Chapter 28
Можно бесконечно спасать других, но что, если в этот раз спасение означает — переступить через себя? И выбрать между прошлым, что тебя разрушило, и будущим, что разрушит всё вокруг?
Альфа резко сократил расстояние — без слов, присел прямо перед ним на корточки и резко схватил за подбородок, приподнял лицо, вглядываясь так, будто пытался просверлить взглядом каждую трещинку под глазами, каждую царапину на коже.
Тэхён не отвёл глаз. Дыхание — ровное, будто это всё не с ним. Будто и не заперт, и не в этой комнате, где пахло чужим потом, пылью и дешёвыми духами. И вовсе не этот альфа держит его лицо своей сухой, тяжёлой рукой.
— Такой красивый, — выдохнул тот с усмешкой. — А выглядишь так, будто тебя Чонгук держит в подвале на цепи.
Тэхён повёл подбородком, вырываясь из хватки. Голос не дрогнул, глаза не дрогнули, ни одна мышца на лице.
— Ты меня сюда притащил, чтобы внешность обсудить? Или у тебя фетиш на уставших?
Альфа рассмеялся коротко, глухо. Опустил руки на колени.
— На самом деле всё просто. У Чонгука есть то, что он должен отдать. Ну или хотя бы признаться, что это всё ещё существует. Думаю, ты знаешь. Программа. Он тебе наверняка рассказал?
Тэхён чуть склонил голову, будто размышляя.
— Понятия не имею, о чём ты. Программа? Я что, инженер? Или ты думаешь, он приносит мне документы читать по вечерам?
Альфа хмыкнул, приблизился. Локти упёр в колени. Говорил мягко, но с нажимом, от которого хотелось вымыть уши.
— Не строй из себя идиота. Ты же понимаешь — он отдаст всё. Ради тебя. Сила любви — прекрасная штука. Люди становятся мягкими, слабыми. Ломаются ради чужой безопасности. И таких, как ты, — всегда спасают.
Что-то внутри Тэхёна дёрнулось, вспыхнуло. Отголоски последних дней, последних взглядов. Как он засыпал рядом с Чонгуком. Как чувствовал этот дурацкий мир.
«Любовь? Какая, к чёрту, любовь? Чонгук не пойдёт на это. Он не должен».
— Зря тратите своё время. Я не его омега. Мы едва знакомы. Ради меня он ничего делать не будет. Надо было кого-то другого забирать.
Альфа щурится.
— Так легко было забрать именно тебя. Мы просто заплатили паре охранников. Водителю. Всё решилось за несколько минут. Странно, правда? Люди бегут из его компании, как крысы с тонущего корабля.
Он замолчал. Потом продолжил — медленно, почти с удовольствием:
— Знаешь, я ещё хотел твоего братца прихватить. Представляешь? Посидели бы тут вдвоём. Думаю, тогда Чон раскололся бы сразу. Но, увы. Не нашли его. Он должен был быть в офисе, но что-то пошло не так. Повезло ему. Повезло.
Эти слова будто вошли под кожу. Что-то в Тэхёне рвануло, как перегоревший провод. Перед глазами вспыхнул образ Чимина — растерянного, наивного, яркого. И мысль, что этот ублюдок хотел посадить его рядом, сделать с ним то же... вновь.
В тот момент ему было плевать на верёвки, на боль, на то, как затекло всё тело — он просто резко вскинулся и ударил. Нога вошла прямо в живот альфе с глухим хрустом. Тот отлетел, врезался в стол — посыпалось стекло, ваза разбилась, и осколки зазвенели, как сигнал тревоги.
Альфа выругался, зашатался, но тут же подорвался, навис над ним с такой яростью, что воздух стал плотнее.
— Я же сказал Чону, что верну тебя. Живым, — прошипел он прямо в лицо. — Но про то, целым или нет — речи не было. Думаю, пора твой мерзкий рот чем-то занять.
Кулак альфы резко ударил под рёбра. В одно мгновение ноги подкосились, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух.
В этот момент пальцы, сцепленные перед собой, нащупали что-то скользкое, тяжёлое. Стекло.
Один край — толстый, другой — острый, как лезвие.
Альфа тянет — грубо, за руки, за талию. Пальцы жгут кожу, сжимают, толкают. За спиной скрипит кровать. Дыхание — противное, тяжёлое — срывается прямо в ухо, липнет к шее. Всё внутри выворачивается от этого звука, от прикосновений, от грязной уверенности в том, что он может делать что угодно.
Тэхён не думает. Просто вскидывает руки. Стекло в пальцах будто вспыхивает, как пульс — один, резкий, бешеный.
Врезается им в плечо альфы со всей силы. Глубоко. Так, что рука проваливается в его мясо, будто в глину.
Крик бьёт по ушам — не просто звук, это крик зверя, которому отгрызли лапу. Горячее что-то сразу бьёт в запястья. Кровь — как кипяток, как плевок ярости, как проклятие на коже. Стекает, обжигает, липнет к локтям, тянет вниз. Ладони гудят.
Он держит — крепче, до хруста в костях, до онемения, будто если отпустит — исчезнет сам.
Альфа отшатывается, дрожащими руками пытаясь выдрать стекло.
— Сука, ты что сделал?!
Звуки доходят до него будто через воду, через плотную, вязкую пелену. Он уже видит другое — на полу ещё один осколок, меньший, с тонким остриём. Схватить.
Пальцы скользят, мокрые от крови, но сжимают как кость. В мгновение омега кидается в сторону. Спина к стене. Сердце долбит в горле. Глаза, кажется, пульсируют. Он держит стекло так, будто это последний шанс, последнее слово, последнее «нет». Если выронит — умрёт.
Альфа смотрит бешено. Глаза в кучу. Рука прижата к плечу. Трясётся. Рычит:
— Я тебя сейчас сам вскрою, понял? Я тебе кишки намотаю на шею. Ты у меня молить будешь, чтобы я тебя добил!
— Подойди, блядь. Только сделай шаг. Я тебе горло перережу.
Он кидается на него — быстро, яростно, зло. Как зверь, который решил, что жертва уже не опасна.
И Тэхён бьёт. Но не так, как в первый раз.
Руки дрожат, пальцы будто онемели, связки ноют от натяжения, но осколок всё равно прорезает плоть — легко, чисто, как нож по маслу. Порез — длинный, рваный, вдоль руки. Вновь кровь — тёмная, густая — падает с пальцев альфы, струится по его запястью, капает на пол.
