Молчание |+18

Марселла О'Кеннет

Миссис Сибил О'Кеннет... Пусть мы и не были знакомы, но я много слышала о ней. По большей степени говорила тетя Анита – жена брата моего отца. Когда я проводила каникулы у них в поместье, она часто показывала мне портреты или семейные фотографии, на которых всегда участвовала эта женщина. Вот она катала маленького Нилана на лошади; на каких-то они были в Диснейленде или просто ходили вместе в кино на премьеры мультфильмов.

Однажды, в тайне от родителей, Анита хотела познакомить меня с ней, но дядя Юджин запретил. Он не хотел ссориться с братом, а это обязательно повлекло бы за собой неприятности. Папа не жаловал свою мать.

Мне всегда было интересно, каково это иметь бабушку?

Да, она слала открытки на каждый мой День Рождения, следила за моими постами в социальных сетях, присылала подарки через Нилана или его мать, но рядом никогда не была. В детстве, совсем малышкой, я недоумевала, почему? Я не могла представить, как можно так поступить с собственной мамочкой, ведь свою я любила больше всего на свете. Однако, с возрастом мы начинаем осознавать, что не так все просто.

Есть боль, которую могут причинить только близкие люди. И эту боль невозможно простить. Ни через месяцы. Ни через годы... Ни через двадцать пять лет.

И вот сейчас она стояла передо мной. В том самом доме, где даже разговоры о ней не жаловали. Вся такая статная, в дорогом атласном платье с жемчужным ожерельем, как ожившая реликвия из 50-х, а я попросту не понимала, что я чувствовала к ней? Это было сложно описать. Скорее удивление, смешанное с интересом – слишком рано для любви и далеко до безразличия.

Наверное, мне бы хотелось узнать Сибил.

Подумать только, бабушка приехала в Америку за тысячи миль от Ирландии. Чтобы что? Сказать: «Привет»? Попросить прощения?

Обалдеть.

Я потеряла дар речи. Не зная, что и сказать, я просто пристально смотрела на нее, как на оживший экспонат в музее. Снова и снова, с каждый разом отмечая, что ее картинка отличается от реальности.

В жизни Сибил выглядела куда старше. Если моему отцу было за пятьдесят, то ей, наверняка, уже больше семидесяти. Ее карие глаза и темные волосы потускнели от возраста, кожа кое-где покрылась желтыми пятнами, но назвать Сибил «старухой» язык бы не повернулся. Она все еще хранила остатки той былой красоты, которая украшала ее портреты в поместье.

Должно быть, мальчики – ее сыновья – пошли в своих отцов. Я не могла заметить между ними с матерью сходства.

— Знаю, много воды утекло, — замялась женщина. — Но, я бы хотела узнать тебя поближе, Марселла.

Она шагнула ко мне – небольшие каблуки на ее туфлях отдались громким эхом. Не знаю почему, но я отступила, в растерянности оглядываясь на отца. Папа едва сдерживал злость; сейчас даже взгляды матери не могли его усмирить. Мистер О'Кеннет покраснел, сосуды на его шее набрались кровью, а глаза... Боже, они стали такими ледяными.

Озноб холодной испариной покрыл мою спину.

Ей не были здесь рады. Неожиданно, мне стало жаль эту даму. Должно быть, это невыносимо: знать о ненависти своего ребенка и упустить слишком много времени, чтобы все исправить.

Жизнь преподала ей жестокий урок.

— Может, мы сядем за стол, поужинаем и поговорим? — предложила мама и улыбнулась. — Марселла пришла со школы и, наверняка, голодна? Правда, дорогая?

Она бросила на меня предостерегающий взгляд. Я заторможенно кивнула. Это было так странно. Обычно в нашем доме не стихали разговоры, а сейчас обстановка накалилась настолько, что каждый боялся сделать и вздох. Казалось, гостиную накачали газом и малейшее движение – вспышка искры, из-за которой все здесь взлетит на воздух.

