Глава 2
Каюсь, я несколько погорячился насчет моих синяков. Да и смешно сравнивать пару пятнышек с кровавой кашей, которое раньше говорило, кушало и о чем-то мечтало.
На широкой кровати, застеленной белоснежной простыней, лежало неподвижное тело. Русые волосы девушки испачкались кровью, которая стекала густыми каплями. Оцепеневшая рука, видимо вмиг страдальческой агонии хотела дотянуться до телефона, опустилась, касаясь бледными кончиками пальцев пола. Карие глаза стали стеклянными. Они больше никогда не увидят мир. Челюсть была вывихнута и неестественно раскрыта так, что язык висевший снаружи обсох корочкой, а по зубам расселись мухи. Но больше меня удивило, когда часть мозгов покатилась по паркету, потому что труп качнулся, из-за веса, и упал на пол. Запашок, скажу я вам, разносился отвратный.
В комнатах, даже в крошечной гостиной, проскальзывало ощущение безысходности и тоски, будто хозяйка отчаянно пыталась скрывать под незримой вуалью порядка, чистоты и внутреннего равновесия всё угнетающее одиночество, неопрятность и грязь: одежда кое-как запихала в шкафы, верхняя валялась у входа, повсюду прогрессирующая плесень, прикрытая едва приклеенными обоями.
Через окно метнулась фигура Даниэля— он обменялся парой фраз с коллегами и зашел в дом, где покоился холодный ужас и зверская жестокость.
— Ты чего ж стоишь как вкопанный?
— Вот чертовщина,— буркнул я и уселся на кресло у рабочего стола. —- Пожалел, что вообще согласился прийти с тобой...Подожди-ка
Вдруг я заметил оторванный листок, сложенный на двое, возле меня. Казалось, его специально так спрятали на видном месте, чтобы сразу нашли. Бумага была дешевой и сероватой, на ощупь шероховатая с маленькими крупицами мусора и мелких волос, а краешки испачканы засохшей кровью.
Даниэль, не взглянув на труп, схватил у меня улику.
— А может, это ее? — сказал я.
Он нахмурился.
— Иногда в процессе преступного деяния маньяки оставляют индивидуальный след, словно художник взмахивает кисточкой ради конечного штриха в безупречном шедевре, — он раскрыл бумагу и фыркнул. — Да, я был прав. Нам стишок оставили.
«Кормлю своего гения отчаянием —
Не потешит его окольный путь,
Лишь сладость крови смешана с раскаянием,
Оно щекочет мою грудь».
— Буквы прописаны неаккуратно, местами неразборчиво, вероятно, автор нарочно хотел запутать читателя, — продолжил Даниэль после недолгого молчания. —- Но, если внимательно приглядется, то становится ясно, что человек торопился, дабы быстрее сбежать. Гений? Раскаяние? Кого имел в виду создатель «произведения»?
Когда он начинает умничать, его пробивает приступы лихорадочного занудства. Поэтому я хотел, чтобы он быстрее закончил.
— Отнюдь не похоже на него...Но почерк...
Даниэль, чей слух мало-помалу привык к моим сжатым и приглушенной речи, кивнул в ответ.
— Почерк?
— Это его почерк, Даниэль. И я тебя уверяю, я не сошел с ума.
Даниэль попросил меня исчезнуть на некоторое время, чтобы он смог полностью углубиться в свою работу, однако от меня избавиться не так просто. А в особенности, когда я желаю получить то, что хочу.
— По нашим сведениям, умершую зовут Элизабет Бёркфест, ей двадцать один год. Родителей нет в живых, однако есть брат — Джордж Бёркфест.
В участке нам рассказали про постановления судмедэкспертов: девушка пролежала в доме целых семь часов, а труп нашла лучшая подруга — Саша Линкольн.
— Надо допросить Сашу, к тому же мне нужен контактный телефон Джорджа Бёркфеста, — заявил Даниэль, тщательно рассматривая фотографии Элизабет.
Я стоял позади него и увидел, что на одном снимке крошка Лиззи (возможно, так называла ее мама) радовалась клубничному пирогу, приготовленному в честь ее шестилетия. Рядом с ней ярко улыбался мальчишка, держа в руках гигантский для этих худых рук подарок, обернутый в глянцевую розовую бумагу. Задний фон тоже отличался необычайной красотой: чистое голубое небо, деревья окрасили картинку малахитовым цветом, и отец скорчил смешную рожу. Эта семейная суматоха облучала всё вокруг теплыми и мягкими оттенками, несмотря на то, что эту вещь со своей историей нашли в мусорной корзинке.
Даниэль обмяк на стуле. Он продолжал смотреть на снимок, чей глянец подрагивал в рябью. Темные, взбалтывающие от неровного движения мысли, обволокли его и унесли туда, где мой голос терялся среди пучины.
— Эй, ты чего?
Наконец Даниэль проснулся.
— Я в порядке, — он напрягся струной и расправил плечи. — Просто навсего устал, и ничего больше.
На следующее утро Даниэль допросил брата и подругу Элизабет. Вели они себя обычно, без намека на то, что причастны к убийству. По крайней мере я ничего подозрительного не увидел.
— В последнее время я не особо ладил с сестрой, — говорил Джордж. — Она часто выпивала, у нее была депрессия, думаю.
— Думаете?
— Ну-у-у, детектив, Элли стала закрытой после смерти матери. Я... извините, — мужчина скорбно закрыл лицо руками, пряча накатившие эмоции.
Джордж Бёркфест — точная копия сестры: те же янтарные глаза, острые скулы, русые волосы — только живой и без расколотой, как орешек, головы. Он — единственный родной человек — не смог помочь Элизабет, это ставило в ступор.
— Она видела весь мир как серую массу, жила в своем сказочном мире, не испытывала ни к кому ничего, больше не смеялась, — сквозь горючие слезы продолжает Джордж.
Печально осознавать, что ты жил счастливо, но один щелчок судьбы изменил ход событий, и ты стоишь здесь, на пустой дождливой улице, кричишь кому-то в пустоту, хотя тебя не слышат.
— Мне жаль, — в голосе Даниэля проявлялись нотки обеспокоенности и грусти.
Он перевел взгляд на пол от странного смущения. А я не знал, что и сказать.
Схожие показания дала Саша Линкольн, да отличались они тем, что девушка нашла мертвую подругу в совершенно нелепой ситуации: заползла к ней домой для того, чтобы радостными возгласами устроить сюрприз, однако при виде мертвой Элизабет задуманное перешло в истошные крики.