Разбей свой нимб

40

Я до сих пор не догонял, как объяснить научным языком свои сверхспособности, но ведь должно было быть объяснение! Всеми путями я добивался того, чтобы в клинике по предотвращению самоубийств исследовали теорию, что суицид – это вирус. То есть, существует что-то материальное, что доводит человека до этого состояния. Существует множество вирусов, которые вызывают психические отклонения у человека. Так почему тогда моя теория не может быть состоятельной? Я допускал, что это мог быть не один вирус, а некая группа, просто ещё неизвестная науке, но как это доказать? Я не был медиком или вирусологом, чтобы самостоятельно изучать эту теорию, но у меня было кое-какое влияние, и через руководство секты я смог достучаться до тех, кто в клинике руководил экспериментальными проектами. И некоторые из них получали зелёный свет на дальнейшие исследования.

Дело в том, что я до сих пор не исключал возможности, что меня заразили в клинике, а все пророчества секты были простым совпадением. Но это не объясняло то, почему я видел метки именно у тех людей, которые убивали себя. Неужели я их тупо заражал, и этим всё объяснялось? Но почему я видел такие странные галлюцинации, полные символизма? Да и поглощение душ меня делало сильнее, в этом я ни капли не сомневался, мистика в любом случае переплеталась с материальной стороной. Прошло почти пять лет, как я обуздал свои таланты, но я до сих пор не понимал сути своего дара, и пока что ни один научный ответ меня не удовлетворял.

Естественно, моя помощь была неофициальной, но я подгонял для этих экспериментов живой товар – людей с метками, которые в скором времени покончат с собой – их изучали, пытаясь выявить общие отклонения и фиксируя все внутренние изменения. В этот период я возобновил заражение по полной программе, катаясь по сектантским гастролям по России, сладкими речами заманивая жертв в сети своих интриг. Моя слава в кругу нашей ячейки только росла, членов становилось всё больше, подтверждая теорию, что моё появление действительно обозначало кризис. Люди тянулись ко мне, хотели моего благословения и готовы были жертвовать собой. Меченых было много, но всё равно периодически приходилось своими льстивыми словами направлять их на путь истинный. Я до сих пор испытывал нежный трепет, когда мне удавалось заразить кого-нибудь силой убеждения, тогда я не терял энергии и не лишался жертвы, у которой отнимал метку. От того я так любил наносить визиты в областные центры нашей группы, либо же организовывал праздничные рауты в Москве.

Ирония была в том, что я развлекал их своими философско-религиозными бреднями, в которые до сих пор не верил, просто «откармливая» их для своей истинной цели. И так было приятно видеть, как после моей успешной проповеди у некоторых из сектантов в ближайшие дни появлялись метки. Это были недельные мероприятия, которые я организовывал каждый сезон, и за эту неделю я набирал себе достаточно жертв, чтобы какое-то время жить в расслабленном режиме. Если жертв было мало, я чувствовал поражение, что мои слова ничего не значат для этих депрессивных людишек, и тогда я заражал их сам, отнимая метки у преданных, а потом дьявольскими речами возвращал им их назад в обновлённом варианте. Да, дел у меня всегда хватало, если я хотел не просто насыщать свой голод, а развиваться. Через жертвы я познавал мир глубже, и хотя я до сих пор закатывал глаза от христианских теорий, я не просто верил в высшие силы, я сам был этими силами, пускай и временно облачённый в земные формы.

Секта была последним убежищем для многих людей на грани. Поскольку присутствие их Мессии было реальным, многие чувствовали себя избранными и даже счастливыми. Мысли о самоубийстве у них притуплялись настолько, что с ними было бесполезно работать, они были слишком рады тому, что стали свидетелями этого чуда. Они верили в теорию прощения – раз они выжили после попытки самоубийства, значит, их возвращение было необходимо. И я уже различал тех, кого будет проблематично заразить. В принципе, секта добивалась неплохих результатов, выполняя своё предназначение, так много счастливых лиц появлялось в кругу наших почитателей! Но самоубийства тоже увеличивались в наших рядах. Единственное, что меня удручало в этой ситуации, так это то, что большая часть моих жертв были слабовольными и безликими. И хотя я уже знал, что уровень развития, возраст, социальный статус или суицидальный опыт никак не влияли на поглощение, эстетическая сторона страдала. Мне хотелось ломать сильных людей, а не получать какие-то отбросы, от того я иногда грешил тем, что осознанно знакомился с людьми с высоким статусом и психологической выдержкой. Я почти всегда вляпывался в отвратительные ситуации, которые били по репутации или привлекали внимание спецслужб, но тем не менее, я изредка поддавался этому искушению. Жертвы в больнице и секте не удовлетворяли мои гедонические потребности, от того я и продолжал охоту.

