Chapter 26
В зале царила почти театральная атмосфера — сцена в приглушённом золоте, зал в полутьме, равномерный гул голосов, замерший в ожидании.
Тэхён, сидя чуть позади, смотрел на спину Чонгука. И в этот момент тот, будто почувствовав взгляд, обернулся на секунду, взглядом поймал его — коротко, с улыбкой. И тут же двинулся дальше. Аплодисменты усилились.
«Надо было взять леденцы», — пронеслось в голове. Привычка. Ритуал. Он чувствовал, как внутреннее напряжение скопилось в горле, за рёбрами, в висках.
— Полегче. Он просто скажет речь и уйдёт. Не надо тут всем глаза выжигать, а то ещё подумают, что ты на взлёт идёшь, — прозвучало от Хосока, который отчётливо уловил резкий ментоловый запах в воздухе.
Тэхён не ответил, даже не повернулся. Только уголок губ дёрнулся — слишком тихо, чтобы кто-то заметил.
Минхо молчал. Сидел неподвижно, как изваяние, и только глазами скользнул от сына к омеге. Долго. Не отрываясь. Без слов. Но в этом взгляде читалось куда больше, чем хотелось бы.
Ведущий на сцене выпрямился, кивнул кому-то за кулисами.
— Сегодня перед вами стоит не просто руководитель успешной компании. Это человек, чья команда и сам подход стали определяющими на рынке. В условиях перемен и нестабильности он сумел сохранить главное: доверие. Сегодня компания STELLAR получает звание лидера рынка, гаранта стабильности, безопасности и эффективности.
Аплодисменты. Сцена заливается светом.
Чонгук принимает статуэтку. Изящную, почти хрупкую, но в его руках она выглядит как символ абсолютного контроля. Свет от экрана падает на его лицо — оно словно вырезано из камня. Ни одной тени сомнения. Ни единого лишнего жеста. Всё выверено.
— Спасибо. Эта награда — не личная. Это результат общей работы. Моей команды, моей семьи, моих партнёров. Мы строим не просто бизнес. Мы строим доверие. STELLAR — это путь вперёд, это ответ на вызовы. Это система, где безопасность и стабильность — не просто слова, а фундамент.
И тут — взгляд. Сквозь зал. Снова на Тэхёна.
И вдруг Чонгук замирает. В этом взгляде омеги — что-то другое. Не восхищение. Не нежность. Даже не вызов. Там... горение. Жёсткое, прямое, как пламя в ночи. Глаза омеги светились в полумраке. Словно он смотрел сквозь него. Пронзал. И в следующую секунду — улыбка. Спокойная, уверенная. Почти тёплая.
— STELLAR — это всегда было и будет: стабильность, безопасность и результат.
И в этот момент экран за его спиной резко дёрнулся.
Сначала — едва заметное мерцание. Потом искажение изображения. Графики успехов зашли в разнос, картинка прыгнула, как будто кто-то выдернул её из реальности. В зале поднялся шум. Кто-то поднялся с места.
Сцена продолжала светиться. Но фон — уже не он.
Чонгук повернулся. Не удивлён. Ни капли. Ни дрожи в ресницах. Он будто... ждал.
Только смотрел на экран. И вот — изображение исчезло. Мигающий курсор. Белый фон.
Стабильность?
Безопасность?
Вы называете это результатом?
СТРАХ. ВОТ ЧТО ДВИЖЕТ ВАМИ.
На экране начинает проступать новое слово. Медленно. Чётко. Почти будто режут по стеклу.
TREA.
Сколько ещё она будет скрыта?
<CORY
Экран замирает.
Курсор перестаёт мигать.
Свет софитов бил прямо в глаза, будто пытался прожечь насквозь. Всё вокруг сияло глянцем и блеском — фасад, за которым скрывался настоящий трон из льда. Он стоял на сцене — Чонгук, Чон Чонгук — наследник, руководитель, альфа, хозяин всего, что вокруг. Его руки сжаты в кулаки, челюсть напряжена, губы — в привычной, выверенной полуулыбке для камер.
Тэхён знал, что именно сейчас, в эту секунду, он увидит то, чего ждал два года.
И он действительно увидел. Не просто дрожь ресниц, не просто сжавшиеся пальцы — он увидел страх. Настоящий, разъедающий изнутри.
Программа. Название. Лишь одно слово на экране. Никаких кодов, никаких угроз, никаких выстрелов. Только имя.
TREA.
Тэхён видел, как на миг в глазах Чонгука исчез свет. Как его лицо стало белее света софитов. Как он будто провалился — внутрь себя. Вот он, момент истины.
Он вернул себе лицо быстро, почти идеально. Поднял подбородок, поймал нужную камеру. Но для Тэхёна этого было достаточно.
Он почувствовал, как внутри всё взлетает. Как будто тело — это пульсирующая точка, в которой сплетаются два года страха, боли, подготовки.
Он расколол его. Он разбил маску, хотя бы на секунду. Этого хватило, чтобы понять:
«Ты умеешь носить маски... неужели она всегда на тебе? Жаль, что придётся разбить её ещё раз. Но уже навсегда».
И пока альфа смотрел на него сверху вниз — как всегда, как по привычке, как победитель, — Тэхён чувствовал себя выше неба.
Хосок поднялся. Он уже что-то говорил Намджуну — жесты резкие, движения выдают напряжение. Тот кивает, поправляет очки, не отрывая взгляда от телефона. Минхо мечется — от экрана к сыну и обратно.
Чонгук выпрямляется. Движение резкое, будто он отбросил то, что только что случилось.
— Мы сталкиваемся с этим не в первый раз. Провокации. Давление. Попытки дестабилизировать. Когда ты стоишь во главе империи — всегда найдутся те, кто захочет выстрелить в спину. Это просто очередная проверка.
Он делает паузу. Смотрит в зал в ожидании привычных аплодисментов. Но их нет.
Гул.
Сначала просто шум. Потом — слова. Крики. Перебивки. Камеры вспыхивают. Люди поднимаются с мест — кто-то уже с телефоном на прямой трансляции, кто-то — с диктофоном. Вопросы летят один за другим, сливаются в кашу, в ураган, в белый шум. Чонгук не может разобрать ни одного. Только чувствует — там больше нет ни веры, ни уважения. Ни лояльности. Там — голод. Там — жажда. И он в центре. Он — добыча.
Взгляд резко дергается вбок. Лицо Хосока — камень. Зажатая челюсть. Ни одной эмоции, но глаза — лед.
Намджун даже не моргает.
Оба смотрят, как будто он и есть эта ошибка. Слом. Пролом в щите.
Спускаясь со сцены, Чонгук ощущал, как с каждым шагом внутри поднимается злость — тяжёлая, вязкая, оседающая в груди, будто гудящий гвоздь. Охрана пытается расчистить путь, но их будто никто уже не видит. Толпа рвётся — жадно, с дикими глазами, словно запах крови пошёл. Камеры вспыхивают, вспышки слепят, кто-то кричит, кто-то смеётся, кто-то просто снимает. У всех один голод в зрачках.
Пальцы на микрофоне сжимаются так, что костяшки белеют. Всё тело напряжено до предела — как струна перед разрывом.
— Что, блядь, происходит?! — голос Чонгука режет, будто удар под дых, но Хосок даже не моргает. Стоит, глядя вперёд, будто ничего не услышал. Пара секунд тянутся как вечность.
Он ощущает, как всё вокруг становится вязким, тяжёлым. Звуки будто проходят сквозь вату, а внутри всё сжимается. Грудная клетка как капкан, сердце стучит в ушах так громко, что кажется — кровь сейчас польётся из глаз.
И тут — голос Хосока. Ломкий. С трещиной:
— Наша система. Её атаковали. Nova тоже. Всё под контролем. Всё лежит.
— Ты несёшь херню.
Он не кричит, не срывается. Просто выталкивает слова — сухо, ровно, без жизни. Потому что если в них будет хоть капля эмоций — он взорвётся.