А сам Тэхён... он не чувствует победы.
Руки будто горят. Жжёт каждую фалангу, каждый сустав. Ладони порезаны, кожа вспухла, стекло уже давно въелось в неё. Боль теперь не вспышка — она целый мир, в котором нет ничего, кроме неё. Он не понимает, где заканчивается тело, где начинается адреналин, что болит — грудь или грудная клетка, мышцы или душа.
Всё внутри кричит. От злости. От страха. От того, что он всё ещё стоит, хотя должен был давно упасть.
Альфа отшатывается. Рана в его плече кровоточит сильнее, чем пару минут назад. Он прижимает разрез уцелевшей рукой.
Всё — в тумане. Только кровь — его, чужая — одна горячая, другая ледяная, течёт, капает, всё быстрее. И он всё ещё стоит в порванной рубашке, с руками, превратившимися в один сплошной разрез, с дрожью в ногах. Стоит. Потому что знает: если упадёт — назад дороги уже не будет.
***
Кабинет всё ещё будто затянут серым. Пальцы Юнги летают по клавиатуре, взгляд прикован к координатам.
— Это оно, — тихо выдыхает он, больше себе. — Он там.
Чимин дёргается ближе, всматривается в экран, вслушивается в слова.
— Подожди... А как мы объясним?.. — звучит хрипло, почти шёпотом. — Что мы скажем? Что он просто ходит туда-сюда в пиджаке с трекером, как ни в чём не бывало?
Он хотел сказать больше, но дверь распахивается с грохотом. Хосок врывается, окидывая их диким взглядом.
— Мин! Срочно! Найди всё, что можно на этого ублюдка! Все его адреса, укрытия, каждый угол, который он мог купить, снять, арендовать — давай, вспоминай молодость!
Юнги только моргает, резко кивает, голос спокойный, почти ледяной:
— Понял.
И Хосок исчезает так же стремительно, как ворвался. Юнги тянет омегу к себе, берёт его ладони — тёплые, дрожащие, влажные от слёз. Его пальцы замыкаются вокруг них — крепко, уверенно.
— Видишь? — шепчет он, почти с усмешкой. — Я просто дам им нужный адрес. Один. Единственный. Они даже не поймут. Скажу, что нашёл только это. И всё.
Но Чимин не успокаивается. Он трясёт головой, будто сбрасывает груз, что давит на затылок, на грудь, на сердце.
— А если... — голос срывается, глаза снова блестят. — Юнги, а если они тоже знают?.. Что он — Cory. Что если они сделают с ним что-то? Я... я не знаю, как жить, если с ним что-то случится!
Юнги замирает. Он слышит в этом не просто страх. Не просто любовь. Там — целая вселенная. Там — что-то, чего у него никогда не было. Ни от папы. Ни от отца. Ни от кого.
Он вдруг понимает — вот она, разница. Вот оно — настоящее. То, что он всегда считал ненужным, слишком громким, слишком болезненным. А теперь...
Он смотрит в эти глаза — опухшие, красные, полные боли, и спрашивает:
— Ты... ты ведь готов умереть за него?
Чимин молчит. Только дышит сбито и тяжело. Потом шепчет:
— Да.
— А он? — голос Юнги почти глухой. — Он умрёт за тебя?
И тут что-то меняется. Чимин будто замирает, но потом поднимает глаза, голос ещё тише:
— Он живёт ради меня.
Юнги не двигается. Несколько секунд. Просто смотрит. И этого достаточно. Он понимает. Они стали друг для друга всем. Тем, чего сам он так отчаянно ждал когда-то. Тем, о чём мечтал. Тем, чего у него не было. А теперь есть — хотя бы в том, чтобы защитить.
Он резко притягивает его к себе, обнимает, вжимает так крепко, что костяшки пальцев белеют. Маленькие ладони Чимина цепляются за ткань его рубашки.
— Всё, — выдыхает Юнги ему в макушку. — Всё, Чимин. Я сделаю всё. Что скажешь — сделаю. Для тебя. Для вас.
Он чуть отстраняется, смотрит в эти огромные, больные глаза.
— Кто-то должен был это остановить.
Он сжимает ладони Чимина, будто скрепляет договор кровью.
— И это определённо вы.
***
Тяжёлые шаги заглушают звон в ушах. Чонгук вскидывает взгляд — дверь открывается с такой силой, что с грохотом ударяется о стену. Дикий оскал, во взгляде — та самая, хорошо знакомая ярость. В руках — два пистолета. Он кидает один, и тот скользит по столу — чётко, резко, прямиком к нему.
— Я же говорил тебе, что не зря держал их тут. Пригодились, да? — растянувшись в улыбке, говорит Хосок.
— Всю охрану. Всех. Каждого. Ко входу.
— Всех оттуда убрать. Газом их, блядь, пусть зальют. Чтобы ни одной живой души, ни одной камеры у входа не было.
Хосок хмыкает, перекидывая пистолет в руке. Он бросает взгляд на Чонгука — долгий, изучающий.
— ...Ты спасать не передумал? Или мятный того не стоит? По твоим меркам фигур на доске.
Воздух в кабинете рвётся. Чонгук подаётся вперёд — резко, почти с рычанием:
— Что ты несёшь, Хосок?! Виён — не фигура!
Руки трясутся — не от страха, от злости, от того, как легко брат забирается в голову, в мысли.
— Не ты ли пять минут назад нёс как в бреду его фразы?! Каждое слово — точь-в-точь как он.
Он обводит руками комнату — будто она держит в себе всю гниль их памяти.
— Вот это всё — было и есть. Потому что отец — монстр, убирал всех. Подчистую.
В голосе Хосока что-то рвётся, горит.
— Он был человеком. В начале — да. Но потом?.. Ему стало плевать. Кто перед ним — друг, сын, союзник...
Он делает паузу, взгляд острый:
— ...Или Намиль.
Имя, как пуля, заставляет Чонгука замереть. Хосок подступает ближе, шепчет почти в лицо:
— Ты помнишь сам. Он убрал его. Как мусор. Будто тот ничего не значил. Может, если бы он тогда сделал другой выбор — сейчас всё было бы по-другому.
— Намиль сам себе вырыл могилу. Предал отца. Предал всё, что мы строили. Он не имел права. Просто не имел!
