Глава 46
За окном вовсю завывал ветер, он ударялся в стекло и рассыпался дребезжанием. В комнате было тепло: Джулия ощущала кожей жар от печи и тепло прижавшейся к ее обнаженному плечу щеки.
Она попыталась открыть глаза и поняла, что не сможет. Почему-то это даже не испугало, и не расстроило: что значило зрение по сравнению со всем остальным происходящим прямо сейчас? Меньше, чем ничего.
— Не плачь, — шепнула она, почувствовав влагу на плече. — Не нужно.
Таня прижалась крепче и положила руку на ее живот. Она лежала так близко, что Джулия ясно ощущала ее запах, и улыбалась этому ощущению.
— Помнишь, как мы целовались на мосту в Москве? — спросила она ласково. — Я тогда еще не понимала, кто ты для меня и зачем мне все это нужно. Но смотрела на тебя и не смогла удержаться.
Она знала, что после этих слов Таня приподнимется на локте и коснется губами ее губ. Знала, что это прикосновение растопит собравшийся в груди лед, заставит сердце биться чаще, а щеки — гореть температурным огнем.
— Ты все еще хочешь знать, почему? — спросила Джулия, когда поцелуй закончился, но вместо него на губах осталось теплое дыхание.
— Да. Хочу.
— Я не пришла к тебе, потому что не умею раскаиваться в принятых мной решениях. Если бы я сделала это, если бы признала, что ошиблась, то получилось бы, словно все пережитое нами оказалось зря.
Таня долго молчала, обдумывая услышанное.
— Сейчас ты бы тоже так сделала?
— Нет. Теперь уже нет.
Она снова почувствовала прикосновение щеки к плечу и поняла, что Таня легла рядом.
— Есть что-то еще, — услышала едва различимый шепот на ухо. — Что-то еще, о чем ты не говоришь, потому что боишься мне это сказать.
— Да. Есть.
Забыв на секунду о сломанных пальцах, Джулия повернулась набок и ладонью нащупала Танино лицо. Коснулась, стараясь не зашипеть от боли, погладила едва ощутимо, проводя линию от подбородка вниз, к шее. Туда, где над воротом одежды ясно чувствовался припухший рубец.
— Я не умею плавать, — сказала она вслух. И если бы глаза не были закрыты, то зажмурилась бы. — Никогда не умела. Давно хочу бросить курить, но никак не получается. Терпеть не могу ходить на рынок, однако хожу иногда, потому что люблю свежую клубнику, а купить ее можно только там.
Дыхание сорвалось и Джулии пришлось замолчать. Сердце в груди билось как чокнутое, а глазные впадины горели огнем.
— Джули…
— Когда мы встретились с тобой, я была высокомерной сволочью, — заторопилась, задыхаясь. — Я думала, что выше тебя только лишь потому, что ты была человеком, а я нет. Уже после того, как мы впервые поцеловались, я перестала мечтать об апокалипсисе. Я продолжала его готовить, потому что это было правильно, но я больше его не хотела.
Глаза снова резануло болью, еще острее, еще жестче.
— Рядом с тобой я становилась слишком человечной, слишком слабой. Не то чтобы это пугало меня, нет, но это выбивалось за рамки того, к чему я привыкла. Получалось, что мне важнее быть выше, чем быть с тобой. И я всеми силами старалась, чтобы так и было.
Она замолчала на секунду, переводя дыхание. И продолжила:
— Я любила тебя еще до того, как мне вернули чувства, до того, как вспомнила все, что забыла. Я любила тебя всегда, с самого начала, с самого первого дня. Еще не знала тебя, но уже чувствовала, что это — ты, и это пугало меня до смерти. Я отталкивала, я издевалась, я делала все для того, чтобы доказать самой себе, что ты все еще ниже, не понимая, что это никогда не было так. Я пряталась за прошлое в надежде убедить себя, что это — новое — чувство не может быть сильнее того, старого. Я смотрела на тебя и не понимала, почему. Почему тебе так легко было быть рядом, почему ты не уходила несмотря на то, какую боль я тебе причиняла. Мне казалось, что ты слишком смелая, или слишком глупая, или слишком человеческая. И я держалась за это всеми силами, потому что больше держаться мне было не за что.