Я не могла отделаться от чувства дискомфорта.

— Ну, уж нет! — рявкнул отец. От неожиданности я вздрогнула и оступилась. — Я не позволю этого! Для чего вы приехали сюда, мама? Мне казалось, тогда я дал ясно понять, что моя семья... — папа поперхнулся и оттянул ворот рубашки – он до сих пор был одет в офисный смокинг без галстука. — Моя семья вас не касается, Сибил!

— Дезмонд, — покачала женщина головой. — Я всего лишь хотела увидеть внучку. Впервые за девятнадцать лет. Неужели, я не заслужила хотя бы этого?

При виде слез в ее глазах мое сердце сжалось. Пусть мы и не были близки, но меня тянуло к ней будто нас связывала неразрывная кровная нить. В конце концов, она была моей родной бабушкой. Единственной, ведь никого из родителей матери в живых не осталось.

Интересно, что между ними произошло в тот период, еще до моего рождения?

— Увидеть внучку? — отец запрокинул голову и фальшиво рассмеялся. — То есть дочку Терезы? Ты забыла каким дерьмом поливала мою жену? Ты забыла тот цирк, который ты устроила на глазах у всей семьи?! Ты забыла, как посмела оскорбить мою жену?! И сейчас ты просишь увидеть внучку?! Да ты издеваешься?

Поливала дерьмом? Цирк? Оскорбила?

Эти слова протаранили мои барабанные перепонки, словно автомобиль на полной скорости. Судя по всему, она не была рада выбору моего отца?

Она не была рада моей матери.

Неожиданно во мне начал просыпаться гнев – кончики пальцев заныли, и я поспешила стиснуть кулаки. Уже по-новому глянув на Сибил, я невольно посмотрела на себя и принялась сравнивать нас.

Мы были совершенно разными. В отличие от нее, мои джинсы и укороченная кофта смотрелись слишком по-американски и... так вульгарно. Красные губы против ее бежевого блеска, яркие ногти против ее французского маникюра – Сибил выглядела как Королева Елизавета. Утонченная, возвышенная, искусственная. Гребанная винтажная кукла, которую забыли в старом чулане.

Представляю, как она могла называть мою мамочку.

Больше не испытывая к ней жалости, я расправила плечи и вскинула подбородок. Только когда мои тапочки начали шуршать по ковру, я поняла, что невольно отступала в сторону отца. Я не хотела, чтобы он чувствовал себя одиноким, как было в его детстве.

— Простите миссис Сибил, но думаю, у нас не получится поговорить, — прочистила я горло. — Вы правы, слишком много воды утекло. Не думаю, что это хорошая идея...

— Марселла, — после маминого оклика я замолчала.

Я переглянулась с матерью, но они лишь устало выдохнула и прикрыла глаза. Было видно, что вся эта ситуация доставляла ей удовольствия не больше, чем отцу. То, как она пренебрежительно кривилась, стараясь лишний раз не смотреть на Сибил, было красноречивее любых других слов.

Тогда почему она на ее стороне?

— Нет, моя дочь выразила свое мнение, — сквозь зубы процедил отец. Он вышел вперед, задвинув меня за спину, и кивнул своей матери: — Тебе лучше уйти, Сибил. Я распоряжусь, и ты вылетишь частным рейсом в Ирландию. Это последнее, что я сделаю для тебя.

По щекам миссис О'Кеннет потекли слезы. Она опустила голову; ее подбородок и плечи задрожали так, словно ей физически было больно. Женщина прошла еще немного и присела в белое кресло в центре лобби. Ее длинная черная юбка заструилась по ногам и опала на пол.

Сердце кольнуло. Я уже была не так уверена в своих словах.

Мама отошла к столовой стойке – на ней располагалась чаша с фруктами и конфетами – налила из графина в стакан воды и протянула его Сибил. Та вытянула сухую, обтянутую пергаментной кожей руку и приняла его.

