BLACK TERMINAL

Время давно утратило смысл. Монитор погас, но он всё ещё сидел — в темноте, в тишине, перед этим мёртвым прямоугольником, как будто, если смотреть достаточно долго, то станет легче. Будто из пустого света вынырнет ответ. Оправдание. Способ откатить назад.

Он не знал, сколько раз пересматривал это видео: двадцать? сорок? сто? — но каждый раз впитывал каждое слово, каждый вдох, будто сам дышал через это. Вглядывался в лицо, в пустые, немигающие глаза, в которые хотелось закричать, выбросить всё, чтобы только он, омега, ответил — сказал, что это игра, ошибка, всё можно исправить. Но Тэхён уже всё сказал. И только теперь Чонгук начал понимать, что именно.

«У меня не было выбора».

Зато у него — у самого был. Не искать. Не мстить. Поверить в случайность. Или даже если найти — не разрушать, не давить, не повторять путь отца. Но он выбрал иначе. Выбрал силу. Выбрал подозрения. Выбрал войну. Считал её справедливой, думал, что защищает. А ведь программа... У них были тысячи шансов использовать её, но они не сделали этого.

TREA всё это время лежала в тени. Скрытая. Как капсула с ядом, которую так и не выпили.

Теперь она у него. В его руках.

И всё, чего он хочет — разбить этот чёртов экран, потому что вместе с программой ему отдали не оружие. Не победу. А правду. Страшную, честную, живую. И принёс её тот, кого он не мог считать врагом — омега с запахом ментола и острым, как лезвие, языком.

Слова Джина эхом звучали в голове, голос Намджуна, говорившего о мальчике, сбитом машиной. О случайности, которая не была случайной.

И всё стало складываться в одну, чёртову, рваную картину. Одно решение — десятки сломанных жизней.

И они все перед ним. Кто умер. Кто бежал. Кто молчал. И тот, кто выбрал не молчать.

Дверь открылась, но он даже не поднял взгляд. Просто почувствовал — на плечо легла рука. Тяжёлая не от силы, а от того, что в ней было. Хосок.

Голос его сорвался, хриплый, тихий, без привычной издёвки:

— Я говорил тебе, Мятный странный был... Но как же так вышло, что я теперь даже ненавидеть его не могу?.. Кажется, это мы с тобой, Чонгук, вдвоём заигрались в королей. Как бы ни было противно это признавать.

Он не ответил. Сидел — будто прибит к креслу.

И только когда в комнату вошёл Минхо и сел напротив, голос с трудом прорвался через ком в горле:

— Ты рассказал ему, да?.. И помог тоже ты?..

Минхо не отвёл взгляд, говорил прямо. Без страха. Без извинений:

— Да. Я. Считаешь меня предателем теперь?

Чонгук медленно поднял глаза, как будто отрывался от дна.

— Рад, что это был ты. Я бы не признался никогда. Он ведь снова исчез, да?.. Как бы я ни искал — не найду?

Минхо отвёл взгляд на секунду, но потом кивнул.

— Да, Чонгук. И ты не должен. Он два года жил в страхе. Скрывался. Убегал. Он не заслуживает, чтобы теперь это повторилось. Даже если ты бы искал не чтобы уничтожить, а чтобы вернуть. Я не знаю, что будет дальше. Никто из нас не знает.

Просто... дай время. Ему. И себе.

Он молчал. Но глаза выдали то, чего голос не смог. Блеск в них был не от света. От боли.

И когда по щеке скатилась слеза, Минхо подошёл. Обнял. Сильно, крепко — как в детстве. Прижал к себе, как будто мог этим прикосновением убрать всё.

— Я бы хотел, чтобы всё было иначе. Чтобы и мне не пришлось заставлять тебя пройти через это. Ты — мой сын. Моя кровь. Я хочу, чтобы вы с Хосоком поняли одно, —

Герои не всегда погибают. Потому что у них есть те, кто остаётся рядом. Кто держит их, когда всё остальное рушится.

Он отстранился. Взгляд стал спокойным. Почти ясным.

— И кое-кто из команды героев... тоже приехал со мной.

Дверь снова открылась. В кабинет почти бесшумно вошли Юнги и Чимин. Альфа держал его ладонь крепко — будто защищал от всего мира.

Чимин посмотрел на него и сказал, как будто продолжал мысль, начатую ещё тогда, пару часов назад перед экранами:

— Всё хорошо. Я уверен.

Чонгук смотрел на него. На омегу, в глазах которого больше не было ни злости, ни страха. Только боль. Чистая, глубокая. За всё, через что они прошли.

— Теперь... я думаю, я могу жить спокойно. Не бояться. И знаешь... я верю, что ты не принесёшь вреда ни мне, ни моему брату, как обещал мне тогда. Что-то, что не даст тебе навредить мне или тем, кто мне дорог.

Он обернулся на Юнги. Тот не отводил взгляда. Голос был тихий. Но каждое слово — как гвоздь:

— Я начал работать на твоего отца, потому что не хотел сгнить в тюрьме. Он дал мне шанс — не особо давая выбор. Но на тебя... На тебя я работал по своей воле. И не смей говорить, что у меня не было выбора теперь. Я видел всё. И сделал свой выбор. Впервые — без давления. И я не жалею.

Он смотрел на Чимина так, как смотрят на единственное. На то, что важнее всего.

Чимин шагнул ближе, останавливаясь с другой стороны стола. Голос — ровный, но внутри пульс бился в каждой фразе:

— Я не знаю, что происходит вот тут у тебя, — он коснулся груди, — но пойми одно.

Ты полюбил Тэхёна. Того самого, которому не признался, что из-за тебя умирали люди. Что ты сам...

Он замолчал на миг. Сжал губы. Затем продолжил, тише:

— Ты не сказал ему всей правды. А он... Он полюбил тебя, даже зная всё. Всё о тебе.

Сам прошёл через ад — и всё равно нашёл в тебе то, что ты сам в себе не видишь. Или не хочешь видеть. Мы хотели разрушить вашу империю. Доказать, что вы не боги.

Ты не убивал Намиля. Но ты пошёл по пути своего отца. Так что можешь ненавидеть нас.

Но мы не убивали. Мы просто хотели выжить.

Тишина упала на комнату, как свод. И в этой тишине тихий охрипший голос прозвучал по-особенному громко:

— Прости. Прости, что тебе пришлось пройти через это. Это моя вина.

Чимин задержал взгляд на альфе, наблюдая, как мелко подрагивают его плечи. Потом медленно подошёл к Юнги.

У двери, обернувшись через плечо, прозвучало:

— Надеюсь, у тебя будет шанс сказать это не только мне.

И дверь закрылась.

А он остался. Впервые — не один. Но и не с собой прежним.

***

Офис STELLAR с самого утра гудел, как ульи в разгар сезона. Люди сновали туда-сюда по коридорам, кто-то на бегу уронил кипу документов, кто-то орал в телефон про вылетевший макет. Из переговорной доносился ритмичный голос:

— Где проекторы?! Они должны быть к началу презентации!

Из другого угла кто-то нервно переспрашивал:

— Господин Намджун вообще как это всё успевал?!

Восемь месяцев. Прошло с тех пор, как всё едва не рассыпалось — и теперь здание, которое раньше казалось замороженным в страхе, снова дышало.