Снова остановившись, чтобы перевести дыхание, Джулия вдруг поняла, что Таню бьет мелкой дрожью. А еще через мгновение осознала, что трясет их обеих.
Презрев боль в пальцах, она прижала дрожащее тело к себе, обняла, губами вжимаясь в висок. Почувствовала, как Танины руки обхватывают ее за пояс и стискивают, оставляя на коже спины следы от ногтей.
Волосы, растрепавшиеся, касающиеся кожи лица, пахли снегом и яблоками. Джулия так остро ощущала их запах, что, казалось, пропитывалась им, вдыхала в себя вместе с воздухом, разглаживала языком по небу.
В комнате стало еще жарче, температура поднималась, и одновременно с этим вой ветра за окном усиливался, крепчал. Одеяло, которым раньше была накрыта Джулия, сползло, обнажая накрепко сплетенные друг с другом тела.
— Ты не собиралась умирать в том каземате? — услышала Джулия дрожащее, и, отвечая, сильнее вжалась губами в Танин висок.
— Нет, не собиралась. И больше не стыжусь этого. Я сказала, что больше не уйду, и сдержу слово, Ларина. В живущем мире, в погибающем, в возрождающемся… Я никуда не уйду.
Новый поцелуй обжег губы, и на этот раз он был куда сильнее, куда глубже. Дрожь усилилась, бедра прижались друг к другу, ткань Таниной одежды царапнула голени и колени, собралась складками между животами, сползла с груди и плеча, позволяя ощутить касание нежной кожи.
Каждое движение ласкающих губ пульсом отдавалось в груди, каждое поглаживание ладоней — новыми волнами дрожи, пробегающей по спине. Это было так знакомо и незнакомо одновременно: та же женщина, тот же запах, тот же вкус, вот только чувство, опьяняющее и растекающееся по телу, было совсем другим, новым.
И это чувство, именно оно, и ничто другое заставило Джулию остановиться. Таня поняла, отодвинулась, оставив ладонь лежать на пояснице, будто обещая: «Что бы ты ни сказала, я не оттолкну тебя».
Но Джулия вовсе не была в этом уверена. Одно дело — то, каким человеком Таня хочет быть, и совсем другое, каким у нее получается. Она захочет простить. Но сумеет ли?
— Ты была права, когда сказала, что это я создала новую реальность, новый мир. Я так сильно устала от тоски и боли, что в какой-то момент отчаянно захотела, чтобы всего этого просто не было: ни проекта, ни нашей встречи, ни тебя в моей жизни.
Ладонь осталась на пояснице, но мышцы под ней напряглись, окаменели.
— Оказавшись в новом мире, я не стала искать тебя. Я искала Сашу и Мэрилин, успокаивая себя тем, что это необходимо для того, чтобы вернуть все на свои места. Но правда была в том, что я не хотела ничего возвращать.
Таня вздрогнула и с силой втянула в себя воздух. Джулия замерла в ожидании, но ладонь снова осталась на месте.
— Я нашла их, нашла ее, — продолжила она, с усилием продираясь сквозь нежелание говорить. — Мы были вдвоем, и Мэрилин сказала, что сейчас, когда тебя еще нет в этом мире, пока для меня ты еще не существуешь и не стоишь между нами, мы можем попробовать что-то исправить.
Дьявол, это было слишком больно. Слишком обнаженно, слишком чувствительно, слишком… Как будто с тела содрали кусок кожи, и под ним осталось лишь сплетение беззащитных мышц и кровеносных сосудов.