— Дезмонд, хватит... — тихо прошептала родительница. — Давай просто выслушаем ее, ладно? Прошу, не повторяй моих ошибок. Она твоя мать. Двадцать пять лет и так сильно наказали ее.

— Тереза? — удивленно выпалил папа. Он отвернул полы пиджака и засунул руки в карманы брюк. — Ты первая должна вышвыривать ее из нашего дома! Нет! С меня довольно!

Отец развернулся, тронул меня за руку и подтолкнул к лестнице на второй этаж.

— Марселла, иди в свою комнату.

Я сглотнула. Мне сразу же хотелось воспротивиться – я не любила, когда мне указывали – но эта ситуация явно была неподходящей, для того чтобы показывать свой характер. Все еще глядя на бабушку, я начала отступать спиной к изножью.

— Марселла останется! — повысила голос мама.

Ее глаза загорелись от злости. В эту минуту за окном полыхнула молния, а за ней пронесся оглушительный раскат грома. Синяя вспышка заполнила собой всю гостиную, что еще больше предало маме дьявольского вида. Обычно в таком состоянии она принималась крушить посуду в столовой или вызывала отца на дуэль в додзе, где пыталась проткнуть его рапирой.

Прежние их ссоры таковыми не являлись – как и у нас с Аластром это было прелюдией – но сейчас...

Похоже, бабушка, сама того не желая, все равно стала яблоком раздора.

— Марселла, не будет говорить с Сибил, — отрезал отец.

Марселла! Марселла! Марселла!

Как же они достали!

Я уже открыла рот, чтобы возразить им обоим, но меня прервал неожиданный тихий голос. Все взгляды мигом обратились на бабушку. Она сделала небольшой глоток воды и, обнимая стакан двумя руками, горько прошептала:

— Мне следовало раньше попросить у вас прощения. Еще тогда, когда я стояла в холле перед окном и смотрела, как ты сынок, — папу передернуло, словно она прыснула в него ядом, — навсегда отдаляешься от меня. Мне стоило раньше рассказать тебе о Дэрине или вообще отдать ему на воспитание. Мне не стоило позволять Эрнесту отыгрываться на тебе за мои грехи. Мне не стоило обижать Терезу. Я...

Сибил разрыдалась. Она поставила стакан на журнальный столик и прикрыла лицо двумя руками. Я сглотнула, но это не помогло избавиться от кома в горле. Все мое сознание сейчас поглотило желание приблизиться к ней, обнять и как-то утешить. Я напряглась так сильно, что мышцы загудели; в груди перевернулось от жалости к ней.

— Простите меня. Прости меня, Дезмонд. Прости, Тереза, — бабушка вытерла щеки рукавом платья и подняла голову, находя взглядом меня. — О, Марси... Моя милая внучка. Прости, что меня не было рядом. Это я виновата. Я виновата в том, что не подержала тебя на руках совсем кроху. Я виновата в том, что не слышала твои первые слова. Я знаю, что уже слишком поздно. Мне не место в вашей жизни, но я не хочу умирать с мыслью о том, что семья моего родного сына меня ненавидит.

Ее грудная клетка рвано подскакивала и опадала настолько буйно, словно она задыхалась. Подобное я видела у Шеррил во время приступов астмы, они ее тоже мучили?

Поднявшись, Сибил по очереди глянула на маму, потом на моего отца. Когда она встретилась с ним взглядом, ее лицо перекосило и по щекам вновь полились крупные слезы.

— Ты так похож на Дэрина, — ее слова было трудно разобрать из-за частых всхлипов. — Боже, будто он предо мной стоит. Может, это утешит тебя сынок, но я до сих пор люблю твоего отца. Не было и дня, чтобы я не вспоминала его, не вспоминала то счастье, когда я забеременела тобой, — бабушка, шатаясь, начала приближаться. От моего взгляда не ускользнуло, как папа отшатнулся назад и продолжил отступать. — Я никогда тебе этого не говорила, Дезмонд, но я...

— Ты опоздала с этими словами на пятьдесят пять лет, Сибил, — голос отца дрогнул.

