Глава 48
Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас, и будете иметь скорбь дней десять. Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни. Имеющий ухо да услышит, что Дух говорит церквам: побеждающий не потерпит вреда от второй смерти.
Господи, это было невыносимо. Мэрилин второй час ходила туда-сюда по комнате, не в силах справиться с подступающими к горлу гневом и яростью. С того момента, как она вошла в зал и увидела сидящую рядом с Элией Таню, с того момента, как поняла, чем теперь обладает эта женщина, она никак не могла успокоиться.
В зеленых глазах, смело глядящих на нее, больше не было сомнений. Тех самых, на которые Мэрилин привыкла полагаться, на которые ей удавалось опираться. Ведь если Таня сомневается — значит, между ней и Джулией еще осталось что-то нерешенное, что-то неясное, что-то, что помешает им быть вместе целиком и полностью, до самого конца.
А теперь этого «чего-то» больше не было.
— Почему она? — раз за разом спрашивала Мэрилин у собственного отражения в дрожащем от ветра оконном стекле. — Почему, Джули? Что изменилось, черт бы тебя побрал?
Ответа не было. И постояв мгновение, она снова принималась ходить туда-сюда по комнате.
Когда, уже заполночь, все расходились спать, Саша остановил ее в коридоре и спросил, заглядывая в глаза:
— Разве ты не боишься смерти?
Она тогда лишь головой мотнула, но только теперь окончательно поняла, что ответила более чем правдиво. Она больше не боялась смерти, она мечтала о ней как о благе.
Адам начал апокалипсис, спасая их четверых. Спасая их души, но не их жизни. И Мэрилин хотела, отчаянно хотела испытывать к нему благодарность. Но ощущала одну лишь злость.
За то, что он был ближе к Тане, чем к ней. За то, что не захотел (или не смог?) раньше вмешаться в кошмар, созданный ими четырьмя. За то, что все понимал, за то, что под его взглядом было очень трудно ощущать себя хорошим человеком, и куда легче — плохим.
Джулия рассказала Тане о том, что было между ними в псевдо-четырнадцатом. Это понимание пришло из ниоткуда, внезапно, и причинило новую порцию боли.
Раз рассказала — значит, это ровным счетом ничего не значило. Раз рассказала — значит, не смогла (или не захотела?) скрывать. Раз рассказала — значит, между ними и впрямь не осталось секретов.
— Ох, Юлька-Юлька… — прошептала Мэрилин, сглатывая подступающие слезы. — Если бы ты только знала…
Знала что? То, каким сильным и трудным было чувство, навсегда оставшееся внутри нее, Мэрилин? Знала, как тяжело порой бывало смотреть на них с Таней и понимать, что все это — чужое, и никогда не станет собственным? Знала, как трудно было решиться остаться другом, мечтая только о том, чтобы развернуться, уйти и начать ненавидеть?
Но ведь она знала. Всегда знала, и Мэрилин понимала, что она знает. Но не хотела в это верить.
Висящая на стене карта качнулась от порыва холодного ветра, сумевшего пробраться сквозь щель в оконной раме. Мэрилин подошла и поправила ее, провела пальцами по рамке, царапнула ногтями защищающее от пыли стекло, поймала в нем собственное отражение.
— Я хочу к тебе, — прошептала тоскливо. — Я хочу, чтобы ты постучала в мою дверь, и вошла, и села на стул, и говорила со мной, и задавала вопросы, и улыбалась. Я хочу, чтобы тебе снова было не все равно.
На какое-то безумное мгновение ей показалось, будто в дверь поскреблись. Но мгновение прошло, и осталась лишь неимоверная усталость и слезы, бегущие по щекам.
***
Но имею немного против тебя, потому что ты попускаешь жене Иезавели, называющей себя пророчицею, учить и вводить в заблуждение рабов Моих, любодействовать и есть идоложертвенное.
Я дал ей время покаяться в любодеянии ее, но она не покаялась.
Саша снова поднял руку, чтобы постучать в дверь, и снова опустил, так и не решившись. Он слышал шаги Мэрилин там, внутри комнаты, знал, что она сходит с ума и знал, почему. Но боялся войти.