Но рядом — Намджун. Ни слова. Только протянутый телефон. На экране — график. И он падает. Падает как пуля. Как тело с крыши. Как репутация с обрыва.
Время останавливается.
И вот тогда внутри у него будто что-то рвётся. С треском. С мясом. Он смотрит, не отрываясь, как будто чем дольше он в это смотрит, тем больше вероятность, что оно исчезнет. Что это всё баг, сбой, чья-то шутка. Но всё слишком реально.
И всё, что он чувствует — это как злость, настоящая, ядовитая, пульсирующая, начинает заливать всё изнутри. Никакого страха. Только ярость. Грязная, расползающаяся по венам. На них. На себя. На весь этот зал. На тех, кто орёт за спиной. На камеры. На проклятое имя «CORY», жжёное теперь на сетчатке.
Запах сандала, кажется, теперь будто отравлен — резкий, жгучий, будто искрит воздух.
Вена на шее бьётся так яростно, что, кажется, ещё немного — и она просто лопнет.
Крик Минхо режет воздух, как нож — резко, отчаянно:
— Вы же омега Чон Чонгука?! Скажите правду!
— Вы знали о взломе?!
— Вам угрожали?!
Толпа рвётся, охрана не справляется. Кто-то вцепляется в пиджак, кто-то лезет со вспышкой в лицо. Его трогают, дёргают, тащат за рукав, за локоть, за взгляд. Но он не чувствует. Всё вокруг — как в замедленной съёмке. Всё мутно и глухо, будто кто-то вырубил звук.
Только экран. Только имя. CORY.
Оно всё ещё горит на главной трансляции, как клеймо. И никто не догадался выключить.
Господи, какие же вы все идиоты.
И тут — голос. Сквозь весь этот гул:
— Системы STELLAR взломаны. Всё — под чужим контролем.
Музыка. Для кого-то — хаос, для него — симфония. Он слышит это. Он знает. Всё было ради этого.
— Виён!
Пронзительно. Но никто не слышит. Никто не видит, что за пиджак уже тянут с силой, уже не спрашивают — требуют, рвут, вытаскивают правду руками. Но он не чувствует. Он будто стеклянный. Вакуум. Ни одного звука в голове.
Только экран. Где всё ещё светится его имя. Жирно. Ярко. Настырно. Он выиграл.
И вот оно — тишина внутри. Ни капли тревоги. Ни грана сомнений. Только это ощущение: всё получилось. Он сделал это. Никакой боли. Никакой жалости.
В груди — только вкус. Плотный, терпкий, как крепкий алкоголь. Победа.
И всё бы так. Но голос:
— Виён! — уже ближе.
Чонгук.
Он хватает его за руку. Сильно. Жёстко. Слишком. Прямо за запястье, с такой яростью, будто если не схватить — всё исчезнет.
Тэхён шагает за альфой, не разбирая дороги. Он просто... пуст. Просто не здесь.
— Мне больно.
Чонгук будто не слышит. Или не хочет слышать. Просто тащит, как волк в охоте, пробиваясь через охрану — к боковому выходу.
— Что это было, Хосок?! — рвёт пространство голос Чонгука.
— Мы не... я не знаю! Мы не ожидали!
— Не ожидали?! — голос трескается, будто внутри что-то лопается. — Они ворвались внутрь. Во время презентации. В прямом эфире, чёрт возьми!
— Это изнутри. Кто-то помог. Слишком точно. Слишком тихо, — звучит голос Минхо где-то рядом.
Запястье ноет. След от пальцев уже багровый. Тэхён резко вырывается. Почти неестественно.
Чонгук замирает. Оборачивается. Во взгляде альфы огни горят. Смотрит так, будто готов разорвать на куски любого.
— Я сказал, мне больно.
Тэхён замечает, как взгляд Чонгука будто перегорает. Будто тот вернулся в реальность. Смотрит вниз — на его руку, сжимавшую так, будто хотел раздавить.
— Прости... — глухо, еле слышно. — Я даже не понял... не заметил...
Улица. Машины у обочины. И снова — волна. Камеры снова включаются, как жаждущие гиены. Охрана делает единственное, что может — толкает их внутрь машины. Хлопает дверь.
Тишина. Только дыхание. Хриплое, как будто воздух перестал проходить в лёгкие.
Чонгук не смотрит. Глаза в пол. Пальцы сжимают сиденье, будто пытаются оторвать обивку.
Тэхён смотрит, отпечатывает каждое дрожание мышцы. Он всё ещё в игре, но сейчас — будто за гранью. В груди что-то не отпускает.
— Чонгук... куда мы едем? Что ты собираешься делать?
— В компанию, — звучит через пару секунд.
— Я не понимаю... Всё было слишком быстро, такой хаос. Я не понял, что произошло. Мне лучше поехать домой, да?
— Нет! — выкрик, как удар в грудь. Чонгук разворачивается резко, как будто кто-то вонзил нож. — Ты едешь со мной!
Машина будто замирает на долю секунды. Тэхён не двигается. Не дышит. Только поднимает ладонь. Никакой угрозы. Только жест: молчи. не подходи. не рви.
И в этот момент Чонгук будто ломается. Опускает голову. Шепчет глухо:
— Прости... Виён...
— Я не должен был. Не должен был говорить так.
— Сейчас... всё будет хуже. Журналисты будут везде. Тебе нельзя домой. У особняка уже, наверное, стоят камеры. Они не отступят.
Тэхён замечает, как плечи альфы подрагивают. Так, будто каждое слово для него пытка.
— Пожалуйста... будь рядом.
Он не знает, что делает. Он просто хочет, чтобы он остался. Хочет дышать, пока он рядом.
— Хорошо. Я понял, — голос тихий, ровный, будто не про него всё это.
Он смотрит вниз — туда, где Чонгук всё ещё держит его ладонь. Где под кожей всё ещё пульсирует память боли. Где дрожь никак не отпускает.
И впервые с самого начала — он забывает, что играет.
Толпа у главного входа STELLAR ревела, словно потревоженный улей. Камеры, вспышки, микрофоны — всё слилось в неразборчивый гул. Журналисты буквально бросались под колёса машины, когда к зданию подъехал чёрный кортеж.
Первым из автомобиля вышел Чонгук. Суровый профиль, глаза как лёд — он не сказал ни слова, лишь коротко кивнул охране, которая тут же расчистила путь.
За ним один за другим вышли Хосок, Намджун, Минхо... и, наконец, Тэхён. Толпа взорвалась, когда его лицо мелькнуло под вспышками. Кто-то уже успел сообразить, кто он. Кто-то понял слишком поздно. Но шоу началось.
Внутри офиса было не менее хаотично. Сотрудники бегали, телефоны не замолкали, кто-то кричал. Кто-то — просто стоял в ступоре у монитора, наблюдая, как цифры на экране ползут вниз.
Чонгук прошёл через главный холл, будто шторм сквозь офисную рутину. Один из финансовых аналитиков бросился к нему с трясущимися руками и взглядом загнанного зверя:
— Господин Чон! Акции... упали на двенадцать процентов за последний час!
Чонгук остановился, медленно повернулся к нему. Мгновение — и рука вцепилась в ворот рубашки аналитика. Его голос был низким, хриплым, как раскалённое железо:
— Всех. В мой кабинет. Быстро!
Повисла гробовая тишина. Никто не осмелился выдохнуть.
Хосок слегка усмехнулся и, проходя мимо Тэхёна, бросил:
— О, сейчас начнётся самое интересное. Дьявол во плоти.
Тэхён молча смотрел на Чонгука. Он всё ещё чувствовал себя зрителем, пусть и в первом ряду. Сцена разворачивалась перед ним как спектакль, в котором он, в сущности, автор сценария. Всё это — его победа. Почти. Потому что оказаться здесь, внутри рушащегося имперского механизма, было во сто крат слаще, чем наблюдать за этим через экран.
Он даже не успел сообразить, как оказался в лифте. Без предупреждения, без слов, а после — уже на этаже. Только короткое:
— Жди меня тут, — от Чонгука.