Так и не дав ей поблажку, он развернулся и бросился в сторону лестницы, обогнул ее и прошел дальше в свой кабинет. Я неотрывно проследила за его широкой спиной. Впервые, мой отец позволил себе подобное. Впервые, я увидела отца таким одновременно храбрым и сломленным. Сильный, взрослый мужчина сейчас на мгновение превратился в покинутого одинокого мальчишку.

Я впилась зубами в нижнюю губу. Жжение в глазах отошло на второй план, когда из укуса начала сочиться кровь.

Мне было больно видеть его таким.

Я знала обо всем, что случилось в его детстве. Как он заикался и за это попал в немилость своего отца, который в конечном счете оказался его старшим братом. Как Сибил игнорировала его, показывая любовь только Юджину. Как его принуждали к браку не по любви. Как им манипулировали и не принимали.

И во всем виновата она....

В мое сердце вонзились сотки острых игл, а горло будто раскаленными углями набили. Я сама не заметила, как начала плакать – слезы выкатывались из внутреннего уголка глаз и медленно скользили по щеке.

Ничего не говоря, мама проследовала за отцом. Когда она проходила мимо меня, мы пересеклись взглядами. Она тепло улыбнулась – самыми уголками губ – и на дне ее глаз я нашла одобрение.

Мама хотела, чтобы я дала шанс бабушке не ради нее самой, а чтобы потом не винить себя за несделанное. Порой, наказывая человека мы забываем о том, как горько нам будет после его смерти. Лучше шагнуть, чем всю жизнь стоять на месте и ненавидеть себя за упущенную минуту.

Сибил уже немолода. Сколько ей осталось? Год? Два? А может быть месяц? Что если она умрет через неделю? Мне придется вечность томиться в угрызениях совести – и это будет только мой личный Ад, ведь она уже отжила свое наказание.

— Я была искренна, Марселла, — нарушила тишину бабушка. Я смахнула пальцами слезинки и обернулась к ней. — Мне очень жаль, что я так поступила в прошлом. Ты не виновата. Я... я была жестокой и озлобленной, но не на твоих мать с отцом, а на саму себя. У тебя чудесная мама. Ты маленькое отражение нее. Я очень рада, что так получилось. Правда, рада...

Я молчаливо кивнула. Мне хотелось как-то поддержать ее, но слов все не находилось. Да и разве хоть какие-то фразы были способны обратить время вспять? Она сама знала, что все кончено. Сибил понимала, что умрет несчастной, одинокой и нелюбимой. Ей ни к чему были эти унижения, но она переступила через себя, приехала и попросила прощения.

Впервые, она сделала что-то ради своего сына.

— Жаль, что уже поздно, — прошептала я. — Я бы тоже хотела проехаться с вами и Ниланом в Диснейленд.

Сибил улыбнулась, однако тут же ее лицо сокрыло маской грусти и скорби.

Вдруг вдалеке – где-то там, за окном – сверкнули фары машины, пронзая лучами моросящий дождик. Сначала мелкий, но потом все усиливаясь и усиливаясь, он принялся барабанить по стеклу. Я перевела взгляд вдаль, рассматривая чернеющее небо и густой туман, рассеянный над двориком.

— Я хочу поступить в Тринити колледж. Буду жить в Дублине, может мы с вами сможем выбираться по утрам на чашечку кофе? — прошептала я, смотря на бабушку сквозь пелену слез.

— Семь месяцев, да? Семь месяцев осталось до твоего поступления? — отчего-то ранено покачала она головой. — Мне жаль, Марселла, что я не исправила все гораздо раньше. Ты чудесная девочка уже только из-за того, что в тебе течет кровь твоего отца.

Сибил подняла руки к своей голове и по очереди начала отстегивать сережки. Когда она закончила, приблизилась ко мне почти вплотную и протянула ладонь. Я неотрывно смотрела в ее глаза, не решаясь отвести взгляд.

