Глава 3
Перед тем как зайти домой, нас задержала Лиен — соседка с воспаленным артритом и с особой формой старческого любопытства. Она докучала вопросами Даниэля, перескакивая с одной темой на другую, будто бы скрасит свое одиночество, если узнает нравится ли сегодняшняя погода ему.
Я ее ненавидел. Даниэль тоже.
— А правда, что нашли мертвую девушку в районе недалеко от нас? — сказала Лиен, опершись на трость.
Ее хрупкие плечи, обтянутые ажурным укороченным кардиганом, согнулись еще сильнее от октябрьского ветра. Длинные ожерелья, которые висели на ее шее, точно веревочками, бряцали. Но удивительно, как ни один серый локон не шелохнулся и прическа —- короткая, с забавными завитушками — сохранилась. Она лишь поправила подол своего цветастого платья и кинула взгляд на Даниэля.
— Правда, хотя как обычно наши журналисты все преувеличили, —- сказал он и, стоя полубоком, сжал дверную ручку.
— Почему ты так думаешь?
Даниэль прокашлял.
— Извините, миссис Томпсон. Я бы обсудил с вами это, но меня ждет куча работы.
В ответ она задумалась и, улыбнувшись, закивала головой.
Зайдя внутрь, Даниэль сразу же кинул куртку в сторону и побежал к ноутбуку. До самого вечера он допрашивал одногруппников, преподавателей и директора колледжа, где училась Элизабет Бёркфест. Показания были не самыми хорошими: девушка месяц не ходила на занятия, избегала звонков от администрации учебного заведения, была на грани отчисления.
Я закрыл дверь и шел за ним, размеренным шагом, перескакивая через кучи одежды - часть декора, которое появляется время от времени, а затем одним днем исчезает. Здесь прижилась вонь терпкого одиночества.
В тесной кухне царил беспорядок: дешевые тарелки в стиле минимализма, купленные в ближайшем магазине, полупустые банки с зеленым чаем и растворимым кофе, никаких полотенец и натюрмортов. Уродливая пластмассовая кухонная мебель издавала противное кряхтение и устало скрипела. Окна казались матированные из-за белого налета, который появился благодаря хмурой и дождливой погодой Болест-Вилла. Грех жаловаться!
— Присосалась, как пиявка. И каждый день одно и тоже! —- я, прислонившись к стенке, уткнул руки в бока. Даниэль сидел за столом и клацал мышью. — И еще улыбчива, Страшно. Сколько в ней доброжелательности то?
— Нет.
— Что?
Даниэль обернулся. На его губах блеснула усмешка.
— Вопрос не в том сколько в ней доброжелательности, а в том, сколько она его сохранила, чтобы поделиться ею перед тем, как умрет. Чтобы о ней замолвили, как о хорошем человеке.
— Зачем?
Он вернулся к ноутбуку и на мгновение уставился на пустую строчку поисковика.
— Она доставила много проблем невинным людям.
Экран ноутбука отобразил фотографии, найденные на официальном сайте колледжа. Студенты, точно сборище муравьев, расселись в лекционном зале и среди них, всё ещё не испорченная судьбоносными тяготами и потерянностью, скучала Элизабет.
Пока Даниэль пытался найти зацепки, то я принялся метать круги в гостиной. Здесь неприятно пахло недоеденным фаст-фудом, недопитой газировкой из стаканчиков и вдобавок ко всему удушающим запахом освежителей воздуха, которые вовсе не скрашивали картину опустошенности вокруг.
Я плыл над ковром, не касаясь жесткого ворса, и за облезлой спинкой дивана приметил пару коробок. Крышка на них висела набекрень, а по краям болталась грязная лента скотча. Сбоку размашистым почерком была оставлена надпись "семья".
Я оглянулся в сторону кухни, где из проема падал тусклый свет, и навострил уши. Уловил лишь бормотание Даниэля и ненавязчивое стучание клавиш.
Я медленно присел на колени. Отложил крышку в сторону, убрал бумажную стружку, которая служила чем-то вроде защиты и откопал медную статуэтку в высоту пять дюймов и шириной не больше двух. После недолгих размышлений, я понял, что это Мидзару - обезьянка, закрывающая лапами глаза. Она красиво отливалась позолотой и несмотря на то, что сделана из чистого и тяжелого металла, то на ощупь казалась субтильной. Потом я достал из коробки круглую жестяную банку с неглубокой вмятиной на дне.
Пальцы мои совсем окостенели, фаланги сжаты будто маленькими прутьями и резким движением я совершил глупую ошибку — находка соскользнула у меня из рук и выпала с пронзительным грохотом. Я пытался быстро собрать содержимое - несметное число старых снимков.
От волнения проклятые стежки натирали кожу губ, разбредив зажившие ранки. По чахлым, серо-голубым венам начал пульсировать холод, и я почувствовал как от страха набухает мое сердце.
И оно чуть ли не взорвалось, когда позади раздался голос Даниэля.
— Что ты делаешь?
Мысли закрутились вихрем, а воображение не поддавалось и ничем не помогло мне придумать жалкую отмазку.
— Прости, я... —- было начались извинения, но Даниэль перебил.
Он увидел зажатый в моей руке фотографию.
— Старина "kodak", единственное, что осталось от отца. Да и от прежней жизни.
Я был неподвижен, как истукан и задал лишь один вопрос "Что?".
Тогда уловив мое недоумение, Даниэль вытащил из другой коробки фотоаппарат.
— Когда наступало время зимних праздников, у нас была маленькая традиция, — начал он. — Ровно в полночь мы собирались всей семьей и запечатлевали, как говорила мама, "момент радости". Но она не любила, когда я игрался с фотоаппаратом и давала его лишь для школьных работ. Но она никогда не узнает, что я брал его втихаря и щелкал до последней пленки. А у тебя было нечто подобное?
— Я ничего не помню...
Даниэль не дернулся с места, пока не зазвонил телефон в кармане. Он аккуратно передал мне памятную реликвию и отошел, чтобы поговорить.
Наконец я со спокойной душой рассмотрел снимок, который уже сжался в гармошку. На ней был мужчина в полицейской форме. Под густой щеточкой усов проглядывалась выученная улыбка. Глаза маленькие, белки слились с темными зрачками и не читалось в них какой-либо эмоции, кроме суровости. Точно бездушная кукла.
От его вида мое сердце застучало сильнее.