На каждом этаже шла подготовка к одной из крупнейших презентаций за всю историю компании — иностранные инвесторы приехали лично, чтобы обсудить условия долгосрочного сотрудничества. Условия, которые ещё совсем недавно сочли бы невозможными.

Акции снова пошли вверх, имя STELLAR вновь звучало на деловых лентах, а журналисты писали заголовки в духе «Возрождение великой империи». Только теперь на вершине стояли другие.

И один из них сейчас определённо не был на планёрке.

На верхнем этаже, за тяжёлой дверью кабинета, царила совершенно иная тишина. Лёгкая, насыщенная дыханием, прерывистыми смешками и шелестом бумаги.

Губы альфы скользили вдоль внутренней стороны бедра омеги, лежащего на столе, где вперемешку валялись отчёты, план развития и свежие распечатки с заголовками:

«STELLAR уверенно возвращает себе доверие инвесторов»,

«Смена руководства и прозрачная система управления — ключ к новому успеху»,

«И, главное, — компанию возглавил омега».

Сокджин читал вслух, едва сдерживая улыбку, пока губы альфы остановились у кромки белья. Он приподнял бумаги, глядя поверх листа, и столкнулся с затуманенным, но абсолютно сфокусированным взглядом Намджуна.

— Забавно, — прошептал альфа, голос хриплый, низкий. — Они забыли дописать кое-что важное. Мой омега. Чёрт, Джин, как же ты меня сводишь с ума, когда лежишь вот так и читаешь про то, какой ты успешный.

Сокджин засмеялся — мягко, хрипло. Пальцы сжали край стола, ноги скользнули ближе к талии Намджуна.

— Мы, кажется, нашли в друг друге то, что не могли найти ни с кем другим, — выдохнул он. — Даже когда занимаемся сексом на столе среди документов, это не кажется мне неправильным. Кажется... правильным. Правильнее некуда.

— Потому что ты мой, — прошептал Намджун, прижимаясь к нему, — И я твой. Остальное пусть подождёт.

И всё могло бы продолжаться в этом медленном, нежном, разрушающем темпе, если бы...

Дверь не открылась.

Намджун навалился на Джина, резко прикрывая его обнажённое тело собой, вжимаясь почти инстинктивно, как будто это могло что-то спасти — кроме их достоинства.

— Юнги, блядь! — выдохнули они в унисон.

Альфа стоял в проёме и не сдержал ни смешка, ни лёгкой ухмылки. Он хлопнул дверью обратно, быстро обернулся — а там один из ассистентов с папкой под мышкой, неуверенно стоящий сзади.

— Инвесторы уже прибыли, я хотел уведомить господина Кима... — начал он, запинаясь на середине.

— Я сам сообщу, — отозвался Юнги с каменным лицом. — Господин Ким... сейчас немного... занят проверкой отчётов на прочность.

Ассистент растерянно кивнул и поспешно удалился.

Юнги выдохнул, прижался лбом к двери, а затем приоткрыл её ровно на щёлочку:

— Вы уже на всех плоских и не плоских поверхностях офиса «работали», — протянул он. — Джин, отлипни уже от своего альфы, пока я инвесторов твоих дорогих прямо сюда не привёл.

С глухим звуком в дверь прилетела стопка бумаг.

— Закрой дверь или я напомню, кто расписание совещаний в облако не добавил!

Юнги рассмеялся, уже отворачиваясь, но добавил через плечо:

— И не забудьте, у нас завтра рейс! Чимин вас голышом поведёт, если опоздаете, клянусь акциями компании.

Дверь снова захлопнулась, оставляя за собой короткий, но очень громкий смех Джина и приглушённое:

— Ну... теперь точно пора вставать. А то я уже почти представил, как Чимин ведёт нас через регистрацию...

— Лучше не заводи меня снова, — хрипло отозвался Намджун. — У нас и так три часа в графике минус.

Альфа рассмеялся, качнул головой и ушёл по коридору. А за закрытой дверью осталось сердце компании — немного растрёпанное, голое, но уверенное в себе, в будущем и в том, кто каждый раз накрывает его телом и душой как щит.

***

Юнги вошёл в дом, и ощущение того, что теперь он не один, было как выигрыш в лотерею. Но то, что он уже не живёт здесь, а как бы арендует уголок у логистического склада на выезде, даётся ему с трудом.

Под ногами пакеты, сбоку коробки, в углу торчит рулон ткани, рядом сушатся вырезанные куски чего-то, что когда-то точно стоило дорого. Альфа фыркнул, аккуратно обошёл очередную гору обуви и пробурчал себе под нос:

— Как же мало места становится, когда... — не договорил.

С грохотом что-то рухнуло на втором этаже. Не просто что-то — это было как будто бы снаряд прошёл сквозь крышу. И сердце Юнги, кажется, рухнуло следом.

Он уже почти сорвал с петель дверь в комнату, но в последний момент остановился, ладонь на ручке.

— Чимин, я могу войти?

— Угу, — зло, глухо, обиженно.

Распахнув дверь, Юнги на секунду застыл. Омега прыгал на одной ноге, крепко прижимая руки ко второй. Судя по всему, на эту самую ногу только что и рухнул чемодан. Причём, по ощущениям альфы, чемодан весил либо как сам Чимин, либо как Чимин и его характер в комплекте.

— Ну ты и упёртый, — Юнги подскочил, подхватывая его на руки. — Я же обещал помочь, как только закрою все задачи в компании. Ты чего, не мог подождать?

— Если б я ждал! — вскрикнул Чимин, — я бы вообще поехал в одних штанах. Мы бы не успели собрать ни-че-го.

Он уже лежал на кровати. Белые волосы рассыпались по подушке, лёгкая накидка с шелестом задралась вверх. Юнги аккуратно убрал его ладони, склонился, мягко поцеловал сбитую ступню.

— Всё, понял. Скажу Джину, чтобы ставил мне таймер в серверной. И чтоб меня било током, если я задерживаюсь.

— Это будет шоу. Главное, позовите меня. Я принесу попкорн, — Чимин тихо хихикнул, притянул его к себе и впился в губы — мягко, с какой-то особенной жадностью.

Юнги ответил на поцелуй, но вдруг отстранился, обернулся.

— Подожди. Раз. Два. Три... ПЯТЬ чемоданов?! Серьёзно? Или это ты от меня собрался уходить со всем этим?!

— А что? — Чимин невозмутимо скосил взгляд. — Это я даже не взял все туфли. А они, между прочим, очень подошли бы к...

Он не договорил — губы Юнги снова накрыли его, как шторм. Альфа прижал омегу к кровати, выдохнул ему в шею:

— Бери хоть десять. Только не смей больше даже пытаться всё это поднимать сам. Я всё сделаю. Всегда.

Чимин обнял его за шею, замурлыкал:

— Намджун тоже самое вчера Джину сказал, когда тот пытался сам тащить кучу проекторов и объяснял, почему они не справляются с презентациями. Кстати, я их опять застукал, на столе. В три ночи.

— А я за пару часов до этой самой презентации, — Юнги тихо рассмеялся. — Я уверен, Намджун готов жить в офисе, если у него в этот момент на коленях Джин. Стоят друг друга. Оба готовы работать сутками. Оба готовы друг друга... в любом месте.

Руки альфы легли на бёдра Чимина, обтянутые узкими серыми штанами. Омега чуть выгнулся — тёплый взгляд, растрёпанные волосы, губы распухшие от поцелуев, дыхание сбито.