— Уже поздно что-то исправлять. Слишком поздно. Прости меня и... — она запнулась, чтобы сделать глубокий вздох. Находясь рядом, я заметила, что ее кожа была слишком бледной – такого не бывает у здоровых людей. — Я буду рада, если ты сохранишь их как память обо мне. О твоей бабушке, что бесконечно тебя любила.

От бабушки, что бесконечно тебя любила... Так она подписывала открытки, которые присылала. О, Боже. Мое лицо горело от сдерживаемых рыданий. Трясущимися пальцами, я осторожно забрала у нее золотые сережки с красным агатом посередине. Сибил тепло улыбнулась и коснулась костяшками моей щеки. Она подалась вперед, видимо в порыве обнять или поцеловать, но передумала.

Бабушка просто молча забрала свою сумочку с дивана, пересекла гостиную, вышла в холл... А потом дверь за ней закрылась, но, казалось, все еще эхом звучали отголоски стука ее каблуков.

Я шумно всхлипнула. Сжав кулак, я почему-то прижала его к груди, и продолжила плакать, одиноко стоя в лобби. Внезапно у меня появились тысячи слов, которые бы я сказала ей – они уже вертелись на языке, готовые сорваться в любую секунду. Я поделилась бы подробностями своей жизни, расспросила бы ее о чем-то... Обняла бы и...

Проклятье.

Почему я ее не обняла? Почему не дала что-то из своих вещей?

Опустив взгляд, я нашла глазами свой браслет из переплетенный цепочек. Меня будто стрелой пронзило. На ходу расстегивая механизм, я бросилась за Сибил. Сердце все чаще и чаще билось в груди. Пролетев мимо дворецкого, я выскочила на улицу и замерла на пороге.

Темный силуэт бабушки уже пересек нашу подъездную дорожку и скрылся в желтом такси. Машина развернулась, окрасив светом фар ночную темноту, и умчалось прочь. Я застыла на месте с протянутым браслетом в руке.

Мы же еще увидимся? У меня будет возможность отдать его ей? Выпить с ней кофе перед началом пар в Дублине, правда же? Мы обязательно наверстаем упущенное. Она помирится с моим папой, и мы заживем все в мире и согласии.

Так обязательно случится.

Господи, пожалуйста, пусть у нас будет такая возможность.

Я прикрыла глаза и, наконец, смогла вздохнуть полной грудью. Голова немного закружилась. Ледяной ветер, раз за разом, приносил в мою сторону капли дождя. Однако я не могла заставить себя вернуться в дом. Вскоре щеки заледенели, и легкая морось ливня покрыла мои руки. Не поднимая век, наощупь, я сменила свои сережки на бабушкины, застегнула браслет на запястье и последний раз глянула в темнеющий сумрак.

Я обаятельно подарю ей свой браслет. Мы не были близки, но никогда не поздно начать все с чистого листа.

Развернувшись, я спешно вернулась в дом, забрала свои вещи с банкетки и поднялась на второй этаж. Родителей не было видно, немного поразмыслив я все же решилась не заходить в кабинет и дать им немного времени. Перед сном обязательно навещу их в комнате, чтобы пожелать спокойной ночи.

Сейчас нам всем просто нужно прийти в себя.

Закрыв за собой дверь, я потянулась к включателю, но решила не нарушать покой темноты. Луна заглядывала через балконные двери – освещения было достаточно, чтобы вся мебель мерцала серебристым отблеском. Пройдя к своему письменному столу, я раскрыла первую тумбочку и на самом ее дне нашла старенький протертый плеер. Все надписи на его копках давным-давно стерлись, корпус был испещрен царапинами, но его ценность заключалась не во внешнем виде.

А в том, что он хранил в себе вот уже тридцать два года.

Вернувшись к постели, я забралась на нее с ногами и легла на бок, лицом к окну. Дождь струйками стекал по стеклам, а редкие вспышки молний заполняли комнату тенью его капель. Коснувшись кнопки, я активировала проигрыватель и вскоре раздался ласковый мужской голос:

— Малышка Тереза, я посвящаю эти песни тебе, доченька. Наставление в счастливое будущее: помни о моей любви...