Пальцы альфы сжимают край стола.
— Взял и решил, что может играть в героя. Борца за правду. А героев — их ждал один конец. И он это знал.
Он поднимает взгляд, короткий, острый, как лезвие:
— Надо было понять его сразу. Он всегда что-то прятал. Семья — под замком. Сам — как тень. Строил планы, пока все отворачивались. И Сокджин... такой же.
Хосок откидывается назад, смеётся коротко, горько.
— Мне плевать уже, Чонгук. Честно. Всё это весело. Прямо цирк. Мы ищем, нас водят, играем в игры. Но ты мне скажи — как долго ещё?
— Как долго ты будешь держаться за пару несчастных слов на чёртовом клочке бумаги, которые он тебе оставил?
Хосок видит, как в глазах брата мелькнула та боль, которую он сам уже давно похоронил рядом с могилой отца.
— Даже перед смертью ему было плевать. На всё. Кроме своей великой идеи. Ты задумывался хоть раз? Хотел, чтобы там было что-то другое? Что-то для тебя. Для нас. Для папы...
— Ему было плевать.
— На всех нас. На семью, — он шепчет последнее, как удар в живот.
— Мы для него были фигурами на доске. И ты... ты стал отражением его. Единственным, кого он вылепил по себе.
Уголки губ Чонгука дёргаются в попытке усмехнуться, скрыть, как внутри всё горит от того, как брат ковыряет раны, безжалостно давит со всей силы.
— Решай, Чонгук. Кто ты? Его тень, или всё-таки что-то другое.
Дверь хлопает — глухо, резко.
Юнги влетает первым — быстрое дыхание, губы сжаты в тонкую линию. За ним Чимин.
Он дрожит, но идёт, как может, сдерживая себя. В глазах — страх, тревога и что-то, что Чонгуку не хочется сейчас видеть.
— Есть только один адрес, — выдыхает Юнги, перебивая напряжение.
Он кидает планшет на стол.
— Один дом. Купленный Юджином. Недавно. Остальное — пыль. Дом родителей слишком открыт. Они не прятали бы Виёна там — слишком глупо. Это ловушка. А вот тут...
Чонгук поднимает глаза и встречается с Чимином. Вот только это не просто взгляд — это удар в живот. Глаза омеги дрожат, но смотрят прямо в него — та самая тень, что уже пожирает Чонгука изнутри. Презрение. Не злость, а разочарование, от которого нет оправданий. Такие разные глаза, но смотрят так же.
Чонгук делает шаг вперёд, но не успевает сказать ни слова. Чимин чуть подаётся вперёд — голос дрожит, но держится.
— Найди его. И верни.
Он глотает воздух.
— Сделай всё, Чонгук. Всё. Потому что ты виноват, что его сейчас здесь нет.
Он разворачивается, подходит к Юнги, хватается за край его рубашки. Пальцы побелели, но он больше ничего не говорит, не смотрит. Тишина тяжёлая, как плита.
Её прерывает Хосок, ухмыляясь, будто всё происходящее — театральная пьеса, и он тут ради аплодисментов. Он берёт пистолет, целует его — медленно, с наигранной нежностью.
— Сейчас я кому-то вышибу мозги. Как раз отличная разрядка после всей этой херни.
Чёткий щелчок — он взводит курок и прячет оружие за спину.
Чонгук кивает резко, поворачивается к Намджуну, который уже стоит в дверях.
— Ни на шаг от Минхо. Ни на шаг. Ты понял?
Намджун кивает коротко.
— Юнги, — говорит Чонгук. — Останься с Чимином. Он не должен быть один. Ни на секунду.
Юнги кивает, сжимая плечо омеги. Тот вжимается ближе, будто только в нём осталась реальность. Альфы исчезают, оставляя за собой только тишину.
***
Машины резали ночь, будто собирались разорвать её пополам. Свет фар выжигал всё на пути. Охрана ехала впереди, по бокам — как тени, готовые наброситься по команде.
Чонгук сидел, вцепившись в пистолет. Пальцы сжимали рукоятку до скрипа металла. Он не чувствовал боли. Не слышал слов. Только сердце долбило в грудной клетке, как будто хотело вырваться наружу — убежать от него самого.
Он не уберёг. Запер его. Думал — спасёт, если спрячет. Спрятал как сокровище — в тихой, пустой комнате, в четырёх стенах, как в гробу, — а сам пошёл играть... в лидера, в того, кто может всё. Пошёл спасать то, что уже давно не стоило спасения. Пошёл удерживать империю, которая трещала по швам. Пока тот, кто был светом в его чёрной клетке, сидел там один. Он должен был быть рядом. Держать за руку. Почувствовать опасность раньше.
— Десять минут, — бросил Хосок, даже не оборачиваясь.
Чонгук сорвался. Пистолет глухо врезался в сиденье.
— Я не должен был... — он не закончил. Голос сорвался. Неясно, кричал он на Хосока или на себя.
Фары выхватили из темноты фигуры. Охрана сновала у входа в здание. Хосок выстрелил почти не глядя — один, второй, третий. Пули разрывали воздух. Те падали, как куклы, как мешки с грязью.
— Всех в машины! Как говорили — на склад. Без вопросов, — бросил Чонгук.
Плевать на шум. Плевать, кто видел.
Дом был стерильным. Слишком чистым. Слишком новым. Не для жизни — для пытки.
Выстрел — замок разлетелся. Дверь поддалась под его ногой, как будто ждала. И в лицо ударил запах. Ментол. Ставший родным. Пропитавший всё в нём до костей. Только теперь он был с примесью. Металла. Крови.
Сердце выдало один лишний удар — и будто застыло.
Они разошлись по комнатам. И тогда — он увидел.
Открытая дверь. Хрупкая фигура. Тот прижался к стене, в руках — что-то острое. Взгляд затравленный. И Юджин перед ним. Альфа держался за плечо, пошатывался, но замер, услышав выстрелы снаружи. Обернулся, встречаясь с горящими чёрными глазами.
Чонгук не думал. Выстрел.
Воздух разрезала пуля, врезаясь в ногу альфы. Кровь лилась быстро. Бесстыдно. Она растекалась по полу кругами.
— Виён!
Чонгук подбежал. Его руки сжали омегу — горячего, дрожащего, живого.
Тэхён буквально рухнул в него. Пальцы ослабли. Осколок выпал из рук.