— Тогда мне казалось, что я всего лишь откликнулась на ее чувство, — голос Джулии стал хриплым и прерывистым. — Но думаю, это не было всей правдой. Думаю, я надеялась, что это сработает, что если я соглашусь, а после не стану тебя искать, то это что-то изменит.
— Изменило? — спросила Таня, и ладонь ее дрогнула, впиваясь пальцами в мышцы на боку.
— Нет. Не изменило. Ни капли.
Она помолчала секунду, пытаясь справиться с новым для себя чувством освобождения. А потом продолжила:
— Я лгала себе, когда говорила, что умею любить, не думая о будущем. Всегда знала, что никакого будущего нет, но это ничего не меняло. Каждую минуту, проведенную рядом с тобой, я боялась этого будущего. И не знаю, чего я боялась больше: того, что у нас его не будет, или того, что оно может у нас быть.
— А с Мэрилин тебе не было страшно.
— Верно. Не было.
Джулия попыталась согнуть замотанные пальцы в надежде, что физическая боль перебьет, приглушит ту, что терзала ее изнутри. А в следующее мгновение Таня убрала ладонь.
Это было сродни падению вниз с огромной высоты. Без страховки, без надежды, без шансов. Просто поток воздуха и пустота внутри, стремительно захватывающая каждую клеточку уставшего тела.
— Ты просто идиотка.
Теплые пальцы сплелись с ее собственными, помогая выпрямить их обратно, поглаживая, снимая острую боль. Мягкие губы скользнули по щеке, подбородку, прихватили кончик носа.
Джулия боялась пошевелиться, боялась поверить, боялась снова начать дышать.
— Как можно было нагромоздить весь этот ужас? — прошептала Таня, продолжая целовать ее лицо. — И ладно нагромоздить, но потом еще мужественно справляться с этим в одиночку. Я понимаю теперь, почему ты не пришла ко мне, но ты могла прийти к Адаму, к Сашке. Даже к Элии!
— Не могла, — сквозь ком, подступающий к горлу, пробормотала Джулия. — Я не могла прийти ни к кому из них, я не могла рассказать им, не могла просить о помощи.
— Потому что тогда тебе пришлось бы признать, что человеческого в тебе куда больше, чем ты готова принять.
Можно ли ощутить любовь? Не тягу, не желание, не заботу, не нежность, а любовь — мифическую и непонятную, не имеющую смысла, отрицающую любую возможность хоть как-то ее описать, зафиксировать, хотя бы на мгновение остановить, чтобы получить возможность увидеть?
Можно ли описать то, что не является чувством, действием? Можно ли описать то, что умеет жить только в движении, то, что обречено умереть, остановившись?
До сих пор Джулия была уверена, что нет. Но в ту секунду, когда было произнесено самое страшное, когда тайн и секретов больше не осталось, когда Таня по всем законам и правилам должна была встать с кровати и уйти… Именно в эту секунду Джулия почувствовала, что нашла то описание, то ощущение, которое сумело облечь любовь в форму, на одно мгновение, на долю секунды, но и этого оказалось достаточно.
Если бы теперь ее спросили, что такое любовь, она бы сказала, что знает ответ.
Любовь — это увидеть правду и захотеть остаться.
***
Когда Джулия наконец заснула, Таня потихоньку выбралась из кровати, расправила на груди и бедрах теплый халат, и вышла из комнаты. Ее все еще потряхивало — то ли от услышанного, то ли от не пережитых еще до конца эмоций.
Спустившись вниз по лестнице, она обнаружила в зале только Элию: ни Мэрилин, ни Саши видно не было.
— Где остальные? — спросила, подходя ближе и с завистью поглядывая на исходящую паром чашку, стоящую перед Элией на низком столике.
— Ищут Адама. Прекрати смотреть голодными глазами, если хочешь чаю — в чайнике есть еще.