Юнги зажмурился, выдохнул носом, отгоняя нарастающее возбуждение. Отстранился.

Чимин чуть прикусил губу, уводя взгляд. Альфа вновь наклонился к нему, скользнул пальцами по щеке:

— Эй... Я ещё столько же проживу и столько же подожду. Главное, чтобы ты был. Просто был со мной. Всё остальное — ерунда.

Чимин расплылся в улыбке, прижался:

— Ага. Прямо бедром чувствую, как ты спокойно ждёшь.

— Да, — усмехнулся Юнги, откидываясь на спину и глядя в потолок. — Моё терпение просто идеально влезает в штаны.

***

Аэропорт встречал их кондиционированным ветром и запахом кофе. Двое альф тащили за собой багаж на фоне ритмичного клацанья колёс и чьего-то возгласа:

— Внимание, рейс на Милан задерживается.

Юнги шагал так, будто жизнь его оставила, тянув за собой чемодан, который, по всем законам физики, не мог весить больше, чем он сам — и всё равно умудрялся.

— Чимин, прелесть моя, — сипло выдохнул он, — как же я рад, что чемоданов всё-таки не десять...

Намджун фыркнул, вытирая лоб:

— Ты бы видел, что у нас вчера было. Эти двое, — он кивнул на омег, — часа три говорили по видеосвязи. А потом Джин, я не шучу, перемерял половину моего гардероба. И заявил, что мои рубашки «в духе старого альфы».

— Они такие и были! — Джин гордо поправил очки. — Мрамор, строгость линий, трагедия в швах.

Омеги одновременно прыснули от смеха. Чимин закрутился на месте, придерживая широкополую шляпу:

— Кажется, меня сейчас на кусочки разорвёт! Мы же едем в Италию! К моему Тэ-Тэ! Я его задушу! Просто задушу, как я скучаю. Позитано, солнце, море, паста, дольче вита, и...

— ...и Хосок, — выдохнул Чимин, как будто случайно вызвал демона на латинском.

Все обернулись туда, куда уставился омега, чуть приоткрыв рот. Альфа стоял, опершись на чемодан, который выглядел так, будто пережил две войны и фестиваль. Рваные светлые шорты, футболка размера «палатка». Волосы, кажется, отдельно от него крутили в центрифуге дня два.

Хосок оказался тем, кто действительно удивил всех — особенно Чимина и Юнги. Это точно был не тот человек, с которым бы они когда-то могли представить себя рядом. Но вот, спустя месяц, именно он появился на пороге их дома с бутылкой чего-то крепкого и с фразой, которая тогда никому не казалась случайной:

— Всё развалилось, но что-то надо начинать исправлять.

Он приспустил солнечные очки и лениво улыбнулся:

— Ну, команда мечты, что я могу сказать! — он поднял пластиковый стакан с чем-то явно алкогольным. — Я и вам взял. Не надо смотреть так, будто вы не планировали напиться и утопиться! Или хотя бы утопить Юнги — его лицо портит весь настрой.

Юнги закрыл глаза:

— Нет. Просто. Нет. Я и так вижу его каждый день. А теперь ещё и отпуск? Джин. Намджун. Может, отменим билеты? Или скажем, что у него в чемодане пистолет? Его снимут с рейса. Я уверен — он там есть.

— У него, скорее всего, в кармане плоская фляжка и мини-бита, — буркнул Намджун.

— Она для мини-гольфа! — крикнул Хосок. — Не клевещите на искусство!

На посадке была целая опера в трёх действиях. Джин отдал билеты всем, кроме Юнги, потому что тот смотрел в телефон, морщась.

— Всё нормально, — проговорил тот, скользнув пальцем по экрану. — Просто проверяю чат. Чисто по привычке.

— Ты чисто по привычке держишь мышку в руке, даже когда спишь, — заметил Джин, — и по привычке хочешь взломать нашу же систему. Она идеальна. Никто не сможет даже подойти близко.

Юнги хмыкнул, но пальцы всё равно не отрывались от корпуса телефона.

Позади снова раздался визг:

— Хосок, НЕ ТРОГАЙ образцы! — Чимин рванул к нему, махая руками.

— А я думал, это купальники...

— Это архивные образцы от Тэхёна! Я убью тебя, если ты их порвёшь, — затрещал Джин.

— Расслабьтесь, у меня свои плавки есть. Рваные, конечно, но с историей, — ответил Хосок, уже шагая к проходу и неся в одной руке странную, как будто обглоданную ласту.

***

— Что, чёрт возьми, происходит снова?! — Минхо вынырнул из-за стойки администратора, хлопнув по деревянной поверхности ладонью так, что пыльца лимонов с ближайшей ветки упала прямо в кофейную чашку.

— Я пять минут назад просил тебя просто внести бронирование, — ворчал он, глядя на смущённого омегу-администратора. — Теперь у меня в системе свадьба на сорок человек и... похороны?!

Омега растерянно промычал что-то про сбой, но тут в разговор без малейшей заминки вмешался голос сверху:

— Надо сбросить фильтр категорий. Вы не переключили шаблон. И логин под шефским паролем — он блокирует автоматическое обновление. Там галочку снимите — и всё восстановится.

Минхо резко обернулся, прищурившись на второй этаж, где на лестнице, приклеивая новые полароиды к большой, покрытой деревянной панелью стене, стоял омега. В руках — скотч и снимок какого-то пьяного туриста, обнимающего скрипача.

Минхо фыркнул:

— Тэхён... как я теперь без тебя жить-то буду? Ты не просто мозги, ты наш... мозг в шортах.

— Ты ещё скажи «в шортах и с пузом», — пробурчал тот, прикусывая нижнюю губу, стараясь приклеить снимок ровно.

Минхо закатил глаза:

—Non ho forza! Ну куда ты опять полез — в твоём положении это уже просто незаконно!

Он подбежал к лестнице, цепляя взглядом лёгкий образ Тэхёна — белая рубашка, заправленная только с одной стороны, светлые шорты, сандалии, волосы чуть влажные от жары. Тот рассеянно усмехнулся:

— Минхо, я ж не инвалид...

Он поставил последний полароид, выпрямился и, тяжело выдохнув, положил ладони на свой округлившийся живот.

— ...просто я вешу, как целая компьютерная сборка.

Минхо рассмеялся, но взгляд невольно скользнул вниз — там, где живот уже явно не просто «округлился», а перешёл в полноценную категорию ограниченного манёвра. Щёки Тэхёна, когда-то впалые и бледные, теперь сияли золотым загаром, и... да, несомненно — пара (десятков) килограммов пасты облюбовала это лицо.

Мимо пронёсся официант с подносом, на котором покачивался мятный лимонад, и Тэхён, судорожно втянув носом аромат, тут же рванул к заднему двору.

Там, под плетущимся виноградником и навесом из белой ткани, он встал на колени в теплице и, как бы невзначай, начал руками рыхлить землю у куста базилика.

— Signore mio... — Минхо подошёл тихо сзади, — хочешь, я просто выкину этот куст? У нас отличный поставщик зелени. Ты уже второй раз за день его... удобряешь.

— Не надо. Я его люблю. Когда не тошнит десятый раз за день — здесь даже очень приятно. Почему у всех токсикоз заканчивается, а у меня до сих пор мясорубка в желудке?