— Я тут, я с тобой, слышишь?.. — шептал Чонгук, прижимая его к себе, будто мог закрыть от всего, что было, и всего, что будет. — Прости... прости меня...
Но Тэхён молчал. Его взгляд был стеклянным. Пустым. Он смотрел мимо. За спину Чонгука. На того, кто истекал кровью.
И вот в проёме появился Хосок. В тени, чёткий, как приговор. Подошёл к Юджину медленно, с тяжестью хищника.
— Каждый, кто тронет мою семью, — голос у него был спокойным, как у врача перед вскрытием, — получит пулю в голову. Без разговоров. Без сожалений.
Юджин захрипел, засмеялся сквозь кровь, струйками стекающую со рта.
— Всё равно пойдёшь ко дну, Чонгук... Ты не скроешь TREA... Убьёшь меня — подпишешь себе смертный приговор...
Хосок наклонился. Вдавил пистолет в рану. Тот заорал, захлебнулся.
Чонгук подошёл медленно. Шаги были гулкими, как удары сердца. Ровный. Холодный. Ни одной дрожи в теле, ни капли сомнения в глазах.
— Я тебя предупреждал, — его голос прозвучал без эмоций.
Он поднял руку. Пистолет лёг к чужому лбу — точно, прямо по центру. Мгновение.
— Не стоило касаться его, — Чонгук почти прошептал. Почти ласково. Почти тихо.
Как будто не человеку говорил, а пустоте.
Выстрел. Оглушающий треск. Мгновенный, звериный — как хлопок в разгар безмолвия.
Тело дёрнулось, как марионетка с перерезанными нитями, и тяжело повалилось назад.
Удар черепа о пол отдался глухо, с влажным хрустом.
Кровь. На полу. На стене. На ботинках Хосока. На пальцах Чонгука. На его запястье.
— Пф, — Хосок шумно выдохнул и с равнодушием, граничащим с брезгливостью, подошёл ближе.
Подошва ботинка надавила на рёбра мёртвого тела.
— Похититель века, блядь. Мятный, ты как?
Тэхён не ответил. Он смотрел, но взгляд... уходил мимо. Словно проваливался в то, что лежало у ног. Труп. Кровь уже начинала расползаться пятном. Медленно. Вязко. И всё, что видел Тэхён — это как оно течёт. Как будто сама жизнь выливается на его глазах.
А потом... он вдруг увидел себя. В этом теле. В этой тишине. И как легко — один выбор. Одна ошибка. И это будет он.
И вместо сердца — теперь бьётся только мысль:
«Это можешь быть ты. Ты на очереди. И они не дрогнут».
А рядом Чонгук просто стоял, хотел что-то сказать. Снова прошептать, что он рядом, что всё хорошо, что он никогда больше...
И тогда Тэхён посмотрел ему в глаза. Чёрные. Без дна. Без света. И сказал. Тихо. На выдохе. Как будто эта фраза была последней надеждой. Или последней каплей.
— Ты ведь убьёшь и меня... да?
— Виён! Это я, ты понимаешь?! — звучит надрывный голос в тишине, и альфа срывается к нему, сжимая в кольце рук.
Тэхён не понимает, не хочет понимать того, как сердце предательски сжалось, когда глаза нашли Чонгука. Он должен был бояться. Должен был отворачиваться. Должен был плевать ему в лицо. Но в мыслях почему-то пронеслось только:
«Он пришёл... убить или спасти?»
Всё перемешалось — запах сандала врезался в лёгкие, раздирал изнутри, словно насмешка. Верёвки сползли с запястий, оставляя на коже красные, вздувшиеся следы, и его подхватили. Тёплые руки. Крепкие. Уже привычные. Чонгук нёс его, сжимая крепче, чем следовало. Он не мог отвести взгляд. Этот омега — в его руках — казался одновременно настоящим и нереальным, как сон, из которого вот-вот вырвешься с криком. Грудь омеги вздымалась с трудом, но это был единственный знак, что он жив. Он не потерял его. Не дал миру отобрать этот случайный свет, это чудо, которое подарило ему всё — и теперь угрожало забрать.
Он не мог смотреть на его ладони, но всё равно смотрел — чтобы помнить каждую рану, за которую не вымолить прощения до конца жизни. Кожа разорвана, словно он рвал сам себя, сдирал что-то важное. Кровь запеклась между пальцев. Вены вздулись. Куски тканей болтались, будто раны дышали. И омега в его руках не шевелился.
— Хосок, звони Юнги. Сейчас же, — голос Чонгука был как ледяная вода по горлу. — Пусть везёт Чимина. Сам. В особняк. И скажи ему... — он сглотнул, — с Виёном всё в порядке. Скажи ему это. Чтобы не волновался.
Хосок кивнул, отходя в сторону, но по глазам было видно — он понимал, что всё не в порядке. Ничего не в порядке. Сам Чонгук не верил этим словам. Каждый звук отдавался болью в горле.
— И врача туда. Быстро.
Они вынесли его к машине. Чонгук не передал его никому. Не дал. Не отпустил. Сел с ним на заднее сиденье, крепко прижимая к себе, чувствуя, как хрупкое тело бьётся о его грудь с каждым вдохом.
— Виён... — голос дрожал. Он наклонился ближе, пальцы скользнули по лицу. — Ты слышишь меня?.. Скажи хоть что-нибудь...
Молчание. Только дыхание.
И вдруг — еле слышно:
— Почему ты пришёл?..
Чонгук застыл.
Почему он пришёл? Что это значит? Почему эти слова звучат так... страшно?
Он не понимал. Не мог понять. Почему он спрашивает это. Почему так, будто не верит. Будто не надеялся.
Каждое слово омеги резало. Как стекло под ногами.
— Потому что я... — Чонгук сглотнул. — Потому что я люблю тебя.
Чёрт, Виён... я люблю тебя. Безумно. До боли. До паники. Я люблю тебя так, как не умел никого любить. Как не думал, что вообще способен.
Слова срывались, вылетали без остановки. Горели в горле.
— Как я мог не прийти, когда знал, что ты там? Что тебе больно?! Что ты один... — он прижался лбом к его виску. — Если бы я потерял тебя, я бы больше не проснулся. Понимаешь? Я бы не смог. Не смог бы ни дня. Мне плевать на всё остальное, если ты здесь. Если ты дышишь.