И тот скрылся вместе с Хосоком и Минхо в направлении внутренних коридоров.
Комната, в которую его привели, была какой-то забытой переговорной. Стол, три стула, экран, больше ничего. Пахло пылью и кофе, который здесь когда-то давно пролили.
Тэхён уселся, вытянув ноги и откинувшись на спинку стула.
— Классно, — пробормотал он себе под нос. — Всё сработало как надо... А я сижу тут, будто меня раскрыли и заперли.
Он встал, пошёл к двери. Альфа-охранник стоял, как статуя.
— Господин Чон велел следить, чтобы вы не покидали здание. Один — нельзя.
— Заботливый, — процедил Тэхён, развернулся и медленно подошёл к окну.
Он достал телефон и набрал номер. Секунды гудков казались вечностью, пока в трубке не послышался знакомый голос:
— Говори. Я весь на нервах, — Сокджин.
— Джин-хён, — тихо, с лёгким смешком. — Представь себе: я в переговорной, у окна, смотрю на город с высоты тридцать второго этажа. Везде — хаос, система у нас, акции падают со скоростью света... А я тут, как в кино.
— Не верится. Не верится, что мы это сделали, — голос Сокджина подрагивал от сдержанной радости. — Всё работает. Система под нашим контролем. Зацепок почти нет. Но... ты же понимаешь, Тэхён. Это ещё не конец.
— Я знаю, — чуть хрипло ответил он. — Самое решающее ещё впереди.
На заднем фоне послышался голос Чимина:
— Так что, Тэ-Тэ, когда ты уже будешь?!
— Не скоро, — бросил Тэхён. — Меня тут буквально заперли. С охранником под дверью. Чонгук волнуется, боится, что со мной что-то случится.
— Блядь... заботливый нашёлся, — выдыхает Чимин. — Я до сих пор не верю. Ты... ты видел, как это выглядело?! У всех челюсти на пол, а ты стоял, как будто в комнате тишины. Как ты это делаешь вообще?!
Тэхён на секунду замолкает. Вдох. Выдох.
— Всё шло по плану. Почти всё. Теперь надо понять, что они будут делать дальше... и двигаться соответственно.
— Тебе не страшно? — вдруг тише звучит голос омеги.
Тэхён не отвечает сразу. Смотрит на свои пальцы, сжимает и разжимает ладонь — как будто всё ещё чувствует, как его держали за неё.
— Немного, — тихо говорит он.
— Я тобой горжусь, слышишь?
— Слышу, — и в этот момент Тэхён чуть прикрывает глаза. Потому что всё это было задумано. Но всё это — теперь по-настоящему.
Завершив звонок, он вновь подошёл к окну. Ниже раскинулся город — раны открывались одна за другой. Он победил. И впервые за долгое время ощутил... облегчение.
Но в голове снова всплыл момент в машине. Чонгук тогда смотрел на него — растерянно, потерянно, будто всё рушилось внутри него.
И вот теперь Тэхён стоял здесь, на вершине. Снаружи он был собран и холоден, но внутри...
Было тревожно.
Было сладко.
Было невыносимо.
Чувства, как коды, которые он не мог взломать. Ещё.
***
Офис на верхнем этаже кипел. Он кипел буквально — от перегретого напряжения, гудящих телефонов и обрывков докладов, которые сыпались со всех сторон. Люди заходили и выходили, кто-то лихорадочно печатал на ноутбуке, кто-то срывался на крик, кто-то просто стоял у стены и пытался отдышаться.
В центре комнаты — Чонгук. Сидел в кресле, склонившись вперёд, опираясь на колени, сжимая руки в кулаки. Вокруг — сотрудники. У каждого свой отчёт. Своя паника.
— Мы потеряли три контракта за последние сорок минут! — кто-то почти закричал. — Немцы, японцы и ещё один ближневосточный холдинг. Всё. Ушли.
— А что с Nova? — отрезал Хосок, стоя сбоку, будто прикрывая Чонгука.
— Транзакции заморожены. Все, — ответ пришёл мгновенно. — Деньги не доходят. Система думает, что они в пути, но получатель их не видит. Ушли и растворились.
— Кто-нибудь скажет мне, как это, блядь, вообще возможно? — Чонгук поднял голову. Медленно. Словно вулкан, который собирается извергнуться. Голос хриплый. Холодный. Глаза горят.
— Один из крупнейших пользователей переводил семь миллионов долларов в момент взлома, — сказал другой специалист, срывающимся голосом. — Средства списались. Но до получателя не дошли. И он... он уже поднял на уши прессу. У нас по всем каналам...
— Инвесторы? — Чонгук перебил.
— Звонят. Ор. Угрожают. Требуют объяснений.
— Рынок? — спросил Минхо, даже не поднимая глаз от экрана.
— Сыпется. Акции просели уже на двадцать два процента. Паника. Они продают. Даже те, кто держал годами. У нас тут цепная реакция.
В этот момент дверь кабинета распахнулась.
Юнги вошёл спокойно. Даже слишком. И от этого Чонгука сорвало окончательно.
— Вот и он, — его голос стал ледяным. — Тот, кто должен был следить за системой. Защитник. Архитектор. И знаешь что, Юнги? — он встал медленно, — Ты заходишь сюда с видом, будто ничего не случилось!
Юнги даже не моргнул.
— Ты хочешь обвинить меня?
— А кто ещё? — взорвался Чонгук. — Система! Вся! Полностью! Под контролем неизвестных. А ты сидишь тут и даже не потрудился обосновать, как?
— Да потому что это невозможно было остановить! — сорвался Юнги. — Ты вообще понимаешь, о чём мы говорим? Это не взлом одной функции! Это взлом всей архитектуры! Они прошлись по нам, как нож по маслу! И, сука, кто-то изнутри им помог.
Тишина. Только гудение техники.
Хосок глянул на Чонгука, потом на Юнги:
— Он прав. Это не могли сделать только снаружи.
Сотрудники переглядывались. Страх. Неуверенность. Все ждали взрыва. И он случился.
— Пошли вон. ВСЕ! — Чонгук махнул рукой, как палач.
Люди выскочили, будто за ними гнался огонь. В кабинете остались только пятеро — Чонгук, Хосок, Минхо, Юнги и появившийся в тени Намджун.
— У нас новости, — сказал Намджун глухо. — Чиновники. Те, что были на церемонии. Они уже в курсе. Фотографии, видео с экрана — разлетелись. Вопрос времени, когда они будут здесь.
На лице Чонгука — ничего. Ни гнева, ни растерянности. Только полная, тяжёлая пустота.
— На экране было только название, — тихо сказал он. — Мы скажем, что это провокация. Кто-то решил поиграть. Фейк. Слухи.
— Даже название знали только определённые люди, — жёстко отрезал Хосок.
— Скажем... — Чонгук сжал челюсть. — Скажем, это дело рук врагов моего отца. Старые истории. Старые технологии. Пусть думают, что они просто решили напомнить о себе. Программы нет. Что им взять?
Юнги горько усмехнулся:
— Только если они тебе поверят.
Минхо оторвался от экрана:
— На нас сейчас смотрит весь мир, Чонгук. Не только инвесторы. Государство.
Чонгук провёл рукой по лицу. Он чувствовал, как под кожей пульсирует страх, злость, бессилие. Как будто всё, что он строил, вдруг начал кто-то разбирать по кирпичику — быстро, методично, как будто знал, с чего начинать.
Он не знал, за что хвататься. Каждая минута — как взрыв.
Никогда за всю свою жизнь он не ощущал такого. Чувства поражения и полной беспомощности накрыли его, как волна. Он не знал, что делать. Он проигрывал. Причём впервые в жизни. И это было не просто поражение — это было как потеря контроля. Как если бы всё, что он считал своим, вдруг стало чужим.
— Это... это первый раз, когда я не знаю, что делать, — его голос был хриплым, как будто тяжело выдыхал. — Я никогда не думал, что это будет так. Меня обыграли. И я даже не понял, когда.
