Глава 47
В доме все стихло только после полуночи. Отгремели последние вопли Мэрилин, ушел спать сердитый Саша, Элиа и Адам вооружились бутылкой коньяка и остались в зале. А Джулия с Таниной помощью кое-как добралась до спальни и рухнула на кровать.
Зрение постепенно возвращалось к ней: тускло, мутно, узко, но возвращалось. Она даже смогла разглядеть, как Таня села рядом, поджав под себя ноги и расправила полы халата на бедрах.
— Так ничего и не решили, — с тоской в голосе сказала она.
Джулия не стала отвечать. Что они могли решить? Останавливать апокалипсис или нет? Все понимали, что его невозможно остановить, и решать здесь нечего.
Как спастись самим? Но никто не хотел спасаться. Все слишком устали, слишком вымотались за эти проклятые месяцы, и желали лишь одного: чтобы все это поскорее закончилось.
— Как думаешь, на что Адам рассчитывал, когда решил все-таки устроить апокалипсис? — спросила Таня.
Джулия точно знала ответ, но заколебалась: говорить или не стоит.
— Скажи. Мне важно знать.
И она сказала:
— Он знал, что Сашка повесился в другом времени, чтобы попасть в это. Знал, что Берни покаялся в трусости и вышел к толпе на заклание. Знал, что единственный способ спасти нас четверых — это лишить остальных причин нас убить. Он просто выбрал нас, Ларина, нас, а не весь остальной мир.
Таня охнула, схватилась за халат Джулии, сжала теплую ткань в кулаках.
— Но мы же все равно умрем, Джули. Вместе со всем остальным миром.
Джулия улыбнулась — тепло и ласково, лелея коснувшееся груди чувство нежности.
— Да, конечно. Но теперь у нас есть возможность попрощаться.
В пьянящей тишине она выгнулась на кровати, повела плечами, сбрасывая с них халат, и легла головой на Танины колени. Почувствовала прикосновение ласковых пальцев к макушке, и напряженные мышцы бедра под щекой.
— Мы что, действительно не будем пытаться спасти мир? — шепотом спросила Таня.
— Нет. Не будем.
Она ждала следующего вопроса, но его не последовало. И стало ясно, что Таня поняла то, что они — Адам, Элиа и Джулия — поняли еще раньше.
Нельзя спасти тех, кто не хочет, чтобы его спасали. Есть события, которые просто происходят, и порой нужно немало сил для того, чтобы остановиться и перестать пытаться что-либо изменить.
— Нас будут забирать по одному? — услышала Джулия едва различимое и потерлась щекой о Танино бедро.
— Не знаю. Может, по одному, может, всех вместе. Разве теперь это имеет значение?
— Нет. Думаю, теперь нет.
Она за плечи перевернула Джулию на спину и легла рядом, опираясь на локти и заглядывая в глаза.
— Хочешь, я научу тебя плавать? — спросила, улыбнувшись. — Мы можем поехать куда-нибудь загород, к озеру, — туда, где есть песок и удобный спуск к воде. Я покажу тебе, как это делается, и буду держать, пока ты не научишься.
От ее слов по телу разливалось тепло. Такое насыщенное, словно они прямо сейчас перенеслись в летний день, побросали одежду на белоснежном безлюдном пляже, и вошли в прозрачную до синевы воду — рука об руку.
— А потом, когда ты научишься, мы поедем домой, — Таня опустила голову и прижалась щекой ко лбу Джулии. — Я затоплю печь, ты сваришь кофе, и мы будем до поздней ночи сидеть на диване и смотреть на огонь.
— Я люблю тебя, Ларина, — медленно и ласково прошептала Джулия.
— Я знаю, Джули. Я знаю.
***
И она действительно знала. Так же хорошо, как и то, что времени осталось совсем мало, что маховик уже запущен, и с каждой секундой раскачивается все быстрее и быстрее.
— Поцелуй меня, — попросила лежащая рядом Джулия. — Так, как ты целовала меня тогда, на мосту. Я хочу снова почувствовать это с тобой.
— И ты не будешь просить меня остановиться? — улыбнулась Таня.
— Нет. Не этой ночью. Не сегодня.
Их губы встретились, и пожар, до сих пор тлеющий где-то глубоко внутри, разгорелся яркой и мощной вспышкой. Таня выдохнула «люблю» между разомкнутых губ, и следом за этим «люблю» ворвалась языком, касаясь, лаская, требуя и забирая себе.
Сквозь звон в ушах она слышала тяжелое дыхание Джулии, сквозь смятую ткань халатов ощущала жар ее тела, и знала, что никакая сила не сможет заставить ее остановиться.
Не сегодня. Не этой ночью.
Она села верхом на бедра Джулии и нетерпеливым движением распахнула на ней халат. Опустила ладони на пышную грудь, поймала губами вырвавшийся стон.
— Это не секс, правда? — прошептала, пьянея от касаний обнаженной кожи. — Это никогда не было просто сексом.
И не дожидаясь ответа, потому что ответы больше не были ей нужны, легла сверху, сплетая ноги, подсовывая ладони под спину, сжимая, впиваясь ногтями, лаская губами вспухшие от ее прикосновений губы.
— Скажи, если я сделаю тебе больно, — попросила, целуя ямку на подбородке.
— Ты не сделаешь, — прошептала Джулия в ответ. — Не в эту ночь. Не сегодня.