Таня кивнула с благодарностью и достала из буфета чистую чашку. Пока наливала чай, едва сдерживала ласковую усмешку: ударяющий о фарфор напиток вызывал такую гамму оттенков предвкушения, будто не чай разливала, а что-то сакральное, редчайшее в своей уникальности.
Не удержалась, сделала глоток стоя, и тихонько вздохнула от удовольствия.
— Что, заездила тебя Жу-жу? — насмешливо спросила Элиа, наблюдая. —Или ты ее?
Таня дернула плечом и села рядом на диван, грея ладони о чашку и втягивая в себя исходящий запахом чайный пар.
— Завидуешь?
— Нисколько. В этом доме и без меня завистники найдутся. Просто хотела предупредить.
Элиа явно ожидала ответа, но Таня не стала ничего говорить. Она сидела и пила мелкими глоточками чай, радуясь новообретенному поселившемуся в груди чувству уверенности, чувству принадлежности, чувству спокойствия.
Знала теперь: такой Джулию не видел никто и никогда. И это было теперь только ее, Танино, и больше ничье.
— Вот даже как… — протянула Элиа спустя несколько секунд. — Неожиданно, говоря откровенно.
— Ничего, — улыбнулась Таня, смело посмотрев ей в глаза. — Привыкнешь.
Когда дверь распахнулась и внутрь вошли Саша и Мэрилин, они все еще продолжали смотреть друг на друга: одна — удивленно, другая — с ласковой улыбкой.
— Хватит сверлить друг друга взглядами, дырки прожжете, — заявила Мэрилин, сбрасывая с плеч накидку и отряхивая снег прямо на паркет.
— Вы нашли его? — Элиа первой опустила глаза.
— Нашли, — проворчала Мэрилин, топая ногами, чтобы сбить комья снега и с сапог тоже. — Лучше бы не находили.
Кажется, она была даже злее, чем когда уходила из дома. Держащийся в стороне и старающийся раздеваться как можно тише Саша только подтверждал это наблюдение. Скинув обувь и пальто, он аккуратно обошел Мэрилин и сел рядом с Таней. Принял из ее рук чашку с недопитым чаем и сделал быстрый глоток, от которого его кадык заходил туда-сюда по горлу.
— Ну? — грубо спросила Элиа, и Таня вдруг поняла, что ей страшно не меньше, а, может, и больше, чем им всем вместе взятым.
— Час назад Бернарда повесили на Дворцовой площади, — рубанула Мэрилин, останавливаясь посреди комнаты и упираясь ладонями в бока. — Он отказался отречься от престола, и по собственной воле вышел к толпе. Беатрис висит рядом с ним. Вот уж точно — и даже смерть не разлучит их…
Незаданный вопрос повис в воздухе, и Таня знала, что скорее позволит убить себя, чем произнесет его вслух. Ее сердце сжалось от ужасного предчувствия, к горлу подступила тошнота.
— Ну? — грозно повторила Элиа, приподнимаясь, чтобы встать с дивана.
— Он жив, скоро явится, отводит лошадей в стойла. Но на многое я бы не рассчитывала: мы нашли его не в баре, а на Дворцовой, среди толпы.
Таня вздрогнула, глаза защипало, в грудь будто кулаком ударили. Она не могла поверить в услышанное, но когда Элиа рядом обессиленно упала обратно на диван, поверила.
— Вы понимаете, что это значит? — спросила Мэрилин яростно. — Вы, мать вашу, понимаете?
Да, Таня понимала. Но радость от того, что Адам жив, заслонила собой все остальное.
Сквозь слезы счастья перед глазами вставал он — с ручищами-лопатами, в вечных свитерах, с аккуратно подстриженной бородой. Он — теплый, умеющий молчать, заваривающий чай или разливающий вино по бокалам. Он — обнимающий, успокаивающий, утихомиривающий льющуюся по венам боль.
Друг. Брат. Отец. Все вместе? Все — разом?