***
Закатные лучи разливались по тёмным стенам. Огромный стол из дерева, стеклянные окна, за которыми открывался вид на город. Запах дорогого табака и алкоголя.
Альфа, сидящий за столом, опустив голову, пытался унять дрожащие руки. Он ощущал, как каждый взгляд сдавливает ему горло.
— Ты уверял, что программа уничтожена, — голос звучал тихо, но в нём была такая угроза, что тишина в комнате казалась криком.
— Я... я проверил всё. Я проверил! Её не было! Не было нигде! Чон Хун сам уничтожил её! Сам себе мозги прострелил, я видел документы!
— И ты в это веришь? Ты что, совсем ебанулся? Тебе сказали проверить, убедиться, что он не врёт, а ты не смог этого сделать! Почему ты получаешь откаты, если не можешь выполнить свою работу?!
Молодой чиновник, сидящий слева от альфы, взорвался:
— Ты вообще, блядь, кто? Мы дали тебе шанс, а ты позволил этому ублюдку обвести нас вокруг пальца.
Залитый потом министр сжимал руки на столе, и дрожащими губами пробормотал:
— Я вам сказал... я проверял всё. Я даже не знал, что она могла быть скрыта! Никто не знал, кроме Чона!
Альфа встал, схватив дрожащее тело за ворот рубашки.
— Ты говоришь нам одно, а на экране сейчас четыре буквы, которые никто никогда не должен был увидеть, — прошипел он, наклоняясь к лицу министра, ощущая его запах страха. — Ты что, скажешь, что это не ты должен был всё проверить? Ты просто позволил этому сукиному сыну подставить нас. Так?
— Я... я не знал. Это невозможно.
— Не знал, говоришь? — сказал молодой альфа, подходя ближе. — Как тебе вообще удалось так всё запороть? Неужели ты думаешь, что нас устраивают твои оправдания?
— Ты понял, что тебе предстоит? — добавил старший, его голос теперь был ледяным. — Ты или едешь к Чону и находишь программу, или сядешь. Сгниёшь в тюрьме только потому, что не хватило ума сделать всё как нужно.
Его слова звучали как приговор. Он нервно выдохнул:
— Да... я всё понял.
Альфа с ненавистью взглянул на него, и оба покинули кабинет, оставив после себя только звенящую тишину.
Он прошёл несколько шагов, зло ругаясь под нос:
— Я же знал. Знал, что ты врёшь, Чонгук. С самого начала. Теперь будем играть по-другому.
Вытянув телефон, он набрал номер.
— Найдите мне всю информацию о том омеге, что крутился рядом с Чоном последнее время. Я хочу знать всё.
***
Прошло часов десять. Тэхён уже перестал смотреть на время. Он сидел всё там же, в этой комнате, в этом странном межвременье, где всё будто замерло — только экран перед глазами да редкие звуки за дверью. Обед ему принесли часа два назад. Тот же охранник, тот же пустой взгляд, тот же ровный голос:
— Господин Чон всё ещё занят.
Тэхён выдохнул, не сдержав лёгкого смешка:
— Да какого, блядь, чёрта...
Но внутри — нет, не злость. Ему даже... нравилось. Всё это. Он листал новости одну за другой, каждая будто кричала, вопила о крахе. Всё, что ещё недавно было скрытым, теперь всплывало наружу, как ядовитое топливо. И он читал. Вчитывался. Отпечатывал слова, как будто они что-то значили лично для него. Это был его спектакль. Его драма. Он знал, куда ведёт сюжет. И всё равно замирал, когда выпадал особенно вкусный абзац.
Телефон завибрировал.
— Тэ-Тэ? — голос Чимина резкий, на взводе. — Это уже перебор, он тебя сколько там ещё держать собирается?
Тэхён отклеил взгляд от новостной ленты, на секунду замешкался.
— Я сам не знаю...
— Слушай, я тогда приеду к тебе, и всё. Хватит! Если ты собираешься там ещё три дня с пылью сидеть, я приеду и выбью из него всё, может, придёт в себя хоть. Пусть хоть армию охраны приставит, мне плевать. Я не буду тут, если ты там.
На фоне слышен голос Сокджина:
— Чимин, мы это уже обсуждали.
Но тот не унимается:
— Ну раз ты туда пошёл — и я пойду. Вместе будем сидеть. Мне всё равно. Зато не в одиночку.
Тэхён выдохнул. Честно? Уже не было сил отговаривать. И не то чтобы хотелось. Хотя бы Чимин рядом — и то легче.
— Ладно. Только будь осторожен.
Он отключается, проводит рукой по лицу, встаёт и выходит. Ещё шаг — и снова этот альфа в коридоре, как по расписанию.
Голос холодный, твёрдый, отточенный как лезвие:
— Отведите меня к Чонгуку. Сейчас. Если нет — пойду сам. А дальше давайте посмотрим, кто и что сможет со мной сделать. Только попробуйте тронуть.
Охранник отводит взгляд, отступает. Все уже знают, кто этот омега. Тронуть его — кажется последней глупостью в жизни.
У кабинета — гул. Голоса, крики, что-то гремит. Тэхён останавливается, едва не улыбнувшись.
Внутри хаос — настоящий, рабочий, яростный. Чонгук стоит, склонясь над экраном, пальцы в волосах, говорит с кем-то резко, быстро. Хосок поворачивает голову и вскидывает брови:
— Мятный, ты всё ещё здесь?!
Тэхён делает шаг внутрь:
— Извините... Чонгук?
Чонгук разворачивается резко, глаза в темноте блестят:
— Я же сказал — ждать! Виён!
В голосе — ярость, несдержанная, почти животная. Сердце будто проваливается на миг, и в следующее мгновение дверь захлопывается с таким звуком, что всё в кабинете замолкает. Словно паузу нажали.
— Чонгук, ты в себе? — звучит ледяной голос Минхо.
— Я думал, ты его уже отправил в особняк... ну или домой. Мы тут сидим больше десяти часов, ты в курсе? — добавляет Хосок с искренним удивлением в голосе.
Чонгук смотрит на часы. Потом в потолок. Потирает глаза. В груди — ком, будто всё, что он сейчас делает, рассыпается и срывается в пропасть. Он срывается с места, так что бумаги на столе разлетаются в хаотичном виде.
Тэхён, шагая по пустому коридору, чувствует, как альфа хватает его за запястье, разворачивает к себе.
— Я понял. Буду ждать. Или ты ещё раз пришёл сказать то же самое?
У Чонгука внутри всё начинает сжиматься от того, каким взглядом омега смотрит на него. Вновь эта отрешённость, презрение, отвращение. Причину которых он так и не узнал.
— Виён... прости. Сейчас... я просто пытаюсь решить всё это, и...
— Я просто зашёл сказать, что Чимин приедет. Раз мне сидеть в компании стульев и пыли — пусть хоть он рядом будет.
Он разворачивается, как ни в чём не бывало. А у Чонгука внутри — будто что-то рвётся. Сдавливает горло, злость копится в лёгких, бьёт в виски. На себя. На всё. На то, что не заметил, не предугадал, не защитил.
Он хочет сказать что-то, всё что угодно — но язык будто не двигается.
— Я сам скоро отвезу тебя в особняк... Когда Чимин приедет? — спрашивает всё-таки, догоняя голосом.
— Скоро, — отрывисто. Без взгляда. Даже не оборачивается.
Он говорит глухо, почти сквозь зубы:
— Помнишь, я говорил, что есть кто-то, кто хочет разрушить всё? Вот ты и видишь, как он сделал свой ход. Последний.
Тэхён поворачивает голову, бросает на него взгляд — спокойный, как гладь воды. Чужой.
— Понял, — просто отвечает. — Делай, что нужно. Я подожду.
Он снова разворачивается. И уходит.
А Чонгук остаётся стоять. И в этот момент ему кажется, что даже воздух стал тяжелее.