Оказавшись сегодня на Дворцовой площади среди бушующей толпы и увидев, как качаются на виселице последний русский царь и последняя русская царица, он на мгновение позавидовал их счастью.
Да, счастью, потому что разве не счастьем было остаться вместе до самого конца? Разве не счастьем было умереть, зная, что любовь никуда не делась, что она по-прежнему связывает их крепче, чем могли бы связать любые другие узы?
Он любил женщину, которая ходила сейчас за дверью и не могла найти успокоения. Он любил и знал, что она не любит его и никогда не сможет полюбить так, как ему хотелось бы. Так, как ему было нужно.
Раньше Саша думал, что дело в Юле. В этой их странной связи, пронесенной с собой через века, связи, с которой невозможно сражаться, которую ничем не перекрыть, которая просто есть и будет всегда.
Теперь он знал: дело не в ней. Дело в нем.
Он не должен был хвататься за свою любовь, не должен был ставить ее во главу угла, не должен был просить и требовать взаимности. Еще тогда, с самого начала, он должен был ее отпустить.
Лгать самому себе — разве не это самый большой грех? Разве не это самое ужасное падение из всех существующих в мире? Позволить своей любви обманывать, давать надежду, слушать ее лживый голос и полагаться на него. Вместо того, чтобы однажды просто велеть ей замолчать, и пойти дальше.
Перестать причинять боль, перестать мучиться, перестать надеяться на то, что — он знал, всегда знал! — никогда не сбудется, потому что не может сбыться, потому что пусть Мэрилин была его судьбой, но он ее судьбой никогда не был.
Лживая и продажная тварь — любовь. Падшая, безумная, готовая на все ради того, чтобы получить удовлетворение — любовь. Истончающая душу и лишающая разума — любовь.
Саша толкнул дверь и сделал шаг вперед. Увидел Мэрилин стоящей перед картой России и плачущей навзрыд. Подошел и обнял, с силой сжав плечи.
— Я все еще твой друг, — сказал, чувствуя, как рвутся внутри кровеносные сосуды и выходят поверх кожи чернеющими синяками. — И я буду рядом с тобой до конца. Что бы ни случилось. Я буду.
***
Но имею немного против тебя, потому что есть у тебя там держащиеся учения Валаама, который научил Валака ввести в соблазн сынов Израилевых, чтобы они ели идоложертвенное и любодействовали.
— Знаешь, дружок, во всем этом есть одна милейшая деталь, ради которой я, пожалуй, готова простить все остальное.
Адам поднял брови, но Элиа не спешила продолжать. Она с комфортом устроилась на диване с бокалом коньяка в одной руке и с шахматной фигурой в другой.
Он не торопил, смотрел своим привычным теплым взглядом, барабанил кончиками пальцев по клетчатой доске, на которой из всех фигур остались лишь несколько.
— Мне интересно, кто из них сообразит первым, — осознав, что так и не дождется от Адама нужных слов, сдалась Элиа. — Я даже готова сделать небольшую ставку. Что скажешь?
Он покачал головой.
— Я не стану над этим смеяться.
И она поняла, что он действительно не станет.
— Одно не дает мне покоя, — сказала, крутя ферзя между пальцами. — Неужели нельзя было сделать все это как-то иначе?
— А как? — спросил Адам, жестом предлагая ей наконец сделать свой ход.
— И то верно.
Элиа поставила ферзя на доску и спрятала усмешку. Но Адам все равно разглядел, догадался, сходил ладьей.
— Как думаешь, где сейчас Сэм? — спросил, доливая коньяка в бокалы.
— Как будто ты сам не знаешь. Раз юноша и девушка смогли так легко забрать Жу-жу и ее Темную, значит, наш друг Самаэль на тот момент уже успел разобраться с Лилит и ее выкормышем.
— Да, — вздохнул Адам. — Она наворотила дел.
Элиа кивнула и прищурилась на шахматную доску.