— И грянет ночь, и первая жертва добровольно взойдет на виселицу и провисит там шесть часов и шесть минут. И по истечении этих шести жертва будет принята.
Громыхнуло, зазвенело: Таня не успела заметить, что именно и кто уронил на пол. Она дернулась, оглядываясь, замирая от нового страха в звенящей вокруг тишине.
Мэрилин опомнилась первой: подошла к пошатывающейся, держащейся за дверной проем Джулии, схватила под руку, помогла сделать несколько шагов и сесть в кресло.
— Предвестник? — спросила Элиа глухо.
Вместо ответа Джулия снова процитировала:
— Наступит день, и вторую жертву проводят на виселицу, и провисит он три дня и три ночи, и имя ему будет — Ибрахим.
Таня пригляделась и не поверила тому, что увидела. Кожа вокруг закрытых глаз Джулии из воспаленно-красной стала черной, покрылась струпьями, но если всмотреться, можно было заметить узкую щель между сомкнутыми веками.
Она снова будет видеть? Она уже видит?
— Берни не Ибрахим, — сказал сидящий рядом Саша. — Здесь даже магия подобия не сработает.
— И первого предвестника еще не было, — поддержала его Таня. И осеклась, увидев бешеный взгляд Мэрилин. — Или… Был?
Ей никто не ответил. Элиа задумчиво забарабанила пальцами по подлокотнику дивана, Саша встал на ноги и пошел к буфету, а Джулия приняла из рук Мэрилин стакан с водой и сделала быстрый глоток.
Все молча ждали, и когда Адам наконец вошел и остановился на пороге, заговорили разом:
— Что ты наделал?
— Зачем, черт бы тебя побрал?
— Почему у тебя на одежде кровь?
Он улыбнулся всем сразу и каждому по отдельности, стряхнул с плеч пальто, прошел вперед и сел рядом с Таней, обняв ее тяжелой рукой за плечи. Она немедленно уткнулась в его плечо, вдохнула запах шерсти от свитера, и едва удержалась от того, чтобы замурчать как кошка.
— Вот даже как, — пробормотала Элиа, разглядывая Адама с головы до ног. — Наказали или сам отказался?
— Сам.
Что-то тяжелое пронеслось по воздуху и ударило Адама в грудь. Таня посмотрела: оказалось, книга об истории Государства Российского. Одна из двухтомника, а второй том был в руках Мэрилин, готовый полететь следом за первым.
— Маш, прекрати, — Джулия безошибочно коснулась ее рукой, и стало ясно, что щель между ее веками не привиделась: зрение и впрямь возвращалось. — Дай ему объяснить.
Адам вздохнул, а Таня, испугавшись, что уйдет, схватилась рукой за его ладонь.
— Они бы никогда не оставили вас в покое. В итоге кто-то из вас четверых погиб бы. А я не мог… — он запнулся. — Не хотел этого допустить.
Мэрилин смотрела на него, широко открыв рот. Саша неверяще качал головой.
— Понятно, — сказала Джулия так ровно, так спокойно, что у Тани мурашки побежали по коже. — И чтобы этого не допустить, ты объявил начало апокалипсиса. А они?
— Да кто «они»? — выкрикнула Мэрилин в ярости. — Вы можете объяснять нормально?
Джулия жестом заставила ее замолчать.
— Они — это архангелы Михаил и Гавриил. А еще Слава, который, если я не ошибаюсь, выступает в этом мире физическим воплощением Отца. В эту же компанию можно смело записать Лилит, и… Адам, кого еще?
— Велиал, возможно. Но его можно не принимать в расчет.
— А Сэм?
— Сэму не нравится то, что они сделали. Не уверен, что он будет играть на нашей стороне, но и им помогать точно не станет.
У Тани голова шла кругом. Архангелы? Михаил? Гавриил?