Он смотрит на спину, на ровную, отдаляющуюся походку, и ощущает, как внутри всё горит. Что всё рушится — прямо у него в руках. И ничего нельзя остановить.
А в голове Тэхёна — чётко, холодно, будто обрывком кода:
«Кто сказал тебе, что это был последний?»
***
Такси свернуло на нужную улицу, тормозя в потоке. В салоне стояла тишина. Он сидел с телефоном в руках, пальцы скользили по экрану — каждый заголовок будто бил по вискам.
«Акции STELLAR стремительно падают.»
«Руководство до сих пор хранит молчание.»
«СМИ требуют ответа — что скрывает крупнейший техногигант?»
Он выдохнул — тихо, почти шёпотом, глядя в окно:
— Да ладно... неужели...
И пальцы уже сами печатали Юнги:
Ч. Я видел новости. И видео с церемонии. Ты как?
Сообщение зависло с отметкой «прочитано». Пять минут. Семь. Тишина.
И вот:
Ю. Не знаю, как я, но тут полный пиздец.
Чимин вздохнул. Мысленно: «Сокджин так и говорил».
Ч. Я сейчас еду в офис. Виён там всё это время.
Ответ пришёл почти сразу:
Ю. Зайди ко мне, как приедешь. Есть разговор.
Он уставился в экран, моргнул:
Ч. Что-то важное?
Ю. Да. Я сейчас предупрежу охрану. Тебя пропустят с чёрного входа. Снаружи — толпа.
Толпа? — Чимин поднял глаза. Машина уже сворачивала к зданию.
Толпа — это было слабо сказано. Люди. Камеры. Кто-то с плакатами. Кто-то с криками. Журналисты уже не просто стояли — они будто пытались прорваться. Среди них были и те, кто не выглядел как журналисты. Просто... люди. Злые. Уставшие. Ждущие ответа.
Машина замедлилась, охранник у чёрного входа сразу отреагировал. Имя Чимина будто открыло кодовый замок.
— Проходите. Вас ждут.
Он кивнул, затянул потуже накидку, шагнул внутрь.
Темно. Тихо. Здесь — почти никого. Лестница уходила вверх, коридор тянулся вглубь. Альфа, который должен был его проводить, едва успел открыть рот, но Чимин обернулся на ходу:
— Всё отлично. Я сам найду, куда мне.
И не дожидаясь ничего, исчез за поворотом. Под ногами — гулкая плитка. В воздухе — напряжение. Он обхватил себя руками — накинутый слой ткани не спасал от холода. Вглядывался в таблички:
«Аналитический отдел»
«Служба кибербезопасности»
«Пункт внутреннего мониторинга»
Если он правильно помнил... последняя дверь — серверная. Юнги говорил, что ему нравится, как она расположена. Самый край, меньше народу. Уединённо.
Но сейчас уединение казалось пугающим. Коридор — глухо пустой. Всё правильно. Они сделали всё, чтобы смысла сюда идти уже не было.
Он даже не сразу понял, что остановился. Просто почувствовал — тяжесть. Чужая ладонь опустилась на его спину, медленно, с нажимом. И в тот же миг — будто из глубины сознания с грохотом сорвался старый, пыльный ящик. Один из тех, что он завязал потуже, затянул канатами, чтобы не вспоминать.
Запах. Бергамот. Такой резкий, слишком знакомый. Словно воздух вдруг наполнился чем-то, от чего хотелось задохнуться.
Он обернулся.
И встретился с глазами Хосока. Внутри всё обрушилось разом.
Тише. Это просто Хосок. Просто... Хосок. Дыши, Чимин.
Альфа чуть прищурился, уголки губ поползли вверх:
— У нас теперь и ты здесь? Приехал брата спасать? А то Чонгук, кажется, взаправду держит его тут как заложника.
Чимин сжал накидку в пальцах, взгляд скользнул в сторону. Голос — тихий, почти сдавленный:
— Угу. У вас тут всё разваливается, а я ждал дома. Виён не приехал... в общем, я пришёл сам.
— Ну, раз уж пришёл — я тебя и проведу, — почти шепчет Хосок, и рука снова ложится на спину Чимина.
Он вздрагивает. Резко.
— Убери руку.
— Что, настолько неприятны мои прикосновения? Или ты всё ещё играешь со мной, Чимин?
— Я не играю. Просто убери от меня руки.
Но Хосок даже не успевает ответить. Всё происходит за секунду.
Чимин едва замечает, как резкое движение рядом вырывает его из-под руки альфы, и в следующий миг он оказывается прижатым к крепкой груди, вцепившись пальцами в ткань чужой рубашки.
Юнги. Холодный взгляд. Уверенный голос:
— Потерялся? — его голос разносится по коридору и звучит почти мягко, но в нём скрыта сталь. — Надо было мне тебя у входа ждать.
— О, Юнги. Он вроде говорил, что к Виёну. А выходит — к тебе. Система лежит, а у тебя тут свидания? Занятно.
— Не твоё дело, — коротко бросает Юнги, даже не дрогнув. — Ты знаешь, что я не могу ничего сделать с системой прямо сейчас.
Чимин всё это время не двигается. Сердце колотится. Он ощущает, как его ладони сжимаются в кулаки, но тело будто не слушается. Прислонённый к Юнги, он не может даже вдохнуть глубоко — только ощущает, как альфа держит его близко, защищённо, будто пытаясь забрать с него это ненужное напряжение.
Юнги мягко, но без лишних слов разворачивает его и ведёт к двери серверной. Чимин позволяет — потому что иначе не может.
— Так тебе такие нравятся, да? — доносится голос Хосока сзади, с той самой невыносимой ухмылкой. — Сразу бы сказал. Я бы что-нибудь попроще надел, да тоже прикинулся бедным социопатом.
Чимин останавливается. Разворачивается. Смотрит прямо на него.
— Хосок.
— Что, милый?
— Нахуй иди.
Мгновенная тишина. Хосок замирает, взгляд чуть расширяется, будто он не ожидал — совсем не ожидал. Ни такого голоса, ни такой силы.
Юнги, даже не оборачиваясь, только бросает:
— Ты его услышал.
И дверь за ними захлопывается.
В серверной всё было непривычно тихо. Ни гудения системы, ни щелчков реле, даже свет будто приглушён — не холодный, а почти домашний. Юнги всё ещё держал его за запястье. Слегка. Точно не замечал, что пальцы до сих пор обвивают тонкое запястье Чимина, словно тот мог вдруг исчезнуть. А потом — чуть разжал руку. Не отпустил сразу, но будто вспомнил, что должен.
— Что тебя так напугало? — голос прозвучал сдержанно, но не отстранённо. — Тебе же вроде ничего не мешало врезать ему ещё раз.
Чимин замер. Вдохнул. Неуверенно.
И снова — жжение. Тело отзывалось, как будто до сих пор чувствовало прикосновение Хосока, но острее — он будто прожигал спину сквозь слои одежды. От локтей до лопаток, каждая точка горела. Даже накидка — та, что всегда была как щит, как уютный барьер между ним и миром, — теперь висела на плечах тяжело, невыносимо. Как будто пропиталась этим моментом. Этой болью. Этим запахом.
«Бергамот. Всё ещё ощущаю его. Противный, резкий, липкий. Как он держал меня за шею... как будто всё ещё держит. Чимин. Тише. Дыши. Как учили. Помнишь же — вдох на четыре, выдох на шесть. Врач говорил — так легче. Тише.»
Он медленно опустил взгляд в пол, замялся.
— Насмотрелся новостей, — глухо сказал, будто изнутри. — Узнал, что у вас тут происходит... Ещё и тишина такая. Не ожидал. Я просто...
Юнги выдохнул, подошёл к одному из стульев у панели, тяжело опустился.
— Как видишь, — хмыкнул он, — я, кажется, совсем скоро останусь без работы. Или Чонгук просто на части меня разорвёт.
Голос был почти спокойный, но Чимин сразу заметил, как тот заламывает пальцы. Как подрагивают суставы. Как он кусает губу. Пытается держаться, но каждый жест, каждая мелочь — будто кричала, что внутри у него всё разлетается.