Наворотила дел — это было еще мягко сказано. Нашла Темную в псевдо-четырнадцатом, обманом заставила ее умереть, переместилась в дореволюционную Россию, воспитала Темную так, как считала нужным, перевернула историю с ног на голову, да еще и планировала организовать Бернарду нового наследника, чтобы уже точно никто не смог распутать запутанное ею в клубок время.
— Надеюсь, Сэм всыпал ей по полной программе, — заявила Элиа, сделав следующий ход. — И идиоту Велиалу тоже.
Адам усмехнулся и снова сходил ладьей.
— Чего усмехаешься? Думаешь, в списке заслуживающих наказания не хватает еще нескольких имен?
— Думаю, да. Не забывай, что это Слава отправил Лилит за Джулией.
— Слава… — Элиа выругалась сквозь зубы. — Высокомерный индюк, и больше ничего.
Ей вспомнилось, как Самаэль орал в баре у Адама, когда выяснилось, что Слава вернул Темной ее силы. Все они тогда хорошо понимали, чем это грозит, и не были рады происходящему.
— А что еще он мог сделать? — спросил Адам с улыбкой. — Если бы Джулия осталась в настоящем времени вместе с Таней, то получилось бы, что все это было напрасно. Никто из них так ничему бы и не научился.
— В задницу такую науку, — проворчала Элиа и сделала быстрый глоток, чтобы успокоить расшалившееся сердце. — И это возвращает нас к вопросу, который я задала первым: разве нельзя все это было провернуть как-то по-другому?
Когда Джулия развязала узел судьбы, это ударило по всем и каждому. Элиа чувствовала, что Архангелы искусственно стараются удержать энергию, набранную, но не использованную. Все они понимали, что рано или поздно все равно рванет, но не знали, как именно.
И оно рвануло. Да так, что энергии отчаяния и боли, скопившейся внутри Джулии, хватило на создание целого мира — нового мира. Им ничего не оставалось делать, кроме как ждать, пока она завершит начатое и проснется в этот мир.
И она проснулась. Но вместо того, чтобы остановиться и подумать, как можно исправить случившееся, бросилась очертя голову вперед: искать друзей, спасать Темную, и снова спасать Темную, и снова…
— Много я видела за свои жизни упертых баранов, но таких, как Жу-жу — никогда.
Адам кивнул, соглашаясь.
— Шах и мат, — улыбнулся, демонстрируя Элии ситуацию на доске.
— Старый засранец, — беззлобно прокомментировала она.
— На том и стоим, — мотнул головой он.
Элиа зевнула и потянулась, широко раскинув руки.
— Ладно, — сказала, посмотрев на остатки коньяка в бутылке. — Пора, я полагаю.
— Может, не стоит спешить? — спросил Адам, нахмурившись. — Время еще есть.
Она покачала головой.
— А чего ждать? Пари со мной ты заключать не хочешь, смеяться не желаешь, партию мы доиграли.
— Дай им еще сутки, — попросил он.
— Тик-так, Адам, — возразила она, подходя к буфету и открывая посудный ящик. — У них было достаточно времени. Боюсь, что мы больше не можем ждать.
Она вытащила из ящика нож, проверила его заточку и, повернувшись, за рукоять протянула Адаму. Он кивнул, выдавил тяжелый вздох, и сильным движением воткнул лезвие в ее сердце.
***
Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою.
Итак вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе, и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься.
Джулия не смогла сдержать крика. Глаза болели так сильно, будто в каждый из них воткнули по ножу, пальцы скрючивались против ее воли, а во рту из ниоткуда возник привкус металла.
— Джули… — услышала она испуганное, Танино. — Из твоих глаз идет кровь.
— Значит, пора, — прохрипела, давясь подступающей к горлу тошнотой. — Позови их, пусть придут.
Пока Таня ходила, она успела сползти с кровати на пол, нащупать ткань сброшенного халата и натянуть его на липкое потное тело. Каждое движение причиняло такую боль, что Джулия едва удерживалась от того, чтобы не завыть в голос.