Тэхён слушал. Не отвечал. Но слушал. Губы чуть дрогнули. Глаза были закрыты. Но сердце... сердце отзывалось на каждое слово. Они звучали громко, почти оглушительно. Пробивались внутрь, туда, куда никто не должен был попасть. Он клялся себе ненавидеть его. Клялся уничтожить. Стереть. Сделать пустоту.
Но сейчас... сейчас хотелось только слушать.
Он не помнил, как оказался в особняке. Всё было как в тумане. Он только чувствовал — Чонгук рядом. Чонгук не отпускал. Даже когда врач пытался обработать руки, альфа прорычал:
— Только так. Меня не волнует. Делай. Я держу.
В спальне всё пахло ими. Шёлковые простыни, запах сандала, тёплые ладони на спине. Альфа аккуратно снял с него одежду, пропитанную кровью. Прижимал к себе. Как будто боялся, что тот вновь исчезнет.
Они лежали. Долго. Просто лежали. И тогда — тихо, почти не дыша — Тэхён заговорил первым:
— Они не получили, чего хотели?
Чонгук посмотрел на него. Долго. Не знал, с чего начать. Как объяснить. Как сказать: тебя хотели обменять, как коробку. Как товар.
— Я не знаю, как всё исправить, — сказал он тихо. — Но... да. Им нужна была информация. Они хотели... использовать тебя. Чтобы запугать меня. Чтобы заставить говорить.
Тэхён молчал. Смотрел в потолок.
— Я не смогу тебя понять... если ты не скажешь всё. До конца.
И тогда Чонгук рассказал. Всё. Без фильтра. Без прикрас. Голос ровный, почти мёртвый. Он говорил о шантаже. О предателях. О Намиле и Сокджине. О том, как всё рушилось, как ему приходилось врать, скрывать, идти по чужим следам. По их следам.
Тэхён слушал. В глазах не было гнева. Не было ярости. Он знал это. Всегда знал. Но теперь — слышал. От него. От того, кого хотел разрушить.
И всё звучало иначе. Глубже. Тише. Больнее.
— И ты до сих пор ищешь его... этого Сокджина? — голос Тэхёна срывается на шёпот, словно слова обжигают изнутри.
Чонгук не сразу отвечает. Тишина между ними будто становится гуще, липнет к коже.
— Да. Ищу. Всё это время. Все два года.
Он вздыхает:
— Я делал то... чего бы не хотел делать. Но мне пришлось.
Тэхён смотрит на него долго, пристально, почти равнодушно с виду — но внутри, внутри всё перемешивается.
— Разве? — его голос чуть тверже. — Ты ведь мог остановиться в любой момент.
Он приподнимается чуть на локте:
— Эта программа... если он ничего не делал с ней всё это время, может, и не собирался делать. Оставь ты всё это.
Он замечает, как лицо Чонгука дрогнуло. Как пальцы альфы сжались в кулаки. Еле слышный вдох.
— Мой отец... — тихо, будто выдавливает. — Он оставил мне только это.
Короткий, рваный смех:
— Последний приказ. Жалкие три слова на клочке бумаги.
— Что он написал?
— «Найди TREA, Чонгук».
Его голос ломается:
— Это... это были последние слова моего отца перед тем, как он выстрелил себе в голову.
И тут всё всплывает, как плёнка на воде.
Тот день. Как он нашёл его, уже холодного. В кабинете. Лужа крови под головой. Записка на столе. Никаких прощаний. Только эти три слова. Как будто он был не сын, а проект. Не человек, а точка на плане.
Он вспоминал, как тогда что-то рвалось внутри — с хрустом, с болью, как будто сердце ломалось костями. То место, где жила ещё надежда — что отец всё-таки любил. Хоть немного. Хоть однажды. Но не было ничего.
Только: будь сильнее.
Сделай то, что я не смог.
Доведи до конца.
Докажи, что ты не зря родился.
— А если бы была возможность... — голос Тэхёна дрожит, но он задаёт этот вопрос. — Вернуться туда. В тот день, два года назад. Ты бы поступил так же?
Он не знает, зачем спрашивает. Не изменит. Не вернёт. Но внутри — зуд. Горячий, невозможный. Он хочет понять. Услышать.
Чонгук смотрит прямо на него. В глаза. Говорит без колебаний:
— Я бы хотел... чтобы в тот день рядом со мной был ты.
Он сглатывает, голос низкий, почти срывается:
— Чтобы ты сказал мне, что я ошибаюсь. Чтобы не дал мне сделать первый шаг по этой дороге.
Пауза зависает между ними, натянутая, как тонкая нить.
— Потому что сейчас... всё это больше не имеет значения. Ни власть. Ни программа. Ни компания.
Слова идут вплотную, хрипло, будто рвутся изнутри:
— Ничего не имеет значения, если я потеряю тебя из-за этого.
Он опускает взгляд, пальцы дрожат:
— Сегодняшнее... всё, что случилось...
Голос ломается, но он всё равно продолжает, тихо, почти шёпотом:
— Этого бы не было, если бы я тогда остановился. Сейчас бы никто не пытался уничтожить. Забрать. Разменять тебя. Словно ты вещь.
Слова оседают где-то внутри Тэхёна, в той трещине, которую он столько времени зажимал изнутри, не давая ей расползтись.
И вдруг внутри звучит вопрос, почти шёпотом: «Кто из нас должен остановиться, чтобы не разрушить всё?»
Чонгук тянется вперёд, прячет лицо в волосы Тэхёна, губами касается виска:
— Я виноват перед тобой, — шепчет. — За всё.
— За то, что ты оказался там. Один.
— За то, что я не успел, не догадался...
— Не уберёг.
Он сжимает омегу ближе:
— Я никогда не прощу себя за это. Никогда.
Тэхён не двигается. Только слушает. И хочет, чтобы эти слова звучали.
Не потому что он Виён. Чтобы они были не искуплением, а признанием. Не прощением, а правдой. Для него.
Тэхён не сразу понял, что уснул. Просто в какой-то момент его ресницы дрогнули, комната вновь обрела очертания, и он почувствовал, как рука Чонгука до сих пор обнимала его, а на щеке оставалось невесомое тепло от его дыхания.
Мгновение — и он поднял глаза прямо в силуэт Чимина, застывшего на пороге. Пальцы брата так сжимали края накидки, будто ткань была единственным, что удерживало его от падения.
