53
Прошло два года со дня, когда Эйдан ушёл и больше не вернулся.
Время будто остановилось в тот вечер, и всё же жизнь вынуждала двигаться дальше. Авелина с Белль уже давно съехали от Лиама и обустроились в собственном доме — не таком большом, но тёплом. Здесь всё напоминало о нём: кресло у окна, где он любил читать; треск половиц в коридоре, по которому он часто проходил; даже запах дерева в спальне, будто всё ещё хранил его дыхание. Боль не ушла. Она лишь притихла, притаилась, позволяя Авелине улыбаться ради дочери. Белль росла, и в каждом её взгляде, в её смехе, в привычке морщить носик Авелина видела Эйдана. Она держалась, потому что рядом с ней осталась эта частичка его — их дочь. Но внутри она уже давно потеряла себя. Днём — заботливая мать, внимательная, терпеливая, та, что может помочь с уроками и уложить спать сказкой.
Ночью — разбитая женщина, которая выживала, а не жила. Когда дом погружался в тишину, а Белль дышала спокойно в своей комнате, Авелина садилась на кухне с бутылкой вина и пачкой сигарет. Дым стелился к потолку, щипал глаза, но ей казалось, что только так легче дышать. Глоток за глотком, затяжка за затяжкой — и перед глазами оживала его улыбка. Каждый угол этого дома хранил воспоминания. Здесь, у стены в гостиной, они когда-то повесили картину, смеясь, что она висит криво. На лестнице он однажды подхватил её на руки, пока Белль ещё жила в её животе. В спальне… там Авелина часто останавливалась посреди комнаты, не в силах лечь на постель без того, кто когда-то согревал её. Она сидела в темноте, пальцами сжимая его цепочку, прижав её к губам. Воспоминания накатывали волнами — первые шаги их дочери, её первый смех, их общие разговоры по ночам, обещания, которые он не успел выполнить. И тогда она плакала. Долго, беззвучно, судорожно, так, что всё тело сотрясалось от рыданий. Плакала, пока сама не засыпала прямо на кухонном столе, не замечая, как ночь сменяется рассветом. Для всех она оставалась сильной. Но в сердце Авелины жила только одна правда: с Эйданом ушла половина её самой, и теперь она существовала лишь ради той части, что он оставил после себя — ради Белль. Авелина сидела за столом на кухне. Окно было приоткрыто, в комнату тянуло прохладой, а пепельница перед ней уже была полной. Она медленно делала затяжку, выпуская дым в пустоту, и тянулась к своему дневнику — старой потрёпанной тетради в кожаной обложке. Этот дневник стал её привычкой, её единственной опорой: в нём она разговаривала с Эйданом так, как раньше — вслух, когда он просто слушал её и никогда не перебивал. Пальцы дрожали, когда она открыла свежую страницу. Чернила ложились немного неровно, но она не останавливалась:
"Представляешь, Эйдан… сегодня наша девочка пошла в первый класс. Она так волновалась, что не хотела отпускать мою руку, и я узнала в ней себя. А потом… она улыбнулась, и я увидела тебя. Ту самую улыбку, которой ты умел успокоить всё вокруг. Я подарила ей твою цепочку. Сказала, что это её защита, что теперь она будет носить тебя всегда рядом. Она прижала её к груди и прошептала: «Спасибо, папа». Ты бы видел её глаза…"
Сигарета в пепельнице тлела сама по себе, забытая. Слёзы мешали видеть буквы, но Авелина продолжала писать:
"Я стараюсь, Эйдан. Правда стараюсь быть сильной ради неё. Но знаешь… мне всё время кажется, что я не справляюсь. В каждом дне я ищу тебя: в её голосе, в её движениях, даже в её привычках. И всё равно пусто. Сегодня, когда она ушла в класс, я поймала себя на мысли — как сильно хочу, чтобы ты держал её за вторую руку. Чтобы мы вместе провожали её в эту жизнь…"
Она откинулась на спинку стула, смахнула слезы тыльной стороной ладони и снова склонилась над страницей:
"Она спросила, почему у других детей папы пришли, а её — нет. Я соврала, что ты смотришь на неё с небес. Прости меня, Эйдан… но я больше не знаю, как объяснять. Я боюсь, что однажды она перестанет помнить тебя так, как помню я. Боюсь, что она забудет твой голос, твой смех. А ведь она — твоя копия, твой свет. Я буду беречь её, клянусь. Ради тебя."