Из коридора донесся топот, а через секунду теплые руки обхватили плечи Джулии, теплые губы прижались к щеке: Таня буквально укутала ее собой, спрятала, в тщетной попытке защитить.
— Юля… — это Мэрилин: дрожащий голос, паника, страх.
— Боже мой, ты вся истекаешь кровью… — Сашка: встревоженный, сильный, готовый броситься, сражаться до самого конца.
— Пора. Ты знаешь, что должна делать. — Адам: спокойный, уверенный, переставший быть другом, но ставший теперь чем-то другим, чем-то большим.
Ах, как ей хотелось еще раз увидеть их. Таких родных, таких близких, таких разных и странных. Пугающихся, сомневающихся, кричащих от злости и ужаса.
Теплых, понимающих, преодолевающих страх и идущих рядом несмотря ни на что.
Увидеть Мэрилин, трогательную и несчастную в своей безнадежной любви. Сашку, выросшего из беспомощного юноши в умеющего нести ответственность мужчину. Адама, отбросившего полутона, решившегося бросить все и просто помочь, не спрашивая, не пытаясь научить или объяснить.
И — Таню.
Еще один раз. Одно мгновение, которого — Джулия знала — все равно не хватило бы, но, черт возьми, разве не в таких маленьких мгновениях и состоял всегда самый настоящий и правильный смысл? В мгновениях, когда можно было смотреть в ее глаза, слышать ее голос, дышать ею, касаться ее, любить.
Любить до самого конца.
— Прости меня, — прошептала Джулия, больше не пытаясь бороться с болью, терзающей глаза и руки. — Прости меня, отец. Я подвела тебя, когда выбрала ее. Но если бы ты снова дал мне этот выбор, я сделала бы то же самое.
Кто-то вскрикнул рядом, совсем близко. Джулия задыхалась, сознание ускользало, укачивалось волнами, истончалось.
— Юля, — сквозь туман прорвался голос Адама. — Времени больше нет. Ты должна это сделать. Немедленно.
— Нет, — из последних сил прошептала она. — Не я. Больше уже не я.
Холод смешался с жарой, отчаяние с надеждой, а любовь с ненавистью. Сознание взмыло вверх с невероятной скоростью, и на сей раз Джулия не стала его удерживать.
Она перестала сражаться.
***
Таня не плакала: она молча сжимала в руках остывающее тело и укачивала его, будто ребенка. Адам положил руку ей на плечо, но она дернулась и сбросила, не желая, чтобы ее касались.
Мэрилин рыдала в Сашиных объятиях, в разбитое окно проникали порывы ледяного ветра, и гул, уже давно висящий под небом, нарастал, набирал силу, разрывал что-то в ушах и исходил каплями крови.
— Отец, имя тебе — мир, — прошептала Таня, закрыв глаза. — Мятущиеся души блуждают по свету в поисках успокоения, но только остановившись и отдав тебе свою волю, могут обрести умиротворение.
— Твою ж мать… — выдохнул Адам где-то поблизости. И Таня с трудом узнала его голос.
— Отец, имя тебе — сила, — слова лились из нее сами по себе, лились ладаном, лились миррой. — Биться с демонами, пока они не одолеют, а когда одолеют — отложить меч, и смириться, и перестать быть, и обрести покой.
— Адам, что она делает? Что происходит?
— Отец, имя тебе — свет, и имя тебе — тьма. Вступи ногой своей в безумие наше, и отвори врата, и дай нам войти, смешав в себе тьму со светом. Ибо не может одно быть без другого, и только во тьме — свет, и только во свете — тьма.
— Таня, остановись! Не надо!
Гул опустился ниже и ворвался в грудь, разрывая вены на части. Таня закашлялась, но не выпустила из рук безжизненного, холодного тела. Она ничего не понимала, но больше и не желала понимать. Слова, льющиеся из нее, были правдой, — это она знала совершенно точно. Той правдой, которую только на пороге конца смогла узнать Джулия, той правдой, которую она носила в себе веками, не желая видеть.