И, не раздумывая, он сел прямо перед ним. Осторожно взял его ладони в свои — тёплые, крепкие, с мозолями и царапинами. Те самые руки, что часами сидят за кодом. Что держали его секунду назад.
Юнги поднял глаза. Встретился с его взглядом.
Глубокий, тёплый, насыщенный оттенком шоколада — взгляд Чимина. Беспокойный, внимательный. Не потому, что ждал чего-то, а потому что просто видел.
— Я... не совсем понимаю, как тут всё работает, — тихо сказал омега, чуть приподнимая брови, стараясь говорить уверенно, — но я уверен, что это не твоя вина, Юнги.
Он сжал его руки чуть крепче.
— И думаю... ты сделал всё, что мог. Да?
Юнги не сразу ответил. Только смотрел. Изучал. Словно впервые замечал, как белоснежные пряди небрежно упали на глаза, как лёгкий аромат жасмина обволакивает, зовёт дышать глубже. Он пытался различить, что ещё скрывается за этим взглядом — добрым, мягким, чуть упрямым. В нём было всё, что не замечаешь, когда живёшь в хаосе. Всё, что теряешь, когда только работаешь.
Чимин смотрел прямо, никуда не спеша.
И, будто чувствуя, что момент вот-вот уйдёт, поднялся, поправляя накидку.
— Так... о чём ты хотел поговорить?
Молчание.
Юнги даже не шевельнулся. Только медленно, почти неразличимо поднял взгляд и произнёс:
— А Тэхён сделал всё, что мог?
— Да он тут сидит... — вырвалось машинально.
Но дальше не было слов.
Он замер. Зрачки сузились. Губы приоткрылись. Брови вздрогнули.
И вот оно — удар, догоняющий на несколько шагов позже.
Он сказал «Тэхён». Не Виён. Не брат. Не «он».
Он назвал имя. Реальное. Настоящее.
Грудь сжалась. Пальцы сжались в кулаки. Он медленно повернул голову, снова посмотрел на Юнги.
А тот всё так же сидел. Спокойно. Ровно. Смотрел прямо на него. Не моргал. Не говорил. Просто ждал.
Имя. Это имя всё ещё висело в воздухе, неуловимое, будто его кто-то выкрикнул в переполненном зале — так громко, что теперь уже нет смысла делать вид, будто не услышал.
Тэхён.
Слово грохнуло в голове, как выстрел. Как будто оно не просто прозвучало, а пробило ему грудную клетку.
Тэхён. Тэхён. Он знает.
Он знает? Сколько он знает? С чего он знает? Как давно? Кто сказал ему?
Мысли крутились без остановки, каждый виток — сильнее и жестче. Он не сводил взгляда с Юнги. Просто смотрел. Как будто это был не тот, кто сидел перед ним минуту назад.
Как будто перед ним — кто-то другой.
И в этой тишине Юнги вдруг резко встал.
Движение было быстрым, почти агрессивным — Чимин чуть отшатнулся, но ноги не подвинулись, будто врос в пол.
Юнги подошёл к нему. Один шаг. Второй. Почти впритык.
И в этот момент он замер. Потому что почувствовал. Что-то тонкое, холодное. Уперлось прямо в живот. Ткань рубашки натянулась.
Глаза Чимина смотрели в его. Ни тени страха, ни дрожи — но взгляд какой-то неживой.
А потом он опустил взгляд вниз.
— Вау, — тихо выдохнул Юнги. — Надо было догадаться, что на пинках и ударах кулаками ты не остановишься.
Маленький, складной нож. Удобный, как и должно быть. Небольшое лезвие плотно прижато к животу. Чётко, без колебаний.
Один шаг.
Одно движение.
И он не выйдет отсюда.
Из этого помещения, где чувствовал себя как дома. Которое было его зоной безопасности.
Или... уже нет?
На что ты способен, Чимин?
До какой грани ты доведён, если стоишь вот так?
— А чего ты ожидал? — голос Чимина прозвучал отрывисто, без интонации. — Раз ты всё знаешь...
Он не успел договорить. Ладонь Юнги легла прямо на лезвие.
Плотно. Уверенно. Он не убрал его — наоборот, будто подался навстречу. Обхватил рукой нож.
— Если хочешь, — произнёс он тихо, спокойно, — вот. Вонзи.
И взгляд тот же. Тот самый, что минуту назад. Ровный. Прямой. Не сломанный.
— Ты действительно думаешь, что я смогу навредить тебе, Чимин? — его голос не дрожал. — Разве я похож на того, кто сделает это?
Чимин не ответил. Он не мог. Слова застряли в горле, как будто там же стоял и нож.
Он чувствовал, как дрожит всё тело. Кончики пальцев, колени, плечи.
Глаза Юнги — спокойные, бесстыдно открытые, — будто прожигали его изнутри.
И от этого спокойствия становилось только страшнее. Как будто альфа уже знает, как всё закончится. Как будто он всегда знал.
— Ты же работаешь на Чонгука, — выдохнул он, почти сорвался. — Уверен, ты... ты способен на многое.
Юнги чуть качнул головой.
— Я работаю на него. Но это не значит, что я хочу участвовать. Или поддерживаю то, как именно он хочет добиться своего. Понимаешь?
Пространство между ними как будто сжалось, воздух стал тяжелее.
Чимин медленно, почти не дыша, опустил глаза на свою руку.
Пальцы дрожали. Они всё ещё держали нож. Лезвие касалось кожи Юнги.
Он выдохнул. И убрал его. Со щелчком лезвие сложилось. Его рука дёрнулась, будто обожглась.
Нож выскользнул из пальцев, со звоном ударился о пол, покатился и замер.
И в этот момент — стало по-настоящему тихо. Тишина снова наступила. Но теперь в ней не было спокойствия.
Только вопрос. И взгляд, от которого внутри всё крошится.
Юнги медленно опустил взгляд на нож, лежащий между ними. Затем отступил назад, подошёл к своему стулу и пододвинул его, как ни в чём не бывало. Молча кивнул на второй стул перед собой.
Чимин не двинулся. Потом — едва заметно, почти с надрывом — поджал ноги, будто они были не его.
Подошёл. Сел. На дрожащих коленях, будто вот-вот рухнет.
Это похоже не на разговор. А на допрос.
На суд.
И тюремная камера, может, выглядела бы даже спокойнее, чем это помещение, где в воздухе пахнет металлом, паникой и прошлым.
— Я почему-то уверен, — заговорил Юнги спокойно, не меняя интонации, — что ты совсем ничего мне не скажешь. Поэтому начну сам.
Он не смотрел на него всё время. Просто говорил. Будто вспоминал что-то, разматывая клубок в своей голове.
— После той самой атаки на собрании акционеров... — он сделал короткую паузу. — Уже тогда я понял, что за всем стоит кто-то ещё. То, как всё было сделано... Ну не бывает такого, чтобы один человек — так тонко, так чисто, так глубоко.
Чимин не дышал, только смотрел, как альфа говорит, не поднимая головы, будто рассказывает старую историю.
— Я решил копнуть глубже. Туда, где всё началось. И наткнулся на документы.
Чонгук их хранит тут, в отдельной директории. Не в облаке, не на сервере — на жёстком, у него под носом. Сначала тоже не обратил внимания. Ну... два сына Ким Намиля исчезли. Отец украл что-то. Потом погиб. Классика: страх, расплата, побег.
— Я даже нашёл упоминание, что ваш дом перевернули вверх дном. Чон Хун был уверен, что Сокджин оставил программу где-то там. А два пацана — один едва ли школу закончил. Ну сбежали и сбежали.
— И знаешь... Я даже сам не заметил, как зацепился. Просто увидел твоё имя.
Он замолкает. Смотрит на омегу.
Тот будто сжимается весь — не двигаясь, но по глазам видно: его словно сдавило изнутри. Как будто одно только имя вернуло его в прошлое, которое он закапывал все эти два года.