— Он приходил ко мне, — сказал вдруг Саша. — Михаил. Когда перестал разыгрывать из себя моего сына, то пришел и показал мне последствия апокалипсиса.
Адам усмехнулся, плечо его под Таниной щекой дрогнуло.
— Дай угадаю, — предложил он. — Адский котел, грешники, кровь, боль, мучения. Примерно так?
— Примерно так, — согласился Саша.
— И что это значит? — вмешалась Мэрилин.
Джулия улыбнулась, и Таня каким-то шестым чувством поняла, почувствовала, что эта улыбка предназначалась только ей одной, и больше никому.
— Мишка показал тебе то, что хотел показать. Но ты увидел то, что смог увидеть.
Саша ей не поверил.
— С чего ты взяла?
— С того, что каждый видит только то, что хочет видеть, — объяснила Джулия. — Ты видел безумных грешников с содранной кожей, а я бы увидела просветленных счастливцев, которым кожа не нужна вовсе.
— Они не выглядели счастливыми.
— Потому что ты не сумел увидеть в них счастья.
Саша беспомощно посмотрел на Адама, и тот кивнул, подтверждая.
— Неужели ты думаешь, что я стала бы творить Апокалипсис, если бы понимала, что все закончится для людей вот так? — спросила Джулия. — Неужели ты думаешь, что я привлекла бы к этому вас? Неужели ты настолько низкого мнения обо мне?
В полной тишине раздались тихие медленные хлопки. Таня выбралась из-под руки Адама и посмотрела на аплодирующую Элию.
— Великолепно, — произнесла та с насмешкой. — Мишка просто великолепен. Но и ты неплох, надо признать. Пойти против собственных братьев, против отца, пожертвовать всем ради того, чтобы спасти нашу четверку недовсадников… Впрочем, нет. Пожалуй, это как раз не совсем великолепно.
Пожертвовать всем? Таня задрала голову и недоумевающе посмотрела на Адама. Тот ласково улыбнулся и кивнул.
— Я больше не архангел, Тань. Теперь я такой же человек, как и вы.
Мэрилин охнула, Саша выругался сквозь зубы, а Джулия даже не удивилась. Знала? Догадывалась?
— Что насчет Бернарда? — спросила Элиа. — Он-то какого черта решил сыграть в жертвенника?
Адам снова вздохнул.
— Думаю, он понял, что публичная казнь — единственный способ утихомирить толпу хотя бы на какое-то время. И дать шанс…
— Шанс России?
— Да. Думаю, да.
Элиа потемнела лицом, но быстро взяла себя в руки. Посмотрела на потолок, на пол, перевела взгляд на Джулию.
— И имя ему будет Ибрахим? — сказала глухо. — Синоним жертвенности во имя ничем не подкрепленной веры. Как Авраам когда-то отдал на заклание сына своего Исаака, так император Николай отдал собственную жизнь во имя спасения России.
— Да, — щель между веками Джулии стала еще немного шире. По щекам — Таня хорошо видела — растеклись дорожки слез. — Два предвестника были, один остался.
— Есть еще пророчество, — напомнила Мэрилин. Она подошла, оттеснила Элию и втиснулась между нею и Адамом на диван. — Пророчество старой суки, помните? «Без прощения нет будущего, без сомнений нет настоящего. Две прошло, осталось пять. Не верь тем, кто пришел из другого мира. Верь тем, кто хочет спасти этот. Пять — и кровь омоет землю трижды. Четыре — и царь превратится в обманщика. Три — глас бога изменит прошлое. Две — обломок империи пронзит сердце. Одна — и мир погрузится в вечную мглу»
От произнесенных ею слов стало еще хуже, хотя хуже, казалось бы, было некуда. Саша снова выругался, Джулия потерла пальцами глаза и охнула от боли.
— Две прошло, осталось пять, — повторила она шепотом. — Две смерти у нас уже есть. Осталось пять, после которых все будет кончено.