— Отец, имя тебе — любовь. Любить не праведников, но грешников. Всех тех, кто заблудился, всех тех, кто пытался, но не сумел, всех тех, кто бросил свои попытки и сдался.
За окном творилось что-то невероятное. Комья снега, падающие на землю, смешивались с огнем, сумасшедший ветер поднимал в воздух крыши домов и бросал их в кричащих, бегущих, пытающихся укрыться людей. Таня смотрела на все это как будто бы сверху, зная, что видит сейчас не глазами, совсем не глазами, а чем-то другим: может быть, сердцем?
— Отец, — она заговорила быстрее, и голос стал выходить из самой глубины ее тела. — Имя тебе — вечность. Ты не можешь быть добрым или злым, хорошим или плохим, радостным или печальным. Ты — все это вместе, и ты же — ничто, в котором мы пытаемся видеть. Мы даем тебе имена, мы наделяем тебя свойствами, не умея подняться к тебе и желая опустить тебя к нам.
Шпиль Петропавловки сорвался и рухнул в Неву, буравя ледяные торосы и вздыбливая волнами воду. Расплавленный огонь разлился по куполу Исаакия, растапливая в ничто статуи, прорежая дырами колонны, обрушивая и обращая в ничто. Обезумевшие лошади неслись, отбрасывая в стороны людей, и Александрийский столп, высящийся над площадью, алел будто факел, выпуская в низкое небо широкий столб дыма.
— И наступила ночь, и мертвые взошли на престол, и был престол этот создан ими самими, и знали они, что ничего не найдут за ним, потому что нет за ним ничего, и никогда не было.
Тела последнего русского императора и его жены не поддавались налетающему ветру. В воздухе проносились повозки, сани, жуткие окровавленные комки людской плоти, но тела, висящие на толстых веревках, оставались недвижимыми, застывшими.
— Я не стану просить тебя о милости, ибо есть во мне твоя милость, и всегда была, и всегда будет. Я не стану просить тебя о благе, ибо только ты знаешь, что есть благо для меня и других. Я не стану просить тебя ни о чем, ибо ты дашь мне все, что мне нужно, и заберешь ненужное.
Таня выдохнула последний раз, и горло ее разорвалось брызгами крови. Вначале красной, но затем — выцветающей, бледнеющей, становящейся светом.
Мэрилин и Саша лежали рядом — бездыханные, мертвые. Адам сидел рядом с ними, положив ладони на их головы.
— Я хочу пойти дальше, — глазами сказала ему Таня.
— Знаю. Ты можешь сделать это прямо сейчас.
— Могу. Но не стану.
— Почему? Я понимаю ответ, но хочу услышать.
— Потому что любить — это суметь остаться, когда все в тебе жаждет уйти.
Он улыбнулся, ласково и с нежностью. И она улыбнулась ему в ответ.
— Открой врата, — прошептала, сжимая ладонями холодное тело Джулии. — Мы пройдем через них вместе. И пусть все будет так, как должно быть.
Свет, застилающий глаза, выжег зрительные нервы и залил собой все вокруг. Исчезли звуки, мысли, слова, — все, что до сих пор наполняло жизнь. Все исчезло.
И в этом безвременье, беспространстве из ниоткуда прозвучало безэмоциональное, ничем не раскрашенное, простое:
Вот, Я сделаю, что из сатанинского сборища, из тех, которые говорят о себе, что они Иудеи, но не суть таковы, а лгут, — вот, Я сделаю то, что они придут и поклонятся пред ногами твоими, и познают, что Я возлюбил тебя.
И как ты сохранил слово терпения Моего, то и Я сохраню тебя от годины искушения, которая придет на всю вселенную, чтобы испытать живущих на земле.
Се, гряду скоро; держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего.
Побеждающего сделаю столпом в храме Бога Моего, и он уже не выйдет вон; и напишу на нем имя Бога Моего и имя града Бога Моего, нового Иерусалима, нисходящего с неба от Бога Моего, и имя Мое новое.
И стало так.
И забытая на столе шахматная фигура короля опрокинулась и осталась лежать, признавая свое поражение.