— До работы тут я тоже... занимался разным. Не думал, что когда-то придётся вернуться к этому. Но... Я восхищён. Всё так чётко. Так продумано. Идеально.
— Почти.
Чимин поднимает глаза.
— Всего пару часов назад, — продолжает Юнги, — мне скинули информацию. Ким Виён и Ким Чимин действительно существуют. Вот только живут они в общежитии университета. Каждый день их там видят. Профили — чистые, фото, активность. Всё.
Голос альфы звучит так спокойно. Без обвинения. Без эмоций. Просто — факты. Как приговор.
— Вы внезапно появились в жизни Чонгука. Слишком внезапно. Ты — с Тэхёном.
Ты рядом. Но вся эта история... Я думаю, она не была спланирована с самого начала, да? Вы не планировали быть так близко? Это решилось уже позже?
Чимин не отвечает. Не дышит. Только пальцы стискиваются сильнее.
— Вы всегда были у нас перед носом. Ни одной мысли не возникло, что что-то может быть не так. Я сам вас проверял. Лично. И всё сошлось. Всё, кроме одного.
Юнги выдыхает. Его взгляд мягче — но от этого ещё страшнее.
— Я долго не мог понять... почему ты даже не сменил имя.
Он тихо усмехается.
— Оно буквально визитка. Ты — Чимин. А твой отец — Намиль.
И тут Чимин чувствует, как всё в нём будто опрокидывается. Органы сжимаются, грудная клетка пульсирует. Голова гудит.
Он знает, что сейчас Юнги скажет.
Знает.
Но слышать этого он не готов.
Альфа говорит это медленно, будто в замедленной съёмке. Каждое слово ударяется в виски. В живот. В сердце. Внутрь.
— Тебя не существует... кто ты такой?
Чимин всё ещё сидел. Не дышал, не шевелился, будто тело просто отключилось, как система после перегрева — перегорело всё.
В голове — шум. Будто кто-то включил сразу сто радиостанций, и каждая орёт своё.
Он смотрел прямо на Юнги, но не видел его. Будто сквозь. Будто где-то далеко уже, в другом времени, в другом мире.
Страх стоял комом в горле, давил, мешал вдохнуть. Внутри только один вопрос — как лезвие по языку, но всё равно вырвался:
— Как?.. Как ты узнал...
Юнги смотрел на него прямо, не моргая, будто хотел дотянуться не только глазами, но и смыслом.
— Сокджин постарался хорошо, — голос у него был низкий, ровный, ни капли укора, но в нём чувствовалось что-то стальное. — Но ты сам знаешь: чем больше платишь, тем быстрее всплывёт даже то, чего уже вроде как не существует. Я видел всё, Чимин. Всё, что удалось собрать. Всё, что лежало по отдельности, не складывалось. Я пытался. Но не понял. Вот почему я хочу, чтобы ты сам... объяснил. Кто ты такой?
Он наклонился вперёд, сжал руки в кулаки:
— Почему тебя буквально нет нигде? Как это возможно, что ты везде и нигде одновременно?!
И тут что-то в Чимине треснуло. Прямо посреди груди. Гулко.
Разлетелось по нервам.
Он даже не понял, как это произошло — но будто взорвалась вся эта стройная конструкция в голове, в которой он жил все эти годы. Всё, что он хоронил, закапывал, уговаривал себя забыть, — рвануло наружу. Осколками. Обрывками. Голоса. Шёпот. Крики. Приказы.
«Молчи.»
«Ты ошибка.»
«Отродье. Тварь. Мерзость.»
«Не дыши, пока не разрешат.»
Он опустил взгляд, пальцы вцепились в колени, плечи затряслись.
Он не слышал больше Юнги. Он слышал только то, что жило внутри него слишком долго.
Альфа смотрел, как омега буквально уходит в себя, как ломается, трескается — и не выдержал. Встал, подошёл к нему, стал на одно колено прямо перед ним, обхватил его дрожащие руки, как пару минут назад делал это сам Чимин.
И в этот момент омега дёрнулся так, будто его ударили током. Взгляд метался, дыхание сбилось, он открыл рот — но только хватал воздух, как будто задыхался.
— Эй, — голос Юнги стал совсем другим. Тёплым. Живым. Настоящим. — Ты здесь. Я вижу тебя.
И в эти слова Чимин будто врезался. Грубо. Больно. Но они были якорем.
Он резко моргнул, встретился с его глазами, на секунду замер. Потом — выдохнул. Шёпотом, дрожащим голосом:
— Пак Чимин. Я... Пак Чимин.
Он смотрел в глаза Юнги — и будто признавался в чём-то слишком важном, страшном. Как в грехе.
— И да... Меня не существует.
— Намиль не мой отец, — слова будто прорвались сквозь сломанное горло. Еле слышные, хрупкие.
Юнги даже на секунду подумал, что ему показалось. Но Чимин смотрел прямо на него. Спокойно. Тихо. Смертельно спокойно.
— Ким Намиль усыновил меня, когда мне было шесть. В тот день я... начал жить.
***
Бежать можно от всего. От Чонгука. От мести. От страха. Только не от себя. Не от прошлого, которое сейчас, как осколки битого стекла, вновь рвало его изнутри.
Он помнил, хоть и не должен был. Дом — не дом вовсе, а логово. Там не жили — там выживали. Пространства в тени, где прятались наёмники, грязные деньги, пьяные альфы и омеги, где кровь не вызывала ужаса, а запах алкоголя въедался в кости.
Его папа — омега одного из главарей — никогда не называл его по имени. И, как оказалось, потому что имени у него не было вовсе. Он стал напоминанием. Ошибкой. Молчаливым доказательством предательства. Ребёнком, в котором не было ни капли альфы, с которым он был.
Измена — это было худшее, что могло случиться в том мире. Измена значила потерю статуса, уважения. Значила слабость. И она не прощалась.
Папа, тот омега, умер, когда ему было пять. Передоз. А потом остался один только альфа. Тот, кто каждый вечер приходил пьяный, с этой металлической плёткой, от которой на его спине оставались рваные, кровавые рубцы.
— Молчи! Молчать, тварь!
Крики эхом до сих пор стучали в висках. Он не знал, чем был виноват. Не понимал — за что. Порванная одежда, кости, будто перетянутые кожей, грязный матрас в углу. Единственный угол, где можно было попытаться исчезнуть.
После каждой такой ночи он просто пытался не умереть. Но однажды пришёл омега. Новая игрушка отца. Такой же, как он. Тоже битый. Тоже сломанный. И он... он прикоснулся. Осторожно, будто боялся ранить ещё больше. Он впервые почувствовал тепло. И услышал:
— Я помогу тебе. Это всё закончится.
И закончилось.
Облава. Выстрелы. Крики. Он сидел на втором этаже, в своей комнате, в углу, сжавшись, и повторял себе: молчи, молчи, молчи. Потом крепкие руки подняли его. Кто-то что-то кричал, но он не слышал. Болели уши. Болело тело. Болело всё. Врачи, соцработники, все эти лица и руки — жалость, отвращение.
— Скажи хоть что-нибудь... пожалуйста... малыш...
А он не мог. Он не говорил. Всё, что мог — это молчать. Слово, которое выжгли в нём с мясом.
Приют. Омега. 6 лет. Фамилия — Пак. Имя — отсутствует. Насколько нежеланным надо быть, чтобы у тебя даже имени не было?
Он не мог играть. Не мог говорить. Когда дети тянули к нему руки, он просто убегал в угол и закрывался. Закрывался от них, от мира, от себя.
Он не хотел, чтобы кто-то видел его спину. Шрамы. Рубцы. Распоротую плоть. Когда врач впервые показал ему отражение — его вырвало. Они не заживали. Они не уходили.
И вот однажды — он пришёл. Настоящий. Не приторный, не фальшивый — тёплый. Он стоял в холле, улыбался детям, привёз коробки конфет. Рядом смеялись мальчишки, а он просто смотрел. В его глазах была печаль, такая глубокая, будто он уже знал всё ещё до того, как посмотрел на него.