Жар от раскаленной печи проник под кожу и растворился под ней, разжигая пожар еще сильнее, еще ярче. Таня двигалась вверх-вниз, скользя по обнаженному телу, распластавшемуся под ней, ее волосы спадали вниз, лаская прядями шею и грудь, ее глаза пытливо смотрели на искаженное возбуждением лицо, припухшие от поцелуев губы, закрытые, и даже не пытающиеся открыться глаза.
В комнате пахло деревом и огнем. А еще — ветром, ударяющимся в стены, и желанием, набухающим медленно, осторожно, бережно.
— Раздвинь ноги, — прошептала Таня в разомкнутые губы Джулии. — Я хочу любить тебя, хочу чтобы ты отдалась мне так, как не отдавалась никому и никогда раньше.
Она почувствовала, как бедра, придавленные ее телом, раздвигаются, ощутила прикосновение пальцев к плечам, и языком собрала вскрик боли, вырвавшийся у Джулии.
— Не надо, — попросила, мягко отводя ее руки в стороны. — Ты коснешься меня позже, хорошо? Когда боль перестанет иметь значение.
Дрожь, возникшая на кончиках Таниных пальцев, поднялась к ладоням, растеклась по предплечьям, коснулась груди. И следуя за этой дрожью, пальцы опустились на беззащитно натянутое горло Джулии, проследовали ниже, царапнули кончиками ногтей натянувшиеся кожей ребра, и разгладили жесткие колечки между доверчиво раздвинутых ног.
Свет и тьма, она была сейчас настолько беззащитной, настолько беспомощной, что Тане пришлось прикусить губу, чтобы хотя бы чуть-чуть приглушить безудержный поток нежности.
— Ларина…
Тихий мучительный стон был наполнен ею до краев, и Таня больше не смогла ждать. Она опустилась ниже, согнула ноги Джулии в коленях, и поцеловала ее туда, где все текло и плавилось, и открывалось касаниям ее языка и губ, и содрогалось, отправляя дрожь вверх по всему телу.
— Ларина, дьявол…
Это «дьявол» переросло в яркое и терпкое «а-ах», излилось стонами, поднялось до крещендо, и разлетелось на части, рассыпалось, звеня обрывистым дыханием и бешено колотящимся сердцем.
Таня встала на колени и сильным рывком перевернула Джулию на живот. Нагнулась, касаясь прядями волос кожи спины, поцеловала выступающие лопатки, провела ногтями по ягодицам.
— Я не могу остановиться, — пожаловалась, забираясь ладонью между стиснутых бедер. — И не хочу останавливаться.
Там, где секунды назад были губы, теперь двигались ее пальцы. Ощупывали, ласкали, погружались в пьянящее тепло, и выходили обратно. Джулия стонала, уткнувшись лицом в подушку, а лежащая рядом Таня шептала ей на ухо:
— Сколько раз я отдавалась тебе, сколько раз отдавалась мне ты, но я никогда еще не испытывала ничего подобного. Это похоже на мираж, на мечту, на сон, из которого не хочется просыпаться. Подвигай бедрами навстречу моей руке. Я хочу чувствовать, как ты двигаешься подо мной.
Влажно, нежно, горячо. И так остро, так трепетно. В едином ритме, скользящем от одного тела к другому, в едином порыве, не владеющим, а отдающим себя до последней капли.
— Ты чувствуешь? Я знаю, что чувствуешь. И я чувствую это тоже.
И — сильнее, быстрее, жестче. Прикусывая зубами кожу плеча, впиваясь пальцами навстречу приподнимающимся бедрам, упираясь грудью в покрытый каплями пота бок, сжимая ноги, потому что не сжимать уже невозможно, потому что влажность, растворяющаяся на пальцах, и другая, собственная, воспаленная, — обе они требуют выхода, просят, умоляют, усиливаются от сливающихся воедино стонов и рваных, срывающихся с губ слов.
— Ты рядом…
— Я никогда…
— Ближе, еще ближе.
— Внутри.
— О, господи…
Они перекатываются по кровати — стиснутые вместе, влажные, пьяные от запаха и вкуса. Раскаленная влажность рта на груди, на сосках, на ключицах. Боль от укуса. Сладость толкающегося между бедер языка. Сбитое дыхание, подстраивающееся под ритм, оглушающее, воспаляющее каждую частицу тела.
Толчки, заставляющие входить глубже. Кудри жестких волос, царапающие ладонь. И запах, сводящий с ума, наполняющий до краев, терпкий, прознающий восторгом и упоением.
«Я люблю тебя» — хрипло, искусанными, опухшими губами.
«Я люблю тебя» — опираясь бедрами на плечи и выгибая спину.
И — еще несколько секунд, пожалуйста, еще всего лишь несколько секунд, чтобы запомнить это навсегда, чтобы оставить в веках обморочный шепот, мягкость щеки, силу и нежность рук, покрытую потом кожу. Чтобы сохранить для себя восхитительный вид укутанных влагой пальцев, искривленного криком рта, подрагивающей нижней губы, и ярко-зеленых глаз, широко распахнутых, открытых, пьяных, и будто говорящих: «Ты запомнишь. Не бойся. Отпусти себя, и я поймаю, клянусь».
Позже, когда Танино тело перестало сотрясаться судорогами, а острая и почти невыносимая сладость сменилась влажной истомой, Джулия выпустила ее из своих рук и легла рядом, утыкаясь носом между шеей и подбородком.
— Я не… — начала она, но Таня сжала ее плечо, заставив замолчать.
— Не надо, — прошептала тихо и нежно. — Я знаю. Теперь я знаю.