— Потому что твой организм драматичен, как ты сам. Ему нужно страдать красиво и до конца сезона.

Он усмехнулся и вскинул лицо к солнцу — капли пота на висках, пальцы в земле, всё вокруг — зелёное, живое. В сознании — вспышки: тёплые руки на талии, запах сандала, голос, шепчущий в шею. Он резко выдохнул, поднялся с лёгким приседом и, обхватив ладонями живот, в припрыжку направился обратно в ресторан.

Минхо смотрел ему вслед. Как Тэхён шёл — лёгкий, раскрепощённый, почти сияющий. Белоснежная рубашка развевалась от ветра, волосы блестели под солнцем, а за плечами будто и не было всей той боли, страха, изломанных снов.

Он усмехнулся, прикрыл глаза. Потому что помнил. Как будто вчера. Ту ночь. Тот дом. Спальня, где стены хранили фотографии семьи и шорох вечерних разговоров. Где пахло кожей и разбитыми надеждами, и где Тэхён — как тень. Выжженный. Застывший. Почти прозрачный.

— Возьми, — тогда сказал Минхо и протянул конверт.

Тот даже не спросил, что внутри — просто выхватил из его рук, разорвал край. Глаза скользнули по бумаге, и пальцы задрожали:

Сеул – Италия. Завтра.

— Зачем?.. — голос был сорванный, будто он и сам боялся услышать ответ.

— Когда завтра всё рухнет... а тебе снова захочется исчезнуть... просто используй его.

— Я не прошу ничего. Только... если сможешь — позволь мне быть рядом. Или не быть. Как захочешь.

Через неделю после того «завтра', когда всё действительно рухнуло, Минхо сам ступал по полутёмному дому на берегу, где пахло солью и болью. И в одной из спален — той, где шторы были едва распахнуты, а окна выходили прямо на кромку моря — он нашёл Тэхёна.

Тот сидел на полу, обняв колени. Глаза, не мигая, смотрели вдаль — туда, где волны расплывались в закате. Он был весь — тишина. Та, в которой живут только те, кто когда-то кричал слишком долго.

Минхо не сказал ни слова. Просто сел рядом. И был. Просто был. Как обещал.

Первый месяц в Италии был чужим. Для Тэхёна — каждый день, как шаг по битому стеклу. Сначала больно. Потом — терпимо. А потом — страшно, что уже не больно.

Он редко ел. Молчал. Изучал улицы, будто хотел заучить их, спрятаться внутри них.

А однажды, на кухне, где он никогда не любил быть, — нашёл тишину. Готовил чай. Дышал мятой.

А потом — головокружение. Слабость. Тошнота. Пальцы дрожали, пока открывал тест. Пластик с двумя полосками выскользнул из рук. Неделя прошла, как в тумане. Слёзы. Разговоры с Чимином, где брат говорил тихо, просто, без паники:

— Не бойся. Ты справишься. Ты уже справлялся. А теперь ты не один. И я с тобой. Всегда.

Шрамы на ладонях затягивались. Сердце всё ещё было открытой раной. И Минхо видел это. Видел, как ночью Тэхён снова сидел в кресле, держа в руках телефон. Как открывал статьи, искал...

Чонгука.

Снимки из новостей, соцсети, имена, упоминания. Каждый раз — палец замирал в миллиметре от кнопки. Он не писал. Не дышал. Просто смотрел. Словно если посмотрит достаточно долго — снова окажется рядом. Минхо тогда подходил молча. Садился рядом и в том же привычном молчании пытался помочь склеить то, что распадается внутри.

А теперь — вот он. Идёт обратно, шлёпанцы по камню, а на лице — улыбка. Минхо смотрит ему в спину и благодарит небо, себя, случай — что тогда, в спальне, в доме с памятью, омега взял билет. И выбрал — жить.

К вечеру в Trattoria Minho не было ни одного свободного места. Смех, звон бокалов, скрип вилок, живая музыка. Минхо жонглировал заказами и болтал со смеющимися гостями, пока на кухне...

— No, no, NO! Alfredo! Это НЕ резка пасты! Это... преступление! — почти кричал Тэхён, потрясая ложкой перед носом хмурого повара.

Альфредо смотрел на вбежавшего Минхо как на последнюю надежду. Омега лишь пожал плечами, наблюдая, как Тэхён, раскрасневшись, топает ногой в кожаной сандалии и продолжает на ломаном итальянском объяснять, что значит «толщина идеальной пасты». Ложка в руке всё ещё была в боевой готовности.

— Полгода назад он не знал, как правильно держать нож, — буркнул Минхо.

— Кореец учит итальянца готовить пасту... — пробормотал повар, качая головой.

— Терпи, Альфредо. — Минхо развёл руками. — Я сам ничего не могу сделать. Он у нас тут теперь — шеф по беременности и вкусам.

В ресторане воцарилась золотистая суета, запахи смешались в один гипнотический поток. Где-то за стеклянной перегородкой кто-то засмеялся, кто-то чокнулся бокалами, а внутри, прямо у стойки, в своём уголке — Тэхён, всё ещё за ноутбуком. Пальцы ритмично стучали по клавишам с выражением лица, будто он ищет уязвимость в банковской системе, а не сводит инвентарь за последние три дня. С минуту он что-то ворчал себе под нос, щёлкал между вкладками, вздыхал, щёлкал ещё... и если бы кто-то сказал ему год назад, что взламывать оборону техногигантов — раз плюнуть, по сравнению с дебетами и кредитами небольшого ресторана на склоне Позитано, он бы, наверное, уже тогда закричал. Но вот теперь — реальность.

— Signore Tae! — официант с загорелыми руками аккуратно ставит перед ним дымящуюся тарелку пасты. — Questa è fresca! Только что со сковороды.

Тэхён моментально откидывает ноутбук к самому краю стола, будто это не источник его страданий, а вещь, которую можно скинуть к чертям.

— Гра-а-аци-е, — почти поёт он, хватаясь за вилку, будто за спасение. — Минхо! Минхо-о-о, это что?! Это преступление, а не паста!

Где-то на кухне грохнула кастрюля, послышался голос омеги, гундящий что-то возмущённое, но довольное. Официант смеётся, хлопает Тэхёна по плечу.

— Ты стал нашим талисманом, piccolo sole, — говорит он тепло. — Все любят, когда ты здесь. Даже паста у нас веселее получается.

Тэхён ест пасту, соус пачкает щеки, уже открывает рот — и тут воздух прорезает визг. Высокий, радостный, пробирающийся сквозь голоса и музыку:

— ТЭ-ТЭ!

Он давится. Резко. Паста в нос, глаза на лоб, кашляет как проклятый, в то время как из-за двери буквально пролетают чемоданы, ноги, и — Чимин. Он бросается к нему, врезаясь грудью, животом, руками, чуть не опрокидывая вместе со стулом.

— Чимин! — сипит Тэхён, обнимая, но подрагивая. — Ты сейчас раздавишь меня. И его.

Чимин отшатывается, глаза блестят, и он... замирает.

— Ох... — он смотрит на живот. — На видео вообще не видно, что ты уже такой... мааасштабный.

— Спасибо, — хохочет Тэхён, вытирая пасту с подбородка. — Очень нужный был комментарий.

