая затаённая паника в голосе. Он видел облупленные стены зданий, скрипящие вывески, влажный тротуар — и всё это было на удивление... знакомым.

Он вышел, стараясь не смотреть никому в глаза. Его рюкзак давил на плечо, как якорь. Кажется, даже городская пыль пахла всё тем же — смесью мокрого бетона и дешёвого сигаретного дыма, которым вечно провоняли руки отца. Город не изменился. Или изменился он сам?

Он свернул на боковую улицу. Вдалеке — тот самый магазин, у которого отец впервые бросил его одного, "чтобы он научился стоять на своих ногах". Кэлу тогда было восемь.

С каждым шагом мысли начинали медленно спутываться.

Он вдруг стал замечать странности в прохожих:

— у одного мужчины были слишком пустые глаза;

— у женщины — лицо, которое менялось, будто пластичное, когда он моргнул;

— ребёнок на углу вдруг замер и пристально посмотрел на него.

Кэл остановился. Шепот...

Словно кто-то говорил его имя, едва слышно, на грани слуха. Он оглянулся. Никого. Но шепот был внутри. Он был не один. Он вдруг резко вдохнул — тот же самый голос, что преследовал его в монастыре. Шаг. Тротуар — будто скользкий. Шаг. Ему показалось, что он наступает не по плитке, а по тряпичным, влажным ступеням подземелья. Он закрыл глаза — и на секунду оказался снова в коридоре монастыря, бегущим от силуэта. Открыл. Перед ним — дверной проём.

Дом милый дом.