Дедушка.

Фостер Уолис был известным в свое время музыкантом. Мама рассказывала, что он выступал с концертами, а свои альбомы писал в гараже между тем, как воспитывать маленькую ее.

Как и мама когда-то, я успокаивалась под его песни, а в детстве они служили еще и моей колыбелью. Каждую мелодию я знала наизусть, и могла пропеть сама, но важны были далеко не слова, а то, что они несли в себе. Дедушка вложил в эти композиции – бренчание гитарных струн – гораздо больше, чем текстовый смысл.

Любовь.

Любовь к моей мамочке, а значит и ко мне, ведь я была ее частичкой.

Каждого из нас от того, чтобы стать похожим на Сибил отделяет лишь шаг. Один шаг. Тот самый от ненависти до любви или обратно. Когда твое сердце разлетается на осколки, ты готов на стену лезть от боли. Сделать хоть что-то – только бы помогло. Кто-то закрывается в себе, кто-то начинает жить на полную катушку так, будто каждый день последний.

Когда Аластр сделал мне больно, я предпочла его ненавидеть. Сбежать от собственный чувств, отвергнуть их, обратить пеплом все то хорошее, чтобы не травмировать свою душу еще больше. У Сибил хорошим от Дэрина был мой отец. Отчасти, я понимала, почему она так к нему относилась – понимала, но не оправдывала ее.

Судьба сполна воздала Сибил. Она и сама знала об этом. Осознание всегда приходит к людям, когда смерть дышит им в спину. Этого я и боялась. Проснуться однажды одинокой никчемной старухой, у которой из наследства – багаж грязи и отвратительных поступков.

Так ли мы с ней отличаемся?

Ведь сердца у обоих разбиты и едва бьются, а надежды так же хрупки, как первый тонкий лед, охватывающий зимние лужи.

Каждого из нас от того, чтобы не превратиться в Сибил, отделяет лишь одно неверное решение, за которое мы будем расплачиваться до конца своих дней.

Когда промоталось четыре песни, я ощутила сонливость. Нужно было принять душ – я хорошенько вспотела на тренировке – еще раз позвонить Аластру или Кристоферу. Надеюсь, кто-то из этих засранцев ответит мне, иначе завтра их ждала жестокая расправа!

Вечеринка Алексис.

Я застонала и перевернулась на живот, упираясь лбом в матрац.

Проклятье.

Как я не хотела идти в то логово змей, где на каждом шагу буду рыскать эти две гадюки. Одна с видами на Беса, а другая на Криса. Уверена, кто-то из них точно собирается что-то выкинуть. Им же хуже! Я тоже устрою свою маленькую провокацию и покажу, что не стоит трогать то, что принадлежит девушкам с фамилиями Блейк и О'Кеннет!

Но прежде, чем подняться и уйти в ванную, я потянулась за своим телефоном – он лежал в заднем кармане джинсов. Оставив плеер все еще включенным, я переложила его на тумбочку у изголовья, а сама села в позу лотоса. Набрав номер из быстрого списка контактов, я прижала айфон к уху и расплылась в широкой улыбке.

Я так любила этого засранца. Жаль, что мы росли в тысячах миль друг от друга. Иначе Ирландия или Америка были обречены пасть под собственными руинами!

Спустя пару гудков на том конце все же приняли вызов. Сначала я услышала мычание, потом странное копошение, будто уронили телефон, и жалобный вскрик:

— Марси, у меня сейчас глубокая ночь! Ты вообще на время смотришь?! — завопил Нилан.

Я перевела взгляд на прикроватные часы – они показывали начало восьмого.

Разница во времени?

Точно.

Черт, он же сейчас в Санкт-Петербурге, по-моему? Интересно, сколько там? Я никогда не занималась этими заморочками с разными полюсами.