Он смеётся звонко, свободно, так, как не смеялся давно. Чимин смотрит на него, замирает — и будто бы дышит впервые за весь полёт. Из кухни выходит Минхо, хлопает руками, смотрит на это сборище, что заняло весь проход между столиками.

— Ma che cazzo! Вы что, даже в дом не заехали?! Тащились сюда со всем этим прямо по лестницам?!

Юнги, с измученным видом, отряхивает плечо:

— По всем. По всем 375 проклятым ступеням. Но разве мы могли его остановить? — он указывает на Чимина, который буквально слился с Тэхёном в одно целое. — Он с восьмого часа полёта не мог сидеть. Проверял время, давление, нервную систему бортпроводника...

— Я знал, что пилот скрывает турбулентность! — выкрикивает Чимин. — У него было лицо, как у актёра, который забыл текст!

Ладони Джина ложатся на плечи омеги сзади.

— Ты выглядишь хорошо, — говорит он, улыбаясь. — Я рад, что ты нашёл здесь то, что тебе нужно.

Тэхён чуть дольше задерживается в его объятии, поднимаясь со стула под прижигающий взгляд альфы.

— Та-дам! — протягивает тот фарфоровый лимон с надписью «Positano ti amo» и гротескными глазами.

— О, вау, — фыркает Тэхён. — Как я жил без этого раньше? — ладони омеги очерчивают круг, где на стенах стоят несколько таких же сувениров.

Но Хосок уже драматично склоняется на одно колено, прижимает лимон к округлившемуся животу:

— Это вообще-то Мятный — для моего племянника, — говорит он, глядя снизу вверх с лицом триумфатора.

— Господи... — выдыхает Минхо, прикрывая лицо рукой.

— Я буду самым классным дядей, запомните мои слова! — провозглашает Хосок. — Я научу его всему: как соблазнять, как танцевать и как выиграть в покер.

— Надо было всё-таки оставить его в Корее, — бормочет Намджун, укладываясь на свободный стул и глядя в потолок.

— Мы пытались, — хором отвечают Сокджин и Юнги.

Тэхён смеётся снова — и на этот раз громче, звонче. А в окне мерцает золотой час Позитано.

И даже если внутри всё ещё немного дрожит — в этом моменте, в этих людях, в этом ресторанчике с полароидами и лимонами, где пахнет базиликом — ему хорошо.

***

Тэхён сидел на широком каменном парапете, вытянув ноги вперёд и лениво глядя на морскую гладь. Солнце едва начинало подниматься, скользило по воде длинными бликами, пробиралось в каждую щель дома, выстраивая в воздухе золотые дорожки.

Он всё ещё не привык к этому дому — большому, светлому, слишком живому для того, чтобы называться одиночеством. Когда он только приехал в Италию, сердце было тяжёлым, а в голове крутились простые образы: тишина, одиночные завтраки под звуки волн, бесконечные разговоры с самим собой. Он думал, что увидит, как живёт омега, потерявший практически всё, и удивится его стойкости. Но удивляться пришлось другому.

Минхо жил в доме, который и сам был похож на летнюю открытку. Просторный, будто дышащий, с террасами на каждом уровне, с лестницами, ведущими к морю, и окнами, где вместо рам — картины.

И Тэхён, который ещё зимой стоял у окна, мечтая, чтобы поскорее пришло лето, и можно было бы сбежать вниз к прохладной воде, тогда ещё не знал, что сам спуск — ничто по сравнению с подъёмом. Особенно когда на тебе шорты, в руках бутылка воды, под солнцем уже +30, а под сердцем — новая жизнь.

— Думаю, он нырнёт прямо в шортах, — лениво протянул Тэхён, глядя, как с верхнего балкона летят вниз чьи-то плавки.

— Это определённо были Хосока, — отозвался Чимин, присаживаясь рядом. Он смотрел вверх, туда, где сквозь солнечные блики мелькали силуэты. Голос Намджуна звучал весело, за ним — смех, громкий, раскатистый. В доме уже кто-то что-то ронял.

— Знаешь, Тэ-Тэ, — внезапно произнёс Чимин, — я скучаю. Каждый день. Безумно.

Он говорил тихо, не с целью что-то вернуть. Просто как есть.

Тэхён посмотрел на него. Улыбнулся — не сразу, но мягко:

— Я тоже. Но ты ведь знал, что всё будет так. Самостоятельная жизнь, свои шаги. Я говорил тебе — у тебя получится. И вот ты здесь.

Чимин посмотрел вдаль. Немного вздохнул. В ясных глазах на мгновение что-то дрогнуло.

— В тот день, — начал он, — когда я был там. В серверной. Там, где... казалось, всё развалилось. Где я просто сел на пол, а сердце будто вышло из груди. Тогда Сокджин меня обнял. И дал прочитать. Я думал, что не смогу. Но прочитал. А потом перечитывал снова и снова.

Он замолчал, будто вслушивался в воспоминание, а не в звуки вокруг.

— «Ты всегда говорил мне, что я сильный. И ты был прав. Но я стал сильным, потому что был ты. Потому что ты — сам сильнее. Ты заслуживаешь жизни, о которой мы мечтали. И я не исчез. Я всегда буду возвращаться к тебе. К моему свету...»

Тэхён отвёл взгляд. Он знал эти слова. Он писал их. Но сейчас, слушая их в голосе Чимина, в утреннем солнце, рядом с морем — всё звучало иначе.

— «Живи так, как хочешь. Так, как мечтаешь. Я передаю тебе всё — средства, активы, счета. Я спокоен, потому что рядом с тобой будет Джин. А ещё... теперь у тебя есть хакер в грязной футболке. Передай ему, что если хоть словом тебя обидит — Джин всё ещё попадает в цель со ста метров».

Тэхён тихо усмехнулся.

— Джин тогда просто наклонился и шепнул мне: «Я знаю, где он. Всё хорошо». И этого хватило.

Жизнь пошла дальше. И Чимин сделал всё, как хотел. Он брал в руки карандаш и рисовал. Иногда ночами — в тишине. Лепил, сшивал ткань. Каждый день ощущая за своей спиной Юнги. Спокойного, иногда упрямого, внимательного. Альфу, который не пытался заставить, но всегда знал, когда подойти. Когда обнять. Когда просто принести чашку кофе.

— Ты похож на катушку, — говорил он однажды. — Всё время крутишься, пока не сшиваешь всё вокруг.

— А ты — как нитка, — отвечал Чимин. — Тоже незаметно всё держишь.

Они смеялись. Иногда просто сидели в тишине, плечом к плечу, среди стопок эскизов и лоскутов. Иногда спорили. Иногда мирились. Но всё складывалось.

А потом наступило утро, когда Чимин ворвался в спальню с папкой в руках.

— Хосок будет лицом бренда!

Юнги привстал: волосы растрёпаны, глаза ещё не открылись до конца.

— Что?

— Только представь! Его знают все! Никого лучше я бы и не нашёл! — сиял Чимин. — Всё, что он надевает, всегда распродано через сутки. Я заработаю на этом наглом лице миллионы!

И Хосок согласился. Сначала — с видом пострадавшего. Потом — с азартом. Они устроили фотосессию: на террасе, у моря, в студии.

— Мне кажется, рукава... — начал Хосок, глядя на жакет.