В секте я умышленно заражал тех, кто мне по каким-то причинам не запал в душу. Обидеть меня было затруднительно, ведь я был их Мессией, а если они не верили в эту теорию, тогда они бы и не ходили на все эти собрания. Так что жертвы я часто выбирал исходя из личной антипатии, а также тех, кто знал когда-то меня слабым. Я помнил, как странно себя чувствовал во время первых безумных встреч, когда только получал информацию о том, кто я такой, совершенно не соответствуя своему статусу, который я сейчас гордо носил как орден. Один за другим, я потихоньку избавлялся от тех, кто помнил меня трясущимся слабаком, сомневающимся во всём на свете. Я помнил полное отвержение на встречах в клинике, где я впервые и увидел метку, и все люди, которые там принимали участие, стали моими жертвами. Я выследил всех, сейчас мне хватало полномочий отыскать имена всех пациентов. В больнице эти встречи посещали не только члены секты, не знаю, чем они провинились передо мной. Что не поддержали, когда мне было так плохо? Что игнорировали меня? Что считали психом? Боже мой, да эти люди едва на ногах держались от непосильного жизненного груза, концентрируя все свои мысли на том, чтобы заставить себя жить. Да какая там поддержка, они сами за ней пришли! Но я намеревался замести все следы своего прошлого. А эти люди были напоминанием о тех адских днях, которые заставили меня пересмотреть свои жизненные взгляды, усомниться в своей адекватности, испытать множество страхов и через период отрицания, наконец-то, покориться судьбе. Как бы то ни было, я не выбирал этот путь.

Каждый из них был заражён разрушительной тягой к самоликвидации, приведшей к их смерти. Я не буду описывать всё это, лишь акцентируя внимание на тех персонажах, что фигурировали в моей исповеди. Полноватая девушка с радужным шарфом с первой встречи (которая оказалась совсем не лесбиянкой) была найдена мной через соцсети. Она коллекционировала советские керамические сервизы, и под видом продавца я назначил ей встречу. Конечно же, она не узнала во мне того безумца, что когда-то на встрече несостоявшихся самоубийц отжигал со своими галлюцинациями. Я не отслеживал её жизнь дальше, но через связи секты узнал, что она утопилась спустя тринадцать дней после заражения. Парня в худи СССР я нашёл на стройке. Под видом клиента, желающего заказать у его начальника спецпроект особняка, я передал ему через посредника метку. Я ходил на эту стройку несколько дней под видом того самого клиента, и в этот раз мне повезло, парень сиганул с недостроенного последнего этажа вниз, когда я там присутствовал. Несколько раз до рокового дня отчаянный парень пытался со мной заговорить, понимая, что он чувствует что-то по отношению ко мне, но не способный сформулировать свои страхи. Дарья, девушка с прекраснейшим маникюром, которая когда-то совершила показное самоубийство в надежде вернуть своего мужика, была найдена на территории США, где сменила фамилию, выйдя замуж за иностранца. И я посчитал, что она не представляет опасности моей репутации, и я оставил её в покое. Переезд спас ей жизнь.

Поскольку я не упоминал других персонажей, я и не буду концентрироваться на их историях, лишь добавив, что двое из них к тому времени почили. Один человек с пустым взглядом наложил на себя руки, а второй (разглядывающий искусственный фикус) умер при невыясненных обстоятельствах. Мне было всё равно, их души всё равно не достались мне. Все мои жертвы имели слабую психику и перед самоубийством их сильно колбасило – все подсознательные страхи, всё безумие, вся ненависть к себе усиливались многократно. Я понимал, что не должен поступать так с этими людьми, это уже был личный мотив, указывающий на собственные страхи. Но ведь они ничего мне не могли сделать, я был в безопасности. Значит, я всё же сомневался, что следую своей судьбе, и страх наказания, что я с такой лёгкостью и без необходимости заражаю людей на добровольную смерть, всё же присутствовал.