Чонгук поднялся первым. Медленно, осторожно, как будто движение могло спугнуть хрупкость момента. Он подошёл к Чимину, задержал взгляд — и, не сказав ни слова, вышел из комнаты.
И вот тогда Чимин сорвался. Он шагнул вперёд, будто его кто-то резко подтолкнул, и буквально рухнул в объятия Тэхёна, задыхаясь в рыданиях.
— Эй, тише, тише, раздавишь, — пробормотал Тэхён, слабо пытаясь его прижать, но руки так и остались лежать на коленях.
Чимин чуть отстранился, посмотрел вниз — и только тогда заметил бинты, толстыми слоями затянутые вокруг ладоней.
— Твои руки... — его голос сломался.
Тэхён тоже опустил взгляд, на секунду задержался.
— Кажется, с этим я не смогу нажать ни одной клавиши ещё долго... Сокджину придётся нелегко.
— Расскажи. Расскажи всё. Что случилось? Как... как это вообще...
Тэхён рассказал. Без подробностей, но достаточно, чтобы картина в голове Чимина собралась в цельную, и страшную мозаику. И с каждой деталью слёзы на лице омеги лились всё сильнее, пока он не всхлипнул:
— Тэ-Тэ, я... я думал, что потеряю тебя. Навсегда. Ты понимаешь? Теперь всё это — не про план, не про месть. Это всё... ты мог погибнуть. Ты почти погиб!
— Я знаю, — Тэхён говорил тише. — Я знаю. Знаю, Чимин. Всё запуталось. То, что говорил Чонгук... все его слова... Я не понимаю, где заканчивается правда о нём, о нас, обо всём.
Чимин чуть отстранился, посмотрел на него в упор.
— Ты любишь его.
— Нет.
— Если бы это было не так, нас бы тут уже не было.
Тэхён хотел что-то сказать, но в горле встал ком. Он не знал, что сказать. Не знал, как признать — и как не признать. Он просто смотрел, а Чимин вдруг выдал:
— Юнги. Он знает.
— Знает что?
— Всё.
И тут он начал говорить быстро, чуть сбивчиво:
— Всё не так, как кажется. Он узнал, но он на нашей стороне. Он помог, дал локацию, устроил всё так, будто сам нашёл дом... Он... он...
Тэхён нахмурился, уже собирался спросить что-то, когда заметил, как на лице Чимина появляется румянец, как тот заламывает пальцы, будто сам себя уговаривает не говорить.
— Он меня поцеловал...
— В смысле поцеловал?! И ты ответил? Или он тебя заставил?
Чимин впервые за эти кошмарные часы чуть улыбнулся.
— Что за режим старшего брата пошёл? Никто меня не заставлял. И я... ну... мы...
— Я ему не верю, Чимин. Он может играть. Ждать нашего следующего шага. И потом всё выложить Чонгуку.
— А ты сам разве уже всё не решил? — Чимин подался вперёд. — Что-то мне подсказывает, что Сокджин через пару часов будет отключать все мониторы в доме...
— Не говори так... Сколько времени у нас есть?
— Я звонил Джину, пока мы ехали. Он был в ужасе. Я еле уговорил его остаться там. И рвал, и метал. Наверное, тебе снова придётся покупать новую банку для леденцов.
— Чимин.
— До завтрашнего утра. Всё готово.
В этот момент в комнату буквально влетает Хосок. Ветер из коридора — будто ураганом — и он сам.
— Мятный, мы тебя, значит, спасать приехали, а ты эту крысу сам нормально так потрепал, пока нас ждал?
Тэхён фыркнул, чуть подняв брови.
— Приехали бы на пару минут позже — стрелять было бы уже не в кого.
— Мы, между прочим, весь путь туда репетировали драматичную сцену спасения!
— В качестве спецэффектов твой пиджак? — ответил Тэхён, рассматривая всё тот же слишком яркий для всей обстановки вид альфы.
Хосок дёрнул уголками губ, скользя взглядом по омегам, устроившимся на кровати. Несколько секунд смотрел молча, потом выдохнул и, вроде как нехотя, выдал:
— Рад, что ты живой. Честно. Даже... ну, не бесит.
Он фыркнул, переводя взгляд на Чимина.
— Если я тогда перегнул — не обижайся. Просто методы у меня такие, и... ну. На тебя, видимо, не работающие...
Тэхён чуть приподнял бровь. Чимин обернулся на него так резко, что тот даже едва не рассмеялся. Переглянулись, будто не поверили, что слышат.
— Тебя там по голове не били, пока вы моего брата спасали? — Чимин уставился на Хосока с прищуром.
— Может, и били, — тот лениво потянулся. — Но сработало же.
Он усмехнулся и уже развернулся, уходя, будто ничего и не говорил.
Чимин медленно обернулся к Тэхёну.
— Он что, сейчас правда пытался извиниться?..
— Кажется, да, — пробормотал Тэхён. — По-своему.
— Страшное дело.
***
Когда Тэхён всё-таки спустился вниз, с каждым шагом по лестнице в теле будто стягивалась проволока — туго, неприятно, звеняще. Чимин рядом не говорил ни слова, но рука его всё ещё касалась локтя.
В гостиной было тихо. И только рваное напряжение витало в воздухе, будто до этого кто-то кричал, а теперь выдохся.
Взгляд Тэхёна встретился с взглядом Юнги. Мгновенно. Как будто это и был настоящий центр комнаты.
Альфа не отвёл взгляда, наоборот — чуть поднял подбородок, как будто вызывал. Молчаливый разговор длился секунду — и одновременно вечность.
— Рад, наконец-то, познакомиться. Хотелось бы, конечно, при других обстоятельствах.
Тэхён слегка склонил голову, губы дрогнули в тонкой, почти невидимой улыбке.
— Да, при других обстоятельствах я бы не стоял с перебитыми руками в чужом доме.
Он говорил спокойно. Но внутри, в глубине глаз, всё ещё бился вопрос: «А правда ли то, что сказал Чимин? Есть ли хоть капля, хоть крошечная доля истины в том, что этот человек — на их стороне?»
Чонгук подошёл, не раздумывая, и прижал Тэхёна к себе. Омега так и остался стоять в этом касании, но глаза его не отрывались от Юнги.
Сейчас не было времени, не было возможности, чтобы понять. Чтобы спросить. Чтобы разобрать — правда или ловко сыгранный спектакль. Они просто смотрели друг на друга.