— Хосок! — сквозь зубы прошипел омега. — Если ты сейчас не заткнёшься и не встанешь в кадр, я тебя задушу. Лично. Вот прямо этой мерной лентой.

— Ух, Чимин, какой ты горячий в такие моменты, — фыркнул он, но...

Ладонь Юнги легла на талию омеги. Спокойно, привычно. Как точка в нужном месте.

— Очень, — подтвердил он.

И всё вокруг снова стало на свои места.

***

Пляж жарился под солнцем, как большая сковородка, но никому не было дела — ветер с моря тащил солёные брызги, где-то в песке зарывались пальцы, под лежаками тени уже успели убежать, а сверху — солнце, разлитое по небу, будто масло.

Тэхён лежал на шезлонге, не двигаясь, как ящерица в полуденной дрёме. Очки сползли на самый кончик носа, волосы пушились, плечо подрагивало от лени, а внутри... внутри было слишком много, чтобы назвать это просто «отдыхом».

— Мятный, — сказал Хосок громко, в упор к лицу, заставляя Тэхёна дернуться. — Безалкогольной водки нет, поэтому взял это.

Он протянул ему что-то... нечто... ледяное, тяжёлое, с огромной трубочкой, торчащей из лимона размером с голову. Поверх мороженое уже начало капать, стекать по краю.

Тэхён чуть приподнял голову, снимая очки, и посмотрел на очередной презент от альфы.

— Ты мне все варианты лимонов тут собрался дарить?

— Считай, это жёлтая забота, — Хосок широко улыбнулся и тут же начал раздавать коктейли другим. В его объятиях было минимум пять стаканов, и каждый был как отдельный арт-объект.

У воды гремел смех. Намджун с Джином плескались, как дети, — и никто бы не сказал, что это два взрослых мужчины, один из которых всю жизнь работал с бумагами, а второй умеет организовать хакерскую эвакуацию за семь минут. Сейчас Джин сидел на плечах альфы, хлопал ладонями по воде, смеялся так, что даже чайки замирали.

— И этот человек управляет миллиардной компанией, — тихо сказал Юнги. Губы скользнули в лёгкую ухмылку, мокрые волосы цеплялись к коже, а взгляд был направлен только на одного человека.

— Чимин, — вдруг сказал Хосок, повернув голову. — Ты не перегрелся?

Он прищурился, глядя на омегу, укутанного в лёгкую накидку, как будто та могла спрятать всё, чего он ещё не готов был отдать солнцу.

— Иди уже в воду. Там Юнги скоро утопят — не будет нашего гения.

Чимин чуть замялся, сжал край накидки, обхватив себя крепче, чем нужно.

— Скоро пойду, — выдохнул он, глядя куда-то в песок.

Рядом рука Тэхёна легко, ненавязчиво, коснулась его. Он не смотрел — просто сжал пальцы. Тепло к теплу.

И в этот момент на берегу зашумели волны. Юнги вышел из воды — мокрый с головы до пят, в каплях, как из рекламы, — и не дал Чимину времени.

Брызги — в лицо. Чимин вскинулся, а потом охнул, когда сильные руки подхватили его, будто ничего не весящего, и понесли к воде.

— Если накидка станет слишком прозрачной от воды, — шепнул голос у самого уха, — я взял свою футболку. Не переживай.

И он нырнул с ним. Держал его так, чтобы спина Чимина всегда была закрыта. Чтобы ни один солнечный луч не попал туда, куда не должен. Чтобы омега чувствовал: ты не один. Здесь — нет. Больше никогда.

Тэхён остался на лежаке. Коктейль почти растаял, лимон превратился в тёплую жижу, но он не чувствовал вкуса. Он ел мороженое ложкой, неторопливо, взгляд плавал по воде, но внутри что-то дрогнуло. Что-то острое, невысказанное. Радость иногда колет. Особенно когда она не вся твоя.

Минхо, заметив тень на лице омеги, хлопнул в ладони, приподнявшись на ноги:

— Вечером устраиваем вечеринку! Альфредо отменил все брони, ресторан только для нас!

— Я выбираю музыку! — тут же вскинул руку Хосок, подскочив на ноги. — Я, и только я! И вообще — все, кто в воде! Слушайте! Сегодня пьём до утра!

Джин, обернувшись на крик альфы, соскользнул с плеч Намджуна прямо в воду, обрызгав всех.

Тэхён улыбнулся, вытер лоб и откинулся назад. Чимин, на руках у Юнги, крикнул что-то неразборчивое — смех слился с ветром.

Было солнце, было море. Была жизнь. И пусть она колола, но она была настоящей.

Вечером, когда жара начала отступать, и город наполнился запахами соли и смехом туристов, они отправились гулять по улочкам Позитано. Юнги отстал от всех — не спеша, лениво щурясь на фонари, что медленно разгорались вдоль улочек. Подозвал Намджуна коротким жестом, и когда тот догнал, через пару минут в руках двух омег уже качались пакеты: один — доверху забитый всевозможными накидками, второй — с рубашками, цветными, вздорными, такими, что в офис бы не надел ни один вменяемый человек, но ведь и сам офис теперь жил по совсем другим правилам.

Чимин с Юнги шли впереди, болтая и смеясь. Джин то и дело останавливался, угощая всех местным мороженым — конечно, с дегустацией каждого вкуса, как полагается. Хосок метался между витринами, как ветер — то примерял нелепые очки, то устраивал фотосессию с плюшевыми лемурами, то пытался утащить Намджуна в винный магазин, заявив, что «его духовный путь пролегает через бутылку бароло».

А в одном из крошечных магазинов, где продавали расписанные вручную чашки и амулеты от сглаза, Тэхён вдруг замер, прижав ладонь к животу. Лицо посерело. Чимин быстро обернулся, обнял брата за плечи, выждав, пока омега сделает пару глубоких вдохов.

— Меня тошнит, а я, кажется, даже тут чувствую запах пасты Минхо и хочу есть! — пробурчал омега под удивленные взгляды остальных.

Когда вечер уже стекал с крыш, уставшие, с тяжелыми ногами и перегретыми пакетами, они направились к ресторану, только вот как всегда к нему вели проклятые ступени. Много.

Тэхён замер перед ними, выдохнул, глядя на свой живот, который теперь казался ему не просто частью тела — а настоящим чемоданом эмоций, страха, любви и веса, к которому он всё ещё учился привыкать.

Хосок, не спрашивая, просто подхватил его на руки.

— Ты что, издеваешься?! — зашипел Тэхён, мотая головой. — Поставь! Я не младенец, я беременный, это разные вещи!

— Да ты не младенец, — буркнул Хосок, взбегая по ступеням. — Ты багаж с сюрпризом. — И если будешь дёргаться — Мятный, оставлю тебя тут.

А после тише, почти шепотом. Так, что услышал только Тэхён.

— Я бы хотел, чтобы мне не приходилось делать то, чего ты ждешь совсем не от меня.

И понёс его вверх, под гул ветра, под смех, под мерцающее южное небо, где жизнь больше не казалась наказанием.

Сдвинутые столы создали один длинный, как семейная хроника, — от свежего базилика до последней капли вина. Густой воздух от запахов томатов, сыра, хлеба и терпкого апероля, будто пьяный от солнца. Море за окнами отливало вечерним золотом, а в ресторане, закрытом «только для нас», царил почти хаос.

Хосок, уже без обуви, балансировал на стойке, размахивая руками, будто дирижируя бурей.