Пафнутия я оставил на сладкое, с первого взгляда не понравился мне этот златоречивый лингвофрик, хотя и был вполне себе безобидным кадром. Его никто не любил, странно, что он в секте имел полномочия, не обладая лидерским потенциалом. Видимо, говорливость и активность стали его козырем, ведь большая часть сектантов предпочитали унылое молчание и созерцание со стороны. С ним я решил поиграть, и с этической стороны мои игры могли показаться садистскими. На одном из праздничных мероприятий я включил импровизацию. Я сообщил, что после длительной медитации ко мне пришло озарение, что высшие силы благословили в этом зале одного счастливого избранного. После томительной паузы я вызвал Пафнутия.

Пока тот нервно переминался с ноги на ноги в ожидании сигнала, когда можно будет усыпить зал своим высокопарным словоизвержением, я подошёл к женщине с веером в третьем ряду и пригласил на сцену. У неё была тусклая серая метка с зелёными и бирюзовыми вкраплениями, которую я в тот же миг передал Пафнутию. Это действие заняло от силы полминуты, но выброс энергии был таким, что у нас на несколько секунд отключилось электричество.

- Вы видите, мы сегодня благословлены вдвойне, и брат наш Пафнутий ступает на жертвенную тропу, потому что сегодня он созрел до состояния, чтобы спасти весь мир! Друг мой, я знаю, что теперь ты готов сотрудничать со мной, готов покориться судьбе и завершить свой кармический путь спасения! Не просто так ты был возвращён в мир сей грешный, проклиная навеки свою душу и обрекая её на уничтожение! Сейчас всё изменилось, и душа твоя послужит райской пищей для наших общих целей! Так возрадуемся, братья и сёстры мои, что мы живём в благословенные времена, когда даже самая жалкая душа получает возможность исцелиться!

После этого случая я начал обрабатывать Пафнутия на жертвенный акт, так как хотел сделать из его смерти шоу. Он был ярким представителем секты, его все знали, каждый имел мнение о нём, так что за этой историей сектанты следили с замиранием сердца. Каждый день я вызывал его на сцену и давал десять минут эфира, где он мог делиться своими напыщенными мыслями о том, как он себя ощущает перед добровольным самопожертвованием. Я его программировал на то, что он сам этого хочет, что это необходимо, и поскольку аудитория следила за каждым его словом и движением, он, наконец-то, мог упиваться своей предсмертной славой. Ух, как его распирало, эмоции били через край, зрители плакали и ахали, рукоплескали и хлопали, потому что видели в моей извращённой игре избранность святого Пафнутия. В эти дни все завидовали его судьбе, желая оказаться на его месте.

С каждым днём эмоции зрителей усиливались, а роль святого Пафнутия уже трансформировалась в мученика. Мне хотелось извращённого представления, дабы показать этим сектантам, что самоубийство – не только пафосные речи и тихая смерть, самоубийство – это ещё и шквал распирающих эмоций, психологические муки, кровь и безумие! И я нагнетал исступлённо эту удушающую обстановку, держа каждого из присутствующих в состоянии между агонизирующим ужасом и экзальтированным упоением.

Момент кульминации настал, когда метка Пафнутия стала чернее сажи с алыми пятнами, что я интерпретировал как кровавое самоубийств. Я взял его за руку, тихо проговорив:

- Я рад, что твои последние дни были окрашены столь яркими эмоциями, а твои таланты оценены с должным восторгом. Спасибо, что веришь в нашу миссию и выбираешь жертвенный путь. Я ценю это, твоя душа будет спасена за твоё великодушие и святость. Сегодня я приму твой дар, чтобы и впредь поражать проклятие, ведь только наша объединённая энергия способна преодолеть все трудности.