Чернила на последних словах расплылись от упавшей слезы. Авелина прикрыла дневник ладонью, прижала его к груди и, затушив сигарету, закрыла глаза.
Ей казалось, что если прислушаться в полной тишине — можно услышать, как Эйдан тихо сидит рядом, слушает её и улыбается, так же, как когда-то раньше. Авелина медленно приоткрыла дверь в комнату дочери. Внутри стояла мягкая полутьма, ночник у кровати излучал тёплый свет, отбрасывая золотистые тени на стены. Белль спала спокойно, её маленькая ладонь всё ещё держала цепочку отца, которую она никогда не снимала. Авелина тихо подошла и присела рядом, на край кровати. Несколько секунд просто смотрела на лицо дочери — такое мирное, спокойное, и одновременно такое похожее на Эйдана. Её сердце болезненно сжалось, в глазах блеснули слёзы. Она протянула руку и осторожно убрала выбившуюся прядь волос со лба Белль.
Авелина- Ты моё всё…
Прошептала она, едва слышно, чтобы не разбудить. —
Авелина- Я живу только ради тебя, слышишь? Только ради тебя, моя девочка.
Её голос дрогнул, но она продолжала, наклоняясь ближе:
Авелина- Я люблю тебя больше, чем себя. Больше, чем всю эту жизнь. Ты — мой свет, моя надежда, моё спасение. Я обещаю, что сделаю всё, чтобы у тебя было будущее. Я обещаю, что всё будет хорошо. Даже если иногда я слаба… я всё равно буду рядом. Всегда.
Слеза скатилась по щеке Авелины, упав на одеяло. Она поцеловала дочку в висок и задержалась, чувствуя её тепло и дыхание. В тот момент весь мир перестал существовать — остались только они две. Она прошептала последнее, почти беззвучно:
Авелина- Ты — частичка его и всё, что у меня есть. Ради тебя я не сломаюсь.
И осталась сидеть рядом, пока её собственные веки не стали тяжёлыми от усталости. Ночью, когда Авелина, сидя рядом с дочерью, всё же задремала, ей приснился сон, такой реальный, что она на секунду поверила — он правда вернулся.
Она увидела, как стоит в их старой спальне. Всё выглядело так же, как прежде: мягкий свет из окна, шорох занавесок, запах утреннего кофе. И вдруг — Эйдан. Он стоял перед ней, живой, тёплый, с той самой лёгкой улыбкой, от которой у неё всегда дрожало сердце.
Эйдан- Авелина.
Тихо сказал он и шагнул ближе. Она бросилась в его объятия, вцепилась в его рубашку, боясь, что он исчезнет. Его руки крепко обняли её, такие надёжные и родные. И в этот момент в сон вошла Белль — маленькая, с сияющими глазами, подбежала к ним и рассмеялась. Эйдан наклонился, поднял её на руки и прижал к себе. Их трое стояли вместе, тесно прижавшись друг к другу, и в груди Авелины впервые за долгое время не было боли. Только тепло и счастье.
Эйдан- Я всегда с вами.
Сказал он, глядя на них обеих.
Эйдан- Всегда.
Они смеялись, целовали друг друга, говорили о будущем, будто никакого кошмара с прошлым не было. Мир вокруг стал ярким и лёгким.
И в этом сне Авелина чувствовала себя снова целой. Она — любимая женщина. Он — её мужчина. А Белль — их вечная связь.
Но реальность настигла её, когда утром солнечный свет коснулся лица, и в объятиях вместо Эйдана была лишь подушка. Слёзы выступили мгновенно. Она прижала руку к сердцу, шепча:
Авелина- Пожалуйста, приходи ко мне хотя бы во сне…