— Perché ti amoПотому что я люблю тебя!! — взвыл он на весь ресторан, словно это была ария его жизни.

— Perché ti amo! — вторил ему Чимин, уцепившись за руку Юнги, который пять минут назад сам помог ему забраться на стойку, пообещав, что «только на минутку».

Теперь же Чимин тряс бедрами, махал рукавами-накидками, как крыльями, и пел, перебивая музыку.

— E vola vola si sa! Sempre più in alto si vaИ он летит, летит, ты знаешь. Он идет все выше и выше!! — подхватил Хосок, указывая официанту, чтобы не мешал им жить. Тот, как в замедленном кино, продолжал показывать руками «сэр, стойка — это не сцена», но кто его уже слушал.

— Задницей двигай, подчинённый! — крикнул Чимин, ткнув пальцем в Хосока и захохотав.

Юнги закрыл лицо рукой, но уголки губ всё равно задрожали от улыбки. Джин снимал происходящее на телефон, Минхо пил вино, качая головой, а Намджун, улыбаясь, подхватил припев с их стола:

— Che confusione...perché ti amoСмущаюсь, потому что люблю тебя!!

Юнги опустился на стул, рядом с Тэхёном, который всё это время просто потягивал сок из бокала, немного прижимая руку к животу, будто пытаясь утихомирить всё, что внутри — и физически, и нет.

Он сидел чуть в стороне, наблюдая, как мир сошёл с ума в идеальном балансе счастья и безумия.

— Переварил?

— Пока не уверен, — тихо ответил омега, глаза не отрывая от танцующего Чимина. — Слушай... сегодня на пляже...

— Я не видел, если ты об этом, — перебил Юнги, тоже глядя на омегу, тот всё ещё смеялся, держа равновесие, но явно был на грани падения.

— Вы всё ещё не?..

Юнги кивнул, просто будто подтвердил что-то важное.

Тэхён немного смутился, пальцы поправили край рубашки.

— Я спросил, потому что... он... — взгляд скользнул обратно к Чимину. Тот, в новых итальянских ботинках на аккуратном каблуке, танцевал, не сводя глаз с Юнги, — ...ничего мне не говорил.

Он посмотрел на Тэхёна с таким спокойствием, от которого стало тепло.

— Мне плевать, сколько это займет. Хоть всю жизнь. Я буду ждать. Я никогда не пойму всего, через что он прошел, но если мне всегда перед тем, как войти в спальню, придётся спрашивать, можно ли... одет ли он... я буду. Всегда.

Тэхён задержал дыхание. Что-то внутри сжалось, но не болью, а... облегчением. Он посмотрел на Юнги и вдруг понял — сердце, которое недавно било в истерике, стало тише. Спокойней.

— Чимин! — громко крикнул Юнги, не оборачиваясь. — Ты сегодня особенно красив, но, прошу, смотри, куда ставишь свой каблук!

— НА ТВОЁ ТЕРПЕНИЕ ОН ЕГО СТАВИТ! КАК И ВСЕГДА! — дружно отозвались с конца стола Джин и Намджун, хлопая в ладоши.

— Он... всё ещё ждёт, — тихо сказал Юнги, спустя пару минут. И Тэхёну пришлось отвернуться. Потому что сердце всё ещё на якоре там, где голос был хриплым от сна, а глаза — теми, из-за которых он теперь гладил свой живот.

Юнги продолжил уже тише:

— Чонгук вернулся недавно. Со Штатов. Всё, что держалось на старых связях, рассыпалось. Те, кто его раньше поддерживал, теперь хотят, чтобы он упал.

Альфа посмотрел на Тэхёна почти с жалостью.

— Мы делаем вид, что всё в порядке. Но я видел. Каждый звонок за эти месяцы. Каждый раз, когда Чимин говорил о нём, — ты улыбался только для вида.

Тэхён провёл ладонью по животу.

— Я даже не знал, что это возможно. Через месяц узнал. И с тех пор... пытаюсь решить. Но не могу. Что бы я ни думал, всё внутри мешает. Всё кричит. Но всё равно — он под кожей. До сих пор.

В этот момент — как знак, как спасительная волна — из-за стола донёсся громкий хлопок.

Тэхён обернулся — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чимин, сделав очередной круг по стойке, теряет равновесие. Тонкие ботинки соскальзывают, рукава накидки разлетаются, будто крылья... и тут же Юнги подрывается, ловит его, будто и не пил сегодня ни капли.

Чимин заливается смехом, обвивает альфу ногами, шепчет в ухо:

— Ни на секунду не сомневался, что ты поймаешь.

Он щекочет губами щёку.

— Кстати... я видел в доме кое-что интересное. Только не говори остальным.

Под дружный свист и смех окружающих, Юнги с Чимином, не торопясь, скрываются в сторону дома. А Тэхён всё ещё сидит, пальцы на животе, тянущая боль в сердце.

***

Тишина наверху словно отдельный мир. Тот, где нет ничего кроме мерцающих звёзд и лёгкого плеска волн внизу, где всё звучит будто в акварели — не громко, а глубоко. Терраса мягко освещена — не светом, а воздухом, влажным и тёплым. Белые занавеси чуть шевелятся от морского бриза, среди мягких подушек и матрасов всё напоминает сон, в который они шагнули вдвоём.

Чимин медленно ступает вперёд. Каблуки отдаются глухим эхом по каменной плитке, и каждый шаг будто растворяется в воздухе, отзвуком уходя в море. Он почти не оборачивается, но знает — Юнги идёт за ним. Рядом. Всегда рядом.

Омега опускается на край мягкого матраса, подтягивая того за руку, — альфа сразу следует, будто и сам не знал, как жаждал прикосновений, этой тишины, этой близости. Чимин садится, опираясь спиной на его грудь, и на секунду просто закрывает глаза, позволяя себе отдаться моменту.

— Звёзды такие яркие, — выдыхает он, ветер треплет белые волосы, и Юнги, глядя на него, чувствует, что сердце болит от красоты. — Словно дотянуться можно.

Он прижимается ближе, ладони обвивают талию омеги, и он утыкается носом в его шею, вдыхая этот любимый до боли жасмин, и почти беззвучно шепчет:

— Я тебя люблю. Без границ. Без пауз. Каждый вдох.

Впервые омега отвечает не словами. Не прячется, не уходит в шутку, не смеётся — просто подаётся чуть вперёд, сбрасывая накидку с плеч. Ткань спадает молча. Лёгко, как шелест волн.

— Я хочу, чтобы ты увидел, — его голос почти не слышен. — Когда-то мне стоило решиться. Почему не сейчас? В таком красивом месте?

Юнги молчит. Он замирает, но не от страха — от трепета. Омега тянет за подол майки, медленно стягивая её с себя. И когда ткань ложится рядом, всё пространство между ними будто дрожит.

Он видит. Шрамы. Старая боль. Старые раны, будто следы чужих рук, чужой ненависти, чужой жестокости. Но сейчас — не боль. Сейчас — доверие. Безусловное, чистое.

— Ужасно, да? — Чимин не смотрит. Он смотрит на звёзды. — Я сам не смотрю. Уже столько лет.

Юнги не отвечает. Он касается губами спины, едва заметно, и целует. Шрам за шрамом, шепча:

— Больше никогда. Никогда больше ничего подобного. Я буду целовать их каждый день. Чтобы ты знал — это не изъян. Это ты. И я люблю тебя. Всего. До последнего вздоха.