На меня смотрели глаза блаженного фанатика, Пафнутий верил в необходимость жертвы, и что он действительно являлся моим избранным. И я ни капли не сомневался, что он понимал и то, что это был его последний день на этой грешной земле.

Его последнее выступление было блестящим, слова лились из его уст как музыка, и даже я хотел взять свои нелестные замечания обратно, что в его речах никогда нет смысла. Сегодня смысл был, и предельно ясен, Пафнутий приветствовал смерть и отдавал себя в руки того, кто разрушает смерть, чтобы избавить мир от саморазрушения. Свет и тьма сегодня были на одной шкале важности, все мы вдруг осознали тяжесть проклятия, что лежало непосильным грузом на всём человечестве. Но поскольку существовали ещё люди, которые верили в меня, готовые жертвовать собой, значит, была ещё надежда на спасение. Я как организатор этого спектакля задумался, а что плохого, собственно говоря, в этом? Но когда Пафнутий уже начал кричать, чтобы смерть смилостивилась и забрала его душу, то смотрел лишь на меня. Мне стало не по себе, очевидно перед самой смертью он видел больше, называя меня смертью. И это было верно, я был не просто палачом.

- О великая и пресвятая смерть, я весь твой! - стонал этот бородатый юродивый, тараща свои безумные глаза в мою сторону. – Свят и велик, свят и велик, свят и велик! - бормотал он, пока доставал полученный от меня ножик. После того, как он мощным и уверенным движением руки перерезал себе глотку, то всё ещё продолжал шептать эти слова. Я понятия не имел, откуда в человеке может проснуться такая сила воли, но ему реально удалось самостоятельно перерезать себе горло. Кульминационный момент подействовал катартически на нас всех, и когда я пожирал душу Пафнутия, уставившись немигающими глазами на его пульсирующую алыми бликами метку, я пережил невероятный экстаз. Это был первый раз, когда за слиянием душ наблюдали посторонние люди. Наша объединённая энергия и вера в необходимость этого зрелища, оправдывающая всю дикую и уродливую сторону, сделала это слияние воистину неземным. Меня как будто возродили после долгой спячки, я был могуч и велик, я был вне жизни и смерти, я следовал зову высших сил и освобождал человечество от проклятия. Неуязвим. Свят. Вне суждений, вне категорий, вне ограничений.

Я решил периодически устраивать подобные спектакли. После этого вечера моя репутация стала неприкосновенной, я был святым, я был Мессией, я был богом в глазах сектантов, теперь ни у кого не оставалось сомнений.

Последней, кого я планировал уничтожить, была Фаина. Моя вечная, безмолвная помощница, безропотно и покорно заметающая за мной кровавые следы. Она бы с радостью кинулась ко мне в объятья, чтобы подарить всю себя, чтобы убить себя в моём присутствии, потому что верила в меня. Но она знала, что нужна мне живой, и я сам ощущал некую зависимость от её беспрекословной помощи. Но сейчас я понимал, как работает структура этой организации, и что незаменимых людей нет, а зависимости разрушают личность и делают тебя уязвимым. А я не хотел этого чувства, я был вне зависимостей, души людей для меня были просто пищей, все они были равны перед ликом всепоглощающей смерти. Все аргументы были за то, чтобы я избавился от Фани. Необходимо было вырвать с корнем все личные чувства, грозящие свести с ума, победа над Фаиной будет очередным триумфом, а также доказательством того, что я расту как тот, кто разрушает смерть. И падаю вниз, лишаясь всего человеческого. Но это была моя судьба, на мне была нечеловеческая миссия, от того я и обязан похоронить в себе всё, что мешало мне выполнять своё предназначение. Я был на последней стадии перед тем, как прекратить оценивать души и наделять их личными качествами. Я был почти свободен.

Но смерть Фани всё-таки была личной. Но в конце концов, все души одинаково вкусны, и ни одна из них не была достойна сожалений, я делал то, что должен был делать. Я заразил её во время сектантского собрания, где мы обсуждали последние эксперименты в клинике. Я дождался, когда осталось всего парочку человек, Фаня суетилась с мытьём посуды, а донор сидел угрюмо в телефоне. Никто не смотрел на меня, и я спокойно мог передвинуть метку. Хотя это до сих пор требовало немалых усилий, я полностью контролировал процессом, и даже повышенное давление уже не было смертельным во время этих усилий. Оставалось только дождаться момента, когда она созреет на слияние душ со своим спасителем, я решил не давить на неё, позволив событиям течь естественным путём.