Потом — кабинет. Сотрудники центра. Ожидание. И он, севший напротив, с улыбкой, такой простой и тёплой:
— Привет. Меня зовут Намиль.
Но работник приюта вмешался, говорил, будто его нет здесь:
— Вы уверены? Этот ребёнок... вы же понимаете, он... не самый подходящий вариант. Он... не совсем нормальный.
Как будто его не было в комнате. Как будто снова он — ничто. Брак. Ошибка. Пустое место.
Он услышал только одну фразу от альфы:
— Оформите документы.
С того дня он стал кем-то. Стал тем, кто может дышать.
И когда перед ним открылась дверь дома, в большой гостиной на полу сидел мальчик. Омега. С глазами, как у Намиля. Чистыми. Честными. И в этих глазах не было ни жалости, ни страха. Только спокойствие. Тихое, настоящее принятие.
Так он начал жить. Впервые.
13 лет назад.
Он помнил всё.
Как будто не годы прошли — а несколько шагов назад. И он снова был тем мальчиком, что сидит на полу, перебирая машинки, в доме, где воздух вдруг стал другим.
Отец — бледный, с глазами, полными боли. Он вернулся с больницы один. Без малыша. Без папы.
Он не знал, как это называется, когда даже взрослые не могут смотреть тебе в глаза.
Отец опустился рядом, поднял его на руки, прижал к себе. Пахло кожаной курткой, улицей, больницей. Он держал его слишком крепко. Тэхён, ещё не понимал, но уже чувствовал. Что-то ужасное. Что-то, что не поправить.
— Малыш... — голос был тихий, уставший, словно он выгорел изнутри. — Помнишь, мы говорили, что у тебя будет братик?
— Да! Я так ждал... — он оживился на секунду, вскинулся, будто всё ещё можно вернуть. А потом снова сник. Глаза отца были заплывшие, лицо — бледное. По щеке медленно скатывалась слеза, он не пытался её стереть.
— Он родился... но не смог остаться, — голос чуть дрогнул, и Тэхён сжал кулачки. Маленькие, хрупкие. Он почувствовал, как они дрожат.
— А... он... теперь на небе?
Отец кивнул. Прижал его ближе, как будто пытался спрятать от боли, как будто сам едва держался.
— Да. И когда ты смотришь на звёзды — ты можешь думать о нём. Он будет оберегать тебя.
— А папа?.. — почти шёпотом, едва слышно. — Папа тоже на небе?
Отец вздохнул. Долго. Тяжело. Тэхён понял по этому вздоху всё.
— Он тоже не смог остаться, малыш.
Тэхён уткнулся лбом в отцовскую грудь. Он не знал, как плакать так, чтобы стало легче. Не знал, как принимать то, что не должно было случаться. Ему казалось, что воздух стал другим — тише, колючее, как будто он остался в комнате, где выдернули всё тепло.
Он не понял. Но запомнил.
В ту ночь он проснулся. Было темно. Очень. Даже ночник не горел. Только окно, и за ним — звезда. Яркая. Одна. Он долго смотрел на неё, не двигаясь, пока не начал шептать:
— Ты всё видишь, да?.. Папа там с тобой?.. — голос дрожал. — Вы вместе... вы смотрите на нас?..
Он ждал ответа, которого не было. Но в ту ночь он решил — он вырастет и станет сильным. Ради них. Ради него.
А через год на пороге их дома снова было что-то особенное. Отец стоял у входа, держа за руку мальчика. Он был чуть младше, но казался как будто пустым. Беловолосый, с большими глазами, которые смотрели сквозь всё.
— Сынок, я очень хочу, чтобы у тебя был друг. Такой, которому можно доверить всё-всё на свете.
— Он будет играть со мной? — Тэхён подскочил, подбежал, радостно протянул руку. — Я Тэхён! А тебя как зовут?
Мальчик напротив дрогнул. Его губы зашевелились, будто он хотел что-то сказать, но... звука не было. Только дрожащие пальцы, вцепившиеся в край своей кофты. Тэхён растерянно обернулся на отца.
— А что... почему он молчит? Это такая игра?
Альфа вздохнул и, улыбнувшись, кивнул.
— Да, сынок. Это его тайна. И, возможно, однажды ты её разгадаешь.
Тэхён тогда поверил. И стал ждать. Как звезду на небе. Полгода прошли, будто тихая весна. Дом наполнился другим звуком. Смехом. Его собственным. Потому что маленький омега слушал. Смотрел на него, будто в каждом слове была жизнь. Он не говорил — но отвечал. Рисунками. Один раз он принёс бумагу, где нарисовал дерево, будто охваченное огнём. В другой — много-много крошечных цветков. Иногда рисунки были размытыми, будто он пытался поймать то, что не укладывается в слова.
А ещё отец возил его в клинику. Возвращался всегда молчаливым, но потом брал того за руку, прижимал к себе, как будто сам искал в нём силы. Тэхён не спрашивал. Просто ждал. И болтал. О школе. О мультиках. О том, какие конфеты он мечтает получить на день рождения.
Однажды, в один из таких обычных вечеров, он предложил:
— Давай сыграем в прятки!
Омега моргнул, будто не понял. Потом взял листок и выцарапал знак вопроса.
— Ой, ты не знаешь? Я покажу! Это просто! — Тэхён засиял. — Один закрывает глаза, другой прячется, а потом надо найти!
Так они начали. Первым прятался Тэхён — под пледом на диване.
Потом — он. Под столом отца. Спрятался так по-детски, с торчащими носками, что Тэхён не сдержал смеха. Он обошёл стол сзади, аккуратно положил ладони ему на спину:
— Попался!
И в этот момент всё рухнуло. Тот дёрнулся. Вывернулся из его рук, как будто его ударили током. Слёзы градом покатились по лицу. Паника. Ужас. Он вырвался и убежал.
— Эй! Я тебя напугал?! Извини! Я не хотел, правда! Не плачь! — Тэхён растерянно побежал следом, но не успел.
Маленький силуэт скрылся в детской. В себе. В страхах. Он дрожал. Ладони болели, будто от ожога. Где-то в глубине — голос. Грубый. Рвущий. «Молчи, тварь!» Запах бергамота въевшийся под кожу. Он зажмурился. Захотел исчезнуть.
Но... вдруг. Запах ментола. Свежий. Спокойный. Маленькие ладони легли на плечи.
— Прости... я не хотел тебя пугать... Я сделал тебе больно?
Он поднял взгляд, а потом... встал. На дрожащих ногах. Сжал кулаки, натянул футболку вверх. Показал. Всё.
Шрамы. Полосы. Порезы. Молчаливую боль.
Стоя спиной и ощущая, как тишину разрезает только их тяжёлое дыхание. Ждал...
Осуждения. Ужаса. Отвращения.
Но услышал только шаги. Молчание.
Повернулся. Пусто. Конечно. Кто бы остался? Он опустился на пол, сжавшись. Всё болело. Душа. Тело. Стыд. Содрогаясь от рыданий, он не услышал быстрых шагов вновь.
И вдруг — касание.
— Не бойся. Слышишь? За своей спиной ты всегда будешь находить меня.
Маленькая ладонь с мазью прошлась по одному шраму. Потом по другому. Он не плакал. Он просто дышал. Впервые — легко.
Время шло. Тэхён мазал шрамы — теперь почти затянувшиеся.
Намиль видел. Каждый раз прижимал их обоих к себе, крепко, будто боялся, что они исчезнут. Однажды, как обычно, Тэхён пришёл со школы. Сбросил рюкзак, вбежал на кухню:
— Давай посмотрим тот фильм про супергероев! Я тоже хочу быть сильным! Чтобы всегда защищать тебя!
И в ответ:
— Ты уже стал.
Тихо. Словно не слова, а дыхание ветра. Он обернулся. Омега стоял, сжимая края накидки, его глаза... Светились.
— Я Чимин.
— ...
— И я рад, что у меня есть ты.