Хосок первым подал голос:
— Ну, раз вроде бы все живы и спасены — я в офис. Потому что если кто-то ещё помнит, у нас там всё к чертям развалилось и, похоже, само чиниться не собирается.
Он бросил взгляд на Чонгука — почти вызывающий, с привычной требовательностью.
Тот коротко отрезал:
— Я остаюсь. Ты справишься без меня. Хотя бы эту ночь.
Хосок закатил глаза, но кивнул.
— Поехали, Мин. Ты единственный, кто знает, с какой стороны подойти к серверам... ну, или к тому, что от них осталось. Хотя... — его взгляд скользнул к Чимину. — Вижу, у тебя тут тоже есть веская причина остаться.
Юнги будто хотел что-то сказать, но промолчал. Просто повернулся к Чимину — и тот подошёл ближе. Осторожно, как будто между ними всё ещё стояла хрупкая стена, которую нельзя было тронуть резко. Пальцы омеги легко коснулись его ладони.
— Я буду в порядке, — тихо сказал он. — Теперь точно.
Он бросил взгляд на брата — тот всё ещё стоял в объятиях Чонгука, не шелохнувшись.
Под тяжёлым, ни на секунду не смягчающимся взглядом Тэхёна альфы ушли. Один за другим. Словно их выдавило из комнаты чьё-то внутреннее решение.
Чимин оглянулся на Тэхёна и, будто спохватившись, всплеснул руками:
— Ты вообще когда ел последний раз?!
Тэхён пожал плечами, не меняясь в лице:
— Не помню. И не хочу.
Омега проигнорировал ответ, на автомате уже направляясь к кухне:
— Чонгук, кухня же вон там, да?
Тот чуть приподнял бровь и кивнул:
— Я сейчас попрошу, чтобы приготовили...
— Твои королевские трапезы нам не нужны, — отмахнулся Чимин, уже шагая к двери. — Я сам в состоянии покормить своего брата.
Тэхён метнул взгляд на Чонгука — в нём едва заметно дрогнуло что-то тёплое.
— С ним спорить вообще смысла нет. Привыкай.
Они двинулись следом. На кухне уже слышался звон тарелок и короткие ругательства Чимина себе под нос. Он шустро что-то резал, собирал, возился — будто от этого зависела судьба мира.
И вот перед Тэхёном оказываются сэндвичи. Свежие, пахнущие чем-то домашним, настоящим.
— Эти выглядят намного лучше, чем те, что ты делал для меня, — с ухмылкой заметил Чонгук, глядя на тарелку.
Чимин резко обернулся:
— Он делал тебе сэндвичи?!
Тэхён откинул голову, устало:
— Слишком много слов. Не находите? Особенно из-за обычных кусков хлеба.
Он тянется к тарелке, пальцы касаются стола — взгляд цепляется за толстые слои бинтов. Рука дрогнула, и он тут же отдёргивает её.
Чонгук и Чимин, сидящие по бокам, одновременно изменились в лице. На секунду всё повисло. Воздух будто сжался, стал вязким. И никто из них не мог спокойно смотреть на то, что увидел.
Но именно в эту неловкую секунду оба одновременно потянулись к тарелке — руки столкнулись.
Чимин потянул сэндвич к себе, Чонгук — в другую сторону.
— Вы серьёзно?.. — протянул Тэхён, вскидывая брови. — Давайте ещё подеритесь. Я с вами реально от голода умру, если так продолжится.
Чимин фыркнул:
— Если подерёмся — Чонгук знает, что я выиграю.
— Я в три раза тебя больше, — уточнил альфа.
— Твой брат тоже. Мне это не помешало, если помнишь.
Омега уже встал из-за стола, лениво стряхнул невидимую пылинку с рукава, затем махнул рукой в сторону Чонгука:
— Не верь этому милому личику. Убедись, что он нормально поест.
Он на секунду склонился к Тэхёну, коснулся плеча:
— Думаю, вам есть что обсудить.
Чонгук взглянул на него мягко:
— Для тебя подготовили комнату наверху. Второй этаж.
Как по команде, в дверях появился один из слуг.
Чимин скользнул к нему, не оборачиваясь. Дверь мягко закрылась за ним, оставляя их наедине.
Чонгук пододвинулся ближе. Взял сэндвич и, не спрашивая, осторожно поднёс ко рту Тэхёна.
Омега на секунду хотел было отстраниться — но в этом жесте было что-то такое... тёплое. Невыносимо правильное.
Он откусил. Медленно. Потом ещё кусок. И ещё.
Чонгук следил за ним, будто за чем-то хрупким. Как будто каждое движение надо было сделать максимально бережно, чтобы не разбить.
Спустя несколько минут Тэхён мотнул головой и отстранился чуть назад:
— Всё. Хватит. Этого достаточно, чтобы Чимин не пихал в меня еду силой.
— Тогда... — Чонгук проговорил тихо, касаясь кожи на щеке, потом опускаясь к его рукам в бинтах. — Я готов кормить тебя каждый день до конца жизни, если это поможет... хоть на минуту забыть. Простить. За то, что случилось.
Тэхён смотрит на него. Глаза не прячут эмоций. Наоборот — будто впервые за долгое время он позволил себе не сдерживаться.
— Когда ты целуешь... всё становится легче.
Чонгук наклоняется. Останавливается в сантиметре от губ:
— Я даже не знаю... есть ли у меня право вновь целовать тебя. Заслужил ли я.
Тэхён не отвечает. Просто подаётся вперёд, накрывая губы альфы своими.
Поцелуй. Нежный, отчаянный, как первый. Словно всё, что они прошли — растворилось на секунду. Всё замерло. Остались только губы, дыхание, вкус. Тот самый вкус, который Тэхён помнил даже во сне.
Чонгук осторожно подхватывает его. Словно тело ничего не весит. Несёт уже привычно.
Комната дышала тишиной, в которой слышно было только их дыхание.
Тэхён лежал на покрывале, растрёпанный, будто в бессилии. Руки в бинтах покоились по бокам, не двигаясь. Он не мог даже дотронуться. Ни к нему. Ни к себе. Только смотреть. Только вбирать каждым взглядом всё, что дарит ему Чонгук.
И Чонгук дарил.
Наклонился к нему, целовал медленно, будто чувствовал его дыхание на миллиметрах. Его ладони шли по телу омеги — скользили от груди к талии, задерживались на бёдрах.