Чимин дрожит, но не от холода. Он поворачивается, не спеша, и садится на бёдра альфы, обнимая его за шею. Впервые так — без одежды, без масок, без чего бы то ни было, что мешало. Только они.

Юнги тянется и стягивает с себя, с омеги всё, остаётся перед ним полностью, и Чимин, впервые видя альфу так, едва касается его тела — ладонью, губами, дыханием. Он судорожно вдыхает, ощущая, как внутри всё переворачивается от того, как ладони альфы скользят по спине, останавливаясь на ягодицах, как горячие губы оставляют влажную дорожку от шеи до ключиц.

— Я... не знаю, — шепчет он, и пальцы скользят по животу Юнги, останавливаются чуть ниже. У того перехватывает дыхание, от того как под ладонями ощущается капающая смазка, а сам омега извивается в его руках.

— Не знаю что делать...

— Просто чувствовать, — отвечает Юнги, и его рука ложится на бёдра Чимина, медленно скользит выше. До паха. Он осторожен, как будто гладит лепестки.

Омега выдыхает и подаётся ближе, сам тянется, касается члена альфы — неловко, тонкие пальцы обхватывают плоть почти невесомо.

Юнги стонет — коротко, сдавленно, будто этот невинный, дрожащий жест разбивает что-то внутри него. Он сжимает бёдра Чимина и, выдохнув в его шею, шепчет:

— Всё хорошо. Ты делаешь всё правильно.

Чимин глотает воздух. Веки опущены, ресницы дрожат, он выгибается вперёд, обхватив одной рукой шею альфы, второй продолжая двигаться, на ощупь, будто вслепую, будто изучая по ощущениям, как звучит тело любимого.

— Юнги, — голос хриплый, сбивчивый. — Я... мне так... так хорошо.

Ладонь Юнги скользит по его пояснице, ниже, медленно, нежно, будто он гладит не кожу, а мечту. Когда горячая ладонь обхватывает член омеги, собирая капли смазки и размазывает по длине, тот вздрагивает всем телом, его спина выгибается, дыхание срывается, он почти хнычет.

Пальцы Чимина становятся смелее, дыхание срывается, он прикусывает губу, сидит, выгнувшись чуть вперёд, губы Юнги скользят по его шее, по ключицам, снова по плечам. Он хочет, чтобы в этой ночи остались только новые следы. Его следы.

Он чувствует каждый штрих — новый мир. Его тело откликается, будто знало, что только так и должно было быть. Только от него. От Юнги. От любимого.

Он прижимается ближе, и когда ладонь альфы сжимает его член, омега тихо вскрикивает. Ему жарко. Щёки пылают. Всё тело пульсирует, как будто его сердце переставили в живот. Он цепляется пальцами за плечо Юнги и выдыхает сквозь сжатые губы:

— Это...так странно... так хорошо...

Юнги не отвечает — он смотрит. Просто смотрит, как будто боится моргнуть и потерять этот момент. Чимин, его Чимин, — до безумия прекрасный, распахнутый, дрожащий от новых ощущений, с волосами, липнущими к лбу, с губами, приоткрытыми в удивлении, в наслаждении, в доверии.

— Ты во всём первый, — выдыхает Чимин. — И я... я так счастлив с тобой.

Юнги не выдерживает. Целует. Прямо в губы, срываясь на стон. Его рука продолжает скользить, чувствуя, как омега откликается на каждую ласку звуком, дрожью, судорогой желания, горячий и влажный.

— Спасибо, — почти срывается с его губ. — За это. За тебя. За то, что ты мне веришь.

Омега отвечает ему — теперь смелее, целеустремлённо, точно. Две руки, два дыхания, две дороги, сошедшиеся в одной точке. Юнги сходит с ума — от того, как нежно Чимин касается его, как он старается, как краснеет, когда смотрит вниз, и всё равно не убирает руку.

— Я никогда... — Юнги запинается, не зная, как сказать. — Я никогда не видел никого красивее. Никого ближе. Никого... роднее.

Пальцы Чимина сжимаются, он двигается быстрее, а Юнги отвечает — тёплыми, медленными движениями по самому чувствительному. Они вместе, целиком. Ничего нет, кроме их дыхания, влажных губ, пальцев, скользящих по горячей коже.

И в какой-то момент всё исчезает — звук волн, шепот за занавесями, далёкий смех из ресторана. Мир сужается до этого прикосновения, до стонов, до всхлипов, до того, как Чимин выгибается и срывается, цепляясь за Юнги, почти плача от сильного, резкого оргазма. Тот накрывает его полностью — до дрожи, до кончиков пальцев, до слёз в уголках глаз.

Юнги разлетается следом, захлебываясь его именем, сжимая в объятиях, как самое дорогое в жизни.

И когда всё стихает, когда тела замирают, а сердца всё ещё бьются так, будто пробежали марафон, они остаются — так. Сцепленные. Нагие. Настоящие.

— Это... — Чимин выдыхает. — Это было как...

— Как любовь, — шепчет Юнги и прижимает его крепче.

***

Хосок откинулся на спинку плетёного кресла, его бокал пуст — уже давно. Он пьян ровно настолько, чтобы всё казалось чуть мягче, чуть теплее, чтобы даже голос Тэхёна, который что-то эмоционально рассказывает Минхо, казался приглушённым. Лёгкий гул в ушах, лёгкий блеск на коже.

Он тянется к телефону, который уже какое-то время вибрирует на бархатной скатерти, не в такт ни музыке, ни разговору.

— ...Блядь, — почти беззвучно шепчет он, глядя на экран. Не сразу разблокирует. А потом...

Лицо меняется. Глаза, полуспущенные, становятся ясными. Челюсть сжимается. Пальцы стискивают телефон так, что тот чуть не трескается. Вино забыто. Вечер — стёрт. Музыка — глухой фон. Он смотрит в никуда, как будто всё ещё слушает голос в телефоне, и тот голос не отпускает.

Он поднимает глаза. Находит Тэхёна — в шуме, в блеске бокалов, в полутоне свечей. Омега всё ещё говорит, всё ещё жестикулирует.

— Тэхён.

Голос звучит чётко, слишком чётко для такой сцены. Слишком трезво.

Тот не сразу слышит — он ещё внутри своей шутки, оглядывается с полуулыбкой, но когда встречает взгляд Хосока — замирает.

— Что?

— Чонгука арестовали. Прямо у нас дома.

И с этими словами всё вокруг будто затихает. Даже музыка звучит иначе — глуше, не по-настоящему.

— Официальное обвинение, о нелегальных сделках по NOVA. Сейчас идут с обыском, пытаются вскрыть сервер.

Он смотрит в глаза Тэхёна, а тот замирает, сердце бьётся где-то в горле, в висках, в пальцах, обхвативших живот.

Мир падает, всё летит к чёрту, все страхи возвращаются мгновенно, но он... не один. Каждое биение сердца в нём — это смысл, это они, это жизнь.

Мир снова начал звучать, но теперь это не праздник.

Теперь это отсчёт.

1. Perché ti amo - Потому что я люблю тебя.

2. E vola vola si sa! Sempre più in alto si va - И он летит, летит, ты знаешь. Он идет все выше и выше.