Мы виделись с ней каждый день, и даже после того, как расставались, висели на телефоне, болтая или переписываясь без передышки. Она всегда ощущала со мной особенную связь, и когда наконец-то эта связь стала взаимной, то хотела насладиться каждой минутой нашего с ней контакта. Я ей ничего не внушал при передаче метки, но понимал, что влияние прежнего хозяина всё же будет окрашивать её дальнейшую жизнь. Как ни крути, суицид был темой личной и неповторимой, шаблонов не существовало, поэтому переданные метки всегда были замараны энергией исцелённого самоубийцы. Я не слишком хорошо знал субъекта, у которого отобрал метку, это был типичный серый и пустоглазый сектант, ничего не оставивший после себя в этом мире, единственное, что я знал – он был глубоко верующим. Не совсем в христианские учения, но всё же его вера была ближе всех именно к христианским догмам, так что я рассчитывал на то, что Фаня может резко стать религиозной.

Если Фаина не занималась делами общины или не общалась со мной, то её можно было встретить в Богоявленском храме в Химках, недалеко от штаб-квартиры секты. Она замаливала грехи своих суицидальных помыслов, и с каждым днём делала это всё яростнее и эмоциональнее. По мере того как росло её желание умереть, крепла и её вера в Бога, которая, тем не менее, никак не противоречила теории моего существования. По идее, по каноническому христианству тот, кто разрушает смерть был полной ересью, но верующие в нашей секте переделывали теорию о смерти и воскресении Христа под мою сюжетную линию. Я превращался в их глазах в Мессию, что умер за грехи человечества, и вот он вернулся и спасал мир от смерти. Странная теория, но всё же сюжетные линии в них переплетались, пускай и в таком грязном и пугающем виде. Но наши с этим утопическим Мессией цели в какой-то степени совпадали, оба мы разрушали оковы смерти и исцеляли человечество. И хотя поначалу я удивлённо наблюдал за тем, как много среди сектантов христиан, сейчас я понимал, что не так уж и сильно выпадал из их исторических и религиозных доктрин. Я давно уже принял масштабность своей ответственности перед миром сим, чтобы смеяться с подобных теорий. Я уже не убегал от себя и не допускал сожалений. Правители и боги не мыслят индивидуальностями, они видят перед собой только цели, а методы их осуществления – не их забота, не говоря уже о моральной стороне. Этого просто не должно существовать. Я мог до сих пор ронять слёзы, убиваться по конкретным личностям, корить себя, заниматься самобичеванием и вымаливать ежедневно грехи, но я всё равно не имел права сходить с пути своей миссии.

Я поддерживал её визиты в церковь, если это психологически помогало ей принять свою предстоящую смерть. Она даже оттуда умудрялась мне звонить, шепча о своём внутреннем дискомфорте. Её терзали демоны, она сходила с ума из-за голосов в голове, которые вели её к бездонной пропасти. Я неоднократно сталкивался с похожими случаями, когда ещё не понимающий своих суицидальных желаний человек обращался за поддержкой в церковь. Почти все они слышали голоса демонов, которые заставляли их прекратить борьбу, чтобы окончательно завладеть их душами. И хотя Фаня знала, что её душа после добровольной смерти перейдёт ко мне, она не ожидала, что это произойдёт так скоро. Когда-то она действительно не хотела жить и пыталась оборвать своё существование, но вера в мой приход и её избранность притупили все суицидальные порывы. Получалось не всё так гармонично с ней, обычно сектанты смиренно принимали своё поражение и добровольно шли ко мне в лапы, потому что устали бороться и были слишком слабы, позволяя другим решать, как им жить, и когда помирать. От того Фаня была интересным экспериментом – верящая в меня и мою миссию как никто другой, но при этом противящаяся самоубийственному проклятию.