Голос брата звучал так, словно он не отходил от недельной попойки, не отлипая от кисти для рисования или киски какой-то русской красотки. Хотя, зная моего брата, так оно и было. Причем все вместе: и художество, и секс.

— У тебя все хорошо? — рассмеялась я.

— Ага, было пару минут назад, когда я спал, — пробубнил О'Кеннет. — Ох, черт, я до сих пор не могу отойти после прошлой ночи. Я уже съел весь аспирин в аптеках.

Неожиданно где-то на фоне раздалась русская женская речь. Я учила этот язык в школе, как дополнительный второй иностранный, но смогла разобрать только его имя и фразу... Возвращайся? Или Иди сюда?

— Кто это у тебя там?

— Ксения, — поразмыслив ответил Нилан. — Или Кристина...

— Ты уже дошел до буквы «К»?

Вспомнила я дурацкий фетиш брата. Каждый новый день он начинал с новой буквы русского алфавиты, трахая исключительно тех, кто подходил по стандартам. Например, понедельник с «А» - значит, сегодня он спит с Аленой и так далее.

— Вчера я пренебрег этим правилом, — брат поднялся – скрипнула кровать – куда-то отошел, а потом послышался щелчок зажигалки, и он затянулся дымом. — Господи, Марселла, знала бы ты что я устроил в Эрмитаже.

В Эрмитаже? Музее в центре Питера?

Что он там делал ночью? Только если...

— Прошу, скажи, что это не было свингер-пати вашей чертовой сексты Масонов? — со смешком выпалила я.

— Вообще-то, не секты, а древнего сообщества сильных мира сего, — заумным голосом начал брат, но потом рассмеялся: — Хотя ладно, да. Мы устроили оргию прямо посреди музея в Питере ночью. Искусство к искусству. Жаль, что тебя там не было. Я бы показал картины, которые нарисовал.

— О, Боже, мне повезло, что меня там не было, — Нилан продолжил курить, из-за чего его дыхание походило на хриплый рык.

Я так соскучилась по нему. Прикрыв глаза, я представила, как он приехал бы в гости. Закрылся так же со мной в комнате, и мы бы выкурили травку, а потом сорвались либо в «Цианид», либо в «Shame», где кутили бы до самого утра или пока кто-то из нас не отключится.

У нас была разница в три года – сейчас мне девятнадцать, ему двадцать два – но мы ладили так, будто оба были безумными подростками со страстью к азарту и буйству. Нилан отрывался на полную катушку, словно каждый день последний – причем в прямом смысле этого слова.

Этот засранец знал толк в настоящем веселье.

— К нам прилетала бабушка, представляешь? — грустно протянула я севшем голосом. — Она подарила мне сережки.

— Сибил, — переспросил Нилан. Даже на расстоянии я ощутила его улыбку. — Чего она хотела?

— Извинилась, — задумчиво пожала я плечами. — Сказала, что хотела бы все вернуть, но уже слишком поздно, — коснулась пальцами ее золотых украшений на своих ушах, я едва слышно прошептала: — Расскажи мне о ней? Хоть что-то. Ты провел с ней все свое время, Нилан. Поделишься?

Брат хохотнул. Он снова затянулся сигаретой, вышел, наверное, на балкон –  я услышала писк светофоров – и произнес:

— Ее любимое слово «богохульство», «ради всего святого» и... — Нилан спародировал голос нашей бабушки, — Господи, какой ужас, мы все сгорим в Аду из-за тебя, Нилан!

Я залилась смехом.

Упав на спину, подняла ноги к груди и продолжила слушать брата. Улыбка не сходила с моих губ, пока комнату пронзали волнующие рифы гитары и пения дедушки. В эту минуту, казалось, будто Нилан действительно приехал ко мне – от его голоса становилось тепло и уютно. Я слушала про Сибил, представляя, как в скором времени мы все исправим.

Должно получиться.

Надеюсь, ее «прости» постучалось в наши двери не слишком поздно.