Глава 1
Когда я захотел отсюда выбраться, меня освежевали, как поганую скотину, закололи, а выпавшие потроха из брюха обмотали вокруг моей шеи. Ног не чувствовал. Одна рука, левую вроде, он по локоть изрезал, другую ослабил, затягивая жгутами.
Я был изможден. Отчего он называл меня доходягой, кожей да кости, живым трупом. Однажды мое терпение совсем иссякло, ибо подстрекательства стали грубее и навязчивее.
Ему это не понравилось. Определенно не понравилось.
Он протянул мне нитку с изогнутой иглой, точно противный коготь, и приказным тоном велел зашить мой рот. Сколько бы я не артачился, не умолял — мои тонкие губы были стянуты толстыми стежками. Неощутимый и пространственный страх обволок мое сознание и командовал жестко "Не смотри, закрой уши, молчи". Только третью заповедь пришлось нарушить - в тот же день найдя ножницы, я срезал пару швов и мог только тихо шептать. Хотя слова исходили приплюснутые и неразличимые.
Но меня нашли и я чудом спасся. Он нашел меня.
В очередной день непривычного бабьего лета в конце октября, когда листья кружат на ветру, дожди раз за разом идут, а птицы гогочут прощальные песни, Даниэль сидел в машине, разглядывая каждого идущего по насущным делам прохожего. Занятие мне, если признаться, чертовски не нравилось. Итак мои засохшие белки глаз уставали засиживаться по несколько часов в машине. Но особенно меня раздражало как Даниэль причмокивал языком. Бесстрастное щелканье игралось на моих нервах, но я ничего не мог поделать.
Мне велено молчать.
На улице бегали люди, точно муравьи, трепетно готовились к последней возможности отпраздновать Проклятый вечер со стаканом крепкого алкоголя, пока раскиданный мусор за собой пыль, словно перекати-поле, и окутывал зловонием кривые переулки. На деревьях висели рваные бумажные гирлянды, которые облюбовали голуби для своих гнезд. А деревья ведь городской символ, издавна приобревший корочку неформального смысла — стойкость, развитие и, самое главное, единство. Ни одно не сходилось с реальностью. По крайней мере на сегодня.
Глядя на жителей, я осознавал, что красочное полотно безобразно пачкалось черными пятнами реальности, которые с течением нового года уродовали Болест-Вилл. Это маленький город со своими большими особенностями.
Сенсорный телефон Даниэля лежал разбитым экраном вниз, рядом со мной. Звонков и сообщений нет — он не желал проводить время в социальных сетях, окунаться в сайты с последними сплетнями о мировых звездах или как вкопанный глазеть на сумасшедшие эксперименты скучающих по жизни людей. "У меня нет времени" — твердил он, каждый раз когда смотрел на себя зеркало.
Я знал, что это ложь.
Мнимое тщеславие Даниэля всегда распадалось на части, когда он вместе с ругательствами брызгал слюнями. Я их вытирал, сжимая в нетвердой ладони салфетку, и опять по новой.
— Хорошо, что камеры существуют, потому что Гарри-тупица! — говорил он.
— То-то же, тупица, — соглашался я.
В такие моменты меня всегда смешило его недовольная рожа — выглядел точно пятилетний ребенок — надутые щеки да мокрые глазища. Но порой он смолкал и вперился взором в одну точку. А прикрытая тихая ярость углубляла накатившую тишину. Это ненароком пугало.
Я проверил часы. Ровно без пятнадцати десять. Даниэль, теперь уже прислонившись к рулю всем телом, нервно постукивал по ребристой оплетке.
— И где же она?
На вопрос я не ответил, потому что ответ сам пришел — хозяйка цветочного магазинчика с безвкусным названием "Лепестки счастья" прошла мимо нашей машины. Одета в изумрудное платье и кирпичного цвета длинную куртку.
Даниэль услышал мои мысли.
— До чего ж красива.
Он откинулся на спинку сидения и вздохнул. Пару попыток с ней заговорить оборвалось неудачей. Либо ему мешала несвойственная, откуда-то свалившаяся растерянность, то ли легкая небритость, то ли не те штаны, футболка, да в целом не тот день. Приободрить его — все равно, что говорить с глухим человеком. И при этом, не его рот кровоточит каждый раз, когда ты пытаешься сказать жалкое словечко.
Телефон завибрировал. Даниэль взял трубку и, услышав охрипший голос старины полицейского, включил громкую связь. Нашли труп неподалеку от центра города, в спальном районе, где внезапный шорох ненароком пугал соседей.
— Попридержите ее до моего приезда, — сухо обозначил Даниэль. — Скоро буду. — и сбросил звонок перед тем, как старикан ответил.
— Подожди, так ты то же самое сказал, когда меня нашли? — сказал я, взглянув на него. — Вот почему меня оставили гнить...
На моем восковом лице не дернулась ни одна мышца, которая подсказала бы мое недовольство. Брови застыли на переносице, изогнувшись гусеницей, а пожелтевшая кожа местами оторвалось шелухой, как у лука. Кроме того — я это заметил лишь недавно - на шее расползались красно-бурые пятна, местами синеватые. Они напоминали синяки. Даже глаза, пусть затуманенные смертью, не могли что-то передать.
— Я думал, мы друзья, — раздался сухой шепот.
Даниэль усмехнулся.
— Так держать, Стэнли, — сказал он, уловив смысл моих слов, и вставил ключ в замок зажигания. — Вечно ты выискиваешь нехорошее.
"Конечно", — подумал я, уже смирившись со своей судьбой. — "Живой мертвого не поймет".