Она раскрывалась передо мной во всей своей красе, наконец-то мне была дана власть познать каждый миллиметр её сокровенных желаний и подсознательных тайн. Я не был влюблён в неё и не считал её своим другом, так что без лишних эмоций принимал её добровольный дар. Случай с Фаней был образцовым по всем параметрам. Всё шло именно так, как мне и нравилось – от создания душевной связи и слепого поклонения до интеллектуально-агрессивной борьбы и безумных выходок. Я питался её эмоциями, но всё же с нетерпением ожидал гротескного финала. Я уже знал, когда она прекратит противиться, метка наглядно иллюстрировала её состояние, с каждым днём затемняясь. И когда в ней уже начали появляться яркие вкрапления и абстрактные узоры, я осознавал, что скоро получу долгожданную жертву. Я знал, что смерть её будет интимной, Фане не подходило безумное, массовое поклонение. Ритуальное самоубийство на глазах у всех верующих в того, кто разрушает смерть больше подходила позёрам. Фаина была из другого теста – невидимый организатор, способный учесть все мелочи и держать любую систему в строю, не выходя из тени. Я был уверен, что под покровом ночи и в тени своего кумира она и передаст мне свою душу. Но я недооценивал её веру, оказалось, что дух её противился суицидальным искушениям даже в последние минуты жизни.

Я уже мог распознать конкретный день самоубийства по неконтролируемым цветовым вихрям в метке, пик ненависти к жизни настиг Фаню, когда мы с ней сидели на моём уютном диване, любуясь прекрасным закатом. Она не нарезала круги и не кричала, обычно человека накрывает истерика, но не в её случае. И только по жёсткости её мышц и рваному дыханию я понимал, насколько она напряжена, и каких ей усилий требует контроль над телом. И тут вдруг она резко вскочила на ноги и произнесла:

- Зенобиос, мне срочно нужно в церковь. Я боюсь тебя, мне кажется, ты – не тот, кого я призывала. Ты служишь силам ада, но ты не заполучишь мою душу...нет...Зенобиос, не получишь....

Меня напрягли её слова, кажется, её религиозность слегка лишила её рассудка. Но это был день её смерти, ей явно было тяжело находиться в адекватном состоянии. Я пытался уговорить её остаться, но она меня не слушала, лишь сбивчиво шептала «Отче наш», пока одевалась в коридоре. Я не мог лишиться своей жертвы, я должен был поглотить её душу, просто должен. Это был для меня некий переломный момент, когда я полностью обрывал все связи со своим старым «я» и символически выходил на новый уровень. Я ещё не знал, что меня ждёт дальше, но чуял, смерть Фани – завершение очередной главы моей жизни.

С одной стороны Фаина хотела от меня сбежать, но с другой стороны ей хотелось слиться со мной и телом и душой, остановив жизнь, чтобы перейти в этом состоянии в вечность. Она не отказалась от моей помощи, и я повёз её в Химки на своём новом спорткаре от Бентли. Всю дорогу она жужжала «Отче наш», пока слёзы текли по её щекам, а руки неистово тряслись в жесте молитвы. Метка судорожно переливалась, и хотя она не отражалась в зеркалах, даже сидя спиной к Фане, мне было трудно избавиться от вырвиглазных бликов. Узоры становились всё чётче, ну кого я обманывал, давно же видел там луковицу! И если сначала я думал, что вижу обобщённый геометрический символ, то сейчас до меня дошло, луковица эта была связана с образом церкви (купола на Богоявленском храме были именно луковичной формы). Значит, она умрёт в церкви, это было странно. Неужели она наложит на себя руки в священном месте? Мне стало некомфортно от подобных перспектив, но моя практичная сторона только фыркала, тем лучше для тебя, зашоренность и суеверия тебе ни к чему. Храм был обычным местом, какая разница, где человек себя убивает? Уж лучше это сделать в месте, где ты себя ощущаешь в безопасности и относительном покое.

Я не последовал за своей жертвой, я хотел дать ей время разобраться в себе. С одной стороны она считала меня неким искажением и боролась против того, чтобы продать свою душу мне (это в ней сейчас говорили христианские страхи). Но истинная её натура понимала, что лишь я один способен дать ей освобождение. Пока она это не примет, то не сможет свершить самоубийство, я это просто знал.