— Ты даже не представляешь, — шептал он прямо на губы, — как я боялся, что больше не смогу вот так. Просто быть рядом. Коснуться. Держать тебя.
Тэхён тянулся ближе — всем телом, всем сердцем.
— Ещё... — выдохнул он.
И Чонгук дал.
Снова коснулся.
Снова целовал.
Шёл по коже, открывая сантиметр за сантиметром, аккуратно избавляя его от одежды — как от чего-то слишком тесного, мешающего чувствовать. Покрывал поцелуями каждую точку: ключицы, грудь, живот. Остановился у бинтов, осторожно коснулся губами перевязанных ладоней.
— Я бы отдал всё, чтобы никогда больше не видеть на тебе этого.
— Чонгук...
— Никто больше. Никто даже смотреть не посмеет. Я разорву каждого, кто коснётся тебя хоть пальцем.
Он поднимался по телу вверх, целовал плечи, шею, склоняясь над омегой.
— Ты мой. Только мой. Слышишь? Я сделаю всё, чтобы ты больше не боялся. Только скажи мне, чего хочешь — и я достану это для тебя. Отдам всё, что у меня есть. Только останься. Будь рядом. Всегда.
— Я буду носить тебя на руках, кормить, укрывать, защищать. Каждый день. Всю жизнь. До последнего... Только мой будешь.
И тут, будто в бреду, тихо, почти беззвучно, Тэхён прошептал:
— Твой. Только твой.
Чонгук застыл. Взглянул на него резко, как будто сердце пропустило удар.
— Скажи ещё раз.
— Я... — он смотрел и сам не верил, как губы сами шевелятся. — Я только твой, Чонгук. Только твой.
И в тот момент всё в нём рухнуло.
Вся броня, все попытки отрицать, всё, что он держал в себе — упало. Он больше не мог притворяться, вырывать силой то, что сидело так крепко внутри.
Альфа будто выдохнул впервые за всё это время, склонился и поцеловал его вновь. Жадно. Глубоко. Не отпуская.
И только потом — медленно, будто каждый миг весил целую вечность, он вновь склонился над ним. Их тела касались — тёплые, горячие, живые. Одежда спадала с шелестом. Пальцы Чонгука скользили по бедру, по животу, по внутренней стороне руки. Он будто наизусть знал каждую точку, где касание вызывало дрожь.
Губы оставляли влажные поцелуи — на шее, на груди, в ямке под ключицей. Он опускался, покрывая тело омеги трепетными поцелуями, впитывал его кожу, будто хотел запомнить вкус навсегда.
Всё, что он мог — он отдал. Всё, чем он был — вложил в эти касания.
Тэхён запрокидывал голову, из груди срывались тихие стоны, губы дрожали. Он не мог коснуться Чонгука — и в этом была такая уязвимость, что альфа смотрел на него, сгорая.
— Я сойду с ума, если ты исчезнешь снова. Не уходи. Слышишь? Никогда.
Тэхён открыл глаза и прошептал:
— Я останусь.
Когда Чонгук вновь навис над ним, их взгляды пересеклись — и Тэхён увидел: в этом взгляде альфы было всё.
Любовь. Обещание. Мольба о спасении.
Он затаил дыхание, ощущая, как Чонгук сливается с ним в одно целое, как всё внутри сжимается до предела от разрывающих чувств. Каждое движение, каждый толчок, каждое касание альфы заставляли отпустить всё, раствориться в этом моменте.
Губы Чонгука вновь и вновь находили его, шептали:
— Я с тобой.
— Я не отпущу.
Тело всё ещё вибрировало в отголосках, а в комнате стало так тихо, будто весь дом замер вместе с ними.
Тэхён лежал, уткнувшись лбом в плечо Чонгука. Его забинтованные ладони беспомощно покоились на покрывале. Пальцы альфы медленно перебирали пряди его волос. Он не спешил. Просто касался, просто был рядом — будто в этом было всё, что нужно.
Тэхён вздохнул, слегка шевельнулся и пробормотал сквозь сонливую хрипотцу:
— Если Чимин это слышал... я, наверное, просто сгорю от стыда.
— Если он это слышал, то теперь знает, как надо.
Тэхён прыснул хрипло. Потом приподнялся, медленно, с выдохом, глядя в сторону двери:
— Он точно не спит. Я... Я хочу зайти к нему.
Чонгук приподнялся на локте, наблюдая.
— Ладно. Если я тебя сейчас удержу, он, скорее всего, решит, что ты в плену и выбьет дверь.
Он мягко коснулся бинтов на запястьях. Тэхён кивнул, с помощью альфы надел его же футболку и штаны — и вышел из комнаты.
Холодный воздух обдал его, когда он ступил босыми ногами на мрамор.
Дом снова наполнился вязкой тишиной — как будто дышал сам по себе, следил.
Шаги отдавались в полумраке. Он шёл по коридору — мимо окон, мимо пустых стен. Потом остановился. Опёрся плечом о стену. Закрыл глаза.
До утра. Это всё, что сказал ему Чимин. Всё, что не выходило из головы.
«Ты должен выбрать. Или доводишь всё до конца, или сходишь с этой дороги. Хватит топтаться посередине».
Он судорожно втянул воздух.
Если всё сработало, значит, Сокджин сделал всё как надо.
Остался один шаг. Последний.
И всё внутри него кричало, голоса вновь давили со всех сторон:
«Не делай этого».
«...Он утонет. В злости. В предательстве. В мести».
«Всё, ради чего вы шли, окажется напрасным?»
«Ты что, правда веришь, что любовь тебя спасёт?»
«Когда он узнает, кто ты. Что ты сделал. Что ты всё это время лгал ему в лицо».
«Думаешь, он выберет тебя?»
Он оттолкнулся от стены. Пошёл быстро, почти на автомате.
В глазах горел только один маршрут — в комнату к Чимину, к связи с Джином.
Он почти дошёл до двери, когда:
— Тэхён.
Имя прозвучало тихо. Но будто выстрелило прямо в грудь.
Он обернулся резко.
Из темноты коридора вынырнул силуэт — стройный, тонкий, едва различимый. Стоял, опираясь на стену, его длинные волосы стекали по плечам, и он медленно провёл пальцами по ним, как будто выдёргивал мысли из головы.
В полумраке глаза блестели почти призрачно.
— Кажется... пришло время поговорить, — сказал он. — Уже без масок.