Я сидел в машине и тупо смотрел на православную белокаменную церковь с золотыми луковичными главами. Искушение войти в храм и следить за Фаней было велико, но я не хотел пугать свою жертву. Через двадцать минут я вышел из машины и прогуливался вокруг церкви, пока не дождался звонка от Фаины. Она долго молчала, но я слышал её нервное дыхание, а потом едва расслышал её безумный шёпот:

- Мне страшно. Зенобиос, мне очень страшно...я так боюсь умирать. Пожалуйста, помоги мне...

Я взял себя в руки, чтобы мой голос звучал не просто уверенно, но и расслабленно, как будто нет во мне ни капли сомнений, ни капли нервозности, ни капли собственных страхов. Перед намоленным храмом вера в мою собственную избранность слегка поколебалась, но я же был на верном пути, я очищал мир от гнили, ничто не должно было сбить меня с пути предназначения.

- Фаина, дорогая, я знаю, что тебе страшно. Я знаю, что ты сомневаешься, и это нормально. Твоя жизнь ускользает от тебя, но она уже не принадлежит тебе, эти силы вне нашего контроля. Но я знаю и то, что в тебе есть вера, только ты сама знаешь своё предназначение, свою избранность, свой путь Виа-Долороза. Выбор только за тобой, спасёшь ли ты свою душу от вечной пустоты. Помни, я рядом, я всегда буду с тобой и в жизни, и в смерти, мы соединимся с тобой навеки.

После этого я слышал лишь истеричные всхлипы и шуршание, и когда она вновь заговорила, голос её звучал уже не так плаксиво. – Я вижу тебя, Зенобиос, я верю в тебя, пожалуйста, не покидай меня...

Я заметил её. Она стояла на колокольне и смотрела вниз. Понятия не имею, почему никто не забил тревогу, что на колокольную башню забрался посторонний человек, но мне до этого дела не было. Башня не была слишком высокой, но её высоты было достаточно, теперь я понял, какой метод избрала Фаня. Она стояла такая неземная, но решительная, ветер колыхал её растрёпанные волосы, её бледность была поразительной, а неоновые сгустки кружились как карусель над её головой, напоминая нимб. Даже если она когда-то ступила на грешную тропу, сейчас она была очищена, и я получал душу святого человека. Экстатическое предвкушение накрыло меня, ни одна религия мира не способна была противиться чарам того, кто разрушает смерть, и это обновило меня, сбросило весь груз сомнений, я очищался вместе с Фаней, познавая глубину этой вселенной!

Она всё продолжала просить спасти её, параллельно читая молитвы и рыдая, как ей страшно. Всё неистовее она молилась, и всё больше уверенности было в её голосе, и вот уже вместо бога она кричала моё имя, всё ближе она была к искуплению и освобождению. Это действовало на меня как транс, я погружался в бездонный мрак, где мог встретить её душу – единственный свет, что мог согреть меня в этот момент, та самая жертва во спасение. Я уже сам не понимал, кто из нас кого спасает, и кто чем жертвует, мы сплелись с ней в одно целое, и страхи и неуверенность Фани лишили меня покоя. Но когда я увидел над её головой радужный нимб, состоящий из озорных луковичек, эта беспробудная мгла отринула от меня, закрыв с невероятной мощью врата ада. Фаня прыгнула, и пока она летела, я смаковал этот дар, эту добровольную жертву. И я принял её душу, избавив от вечной пустоты. Когда экзальтированная дрожь покинула мою материальную оболочку, тело Фани лежало недалеко от меня. Никакой крови, никаких частичек внутренностей, никаких искажённых поз. Казалось, что она просто спала. Но метка испарилась, а душа её слилась с тем, кто разрушает смерть, мне тут больше нечего было делать. Тихо и спокойно я покидал территорию храма, насыщенный, целостный, гармоничный. Что-то во мне переклинило после этого случая, пришло полное принятие своей личности, и я подозревал, что теперь во мне не осталось ничего святого, ничего такого, что способно было остановить. Пора было двигаться вперёд, оставив все сожаления и ошибки в прошлом.