Над судьбой

     И Ангелу Сардийской церкви напиши: так говорит Имеющий семь духов Божиих и семь звезд: знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв.

      Он с самого начала знал, что ничем хорошим это не кончится. Выбегая из квартиры в две тысячи четырнадцатом году в Москве и таща за собой Беатрис, он понимал, что совершает ошибку. Но ничего не мог с собой поделать. 
      Мальчишка догадался правильно: он не случайно принял решение пойти вместе с ними, а не оставаться в баре у Адама. Хотел выиграть еще немного времени, потому что останься он, и время закончилось бы очень скоро. 
      «Я должен был умереть трижды, — думал он, быстрым шагом идя по улице ночной Москвы и держа за руку Беатрис. — Первый раз я должен был умереть, но не подписывать отречение от престола. Я хотел спасти своего сына, своих дочерей, свою семью. И на алтарь их спасения я бросил Россию». 
      Права была Элиа, когда кричала на него и упрекала в безволии. Никогда, никогда за все его жизни, у него не хватало сил быть смелым. Он всегда был и оставался трусом, и ненавидел себя за это. 
      Потом, казалось бы, примирился: решил, что не всякий должен быть смел, и что можно жить в мире с собой, спрятавшись ото всех, притворяясь, будто ничего не было. Заниматься виноделием, варить сыры, играть на рояле, любить Беатрис… 
      Но каждый день, каждый божий день это убивало его изнутри. Он помнил, что сделал, и помнил, почему. 
      «Второй раз я должен был умереть, когда Юля привезла Темную в мой дом, — говорил он себе, входя в бар Адама и отворачиваясь от вопросительного взгляда Самаэля. — Я должен был перегрызть себе вены, но не позволять Лилит уговорить меня открыть Темной правду. И я снова струсил, испугался того, что будет дальше, испугался, что если у Юли получится осуществить апокалипсис, то мы с Беатрис можем не встретиться больше никогда. И снова я бросил чужую судьбу на алтарь своей семьи». 
      Адам спросил его, что случилось, но он молчал, застывший под их удивленными взглядами. Знал: еще несколько минут, и они поймут, догадаются, прочтут в его глазах истину, и тогда останется только уползти отсюда к чертям побитой собакой, окончательно распрощавшись с жизнью, но сохранив свое земное существование. 
      «Я должен был умереть трижды, — подумал он, повернувшись к Беатрис и глядя в ее испуганные глаза. — Третий раз я должен был умереть, когда умерла ты. Ты угасала медленно, долго, и я ненавидел это затянувшееся мучение, этот ад, в который превратилась моя жизнь рядом с тобой. Я хотел, чтобы ты умерла, я мечтал об этом, как о высшем благе, потому что больше не мог смотреть, как ты угасаешь. И когда это случилось, когда ты ушла, я должен, должен был уйти следом. Но я снова испугался. И остался жить». 
      Царь, предавший свой народ. Муж, предавший жену. Друг, предавший друга. 
      «Я мертв уже очень давно. И все это время лишь притворялся живым». 
      — Отправь нас в девятьсот пятый, — сказал он вслух, посмотрев на Адама. — Мы поможем Юле и ее Темной вернуться. 

***

      И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!

      Вокруг все рушилось: крыши домов срывало порывами ветра, снег бил в лицо, от ржания коней заходилось дыхание. Сани неслись по Невскому, лошади шли галопом, а скачущие впереди всадники разгоняли толпу. 
      — Что это, Ники? — спросила Беатрис, зубами стянув перчатку с ладони и ухватив сидящего рядом Бернарда за руку. — Что происходит?
      — Это конец, милая, — обреченно выдохнул он. — Думаю, это конец. 
      Всюду, куда ни глянь, толпился народ. В ватниках, с замотанными лицами, ощерившийся вилами и топорами. Если бы не эскорт, сани уже бы давно остановили, перевернули, а после… 
      — Дети, — с ужасом прошептала Беатрис. — Ники, что будет с детьми? 
      Он с силой сжал ее ладонь. 
      — Чем дольше мы живы, тем больше шансов, что князь Сергей успеет вывезти их из России. Мы должны держаться, Аликс. Держаться до последнего. 
      Его руки дрожали, и эта дрожь передавалась Беатрис через прикосновение его руки. Ей было страшно, но кроме страха было что-то еще. Она смотрела на кричащую, ругающуюся, пахнущую овчиной и чем-то кислым толпу, и думала о том, почему дошло до этого? Как они могли это допустить? 
      Ах, если бы она вмешалась раньше. Ах, если бы не ушла с головой в лечение сына, а обратила бы внимание на то, что происходит извне, на то, до какой крайности дошли люди, на то, что до вспышки пожара вот уже несколько месяцев оставалось лишь полшага. 
      Эскорт влетел на Дворцовую площадь, и гвардейцы обступили сани плотной стеной, не давая вопящей массе прорваться. 
      — Ваше Императорское Величество, скорее, прошу! 
      Бернард первым вышел из саней и подал ей руку, помогая спуститься на снег. Под прикрытием гвардии они прошли через черный ход внутрь, поднялись по ступеням и немедленно проследовали в зал для приемов. 
      Там их уже ждали: советники, министры, генералы, — все расступились, провожая взглядами Бернарда, занимающего место во главе стола. Он сел, облокотившись сильными руками, а Беатрис встала за его спиной. 
      — Государь, народ требует отречения. 
      Она вскрикнула и заткнула рот ладонью. Бернард молчал, постукивая кончиками пальцев по столешнице, остальные, столпившись вокруг, ждали его ответа. 
      В памяти вдруг всплыл Лимож, и их старая усадьба, и мебель, покрытая парусиновыми чехлами. Как счастливы они были тогда, в той жизни! Бернард занимался вином и сыроварней, а она каждый день выходила в сад с альбомом и рисовала все новые и новые модели дамских платьев, юбок, кокетливых корсетов и изящных жилеток. 
      Вечерами он играл на рояле, а она сидела рядом и переворачивала страницы в нотной тетради. Иногда сбивалась, заслушавшись, но он никогда не ругался: улыбался своей мягкой и теплой улыбкой, целовал ее покрасневшие щеки, и снова начинал играть — с того места, на котором секунды назад останавливался. 
      Она никогда не вмешивалась в его решения. Ни когда была просто женой французского аристократа, ни когда стала императрицей. Что бы там ни говорили люди, все решения принимал он сам. Хорошие ли, плохие ли, — это были его решения и его поступки. 
      Ей казалось, что это правильно и верно — не вмешиваться. Но сейчас, стоя за его плечом и вслушиваясь в рев толпы, доносящийся из-за плотно прикрытых окон, она впервые в жизни подумала, что, возможно… Просто возможно — она по-прежнему не была уверена — порой нужно было вмешаться, нужно было возразить. 
      И тогда — кто знает? — может быть, все сложилось бы иначе. 

***

      Ангелу Ефесской церкви напиши: так говорит Держащий семь звезд в деснице Своей, Ходящий посреди семи золотых светильников: знаю дела твои, и труд твой, и терпение твое, и то, что ты не можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы; ты много переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился и не изнемогал.

      Джулия билась в кандалах, будто пойманная в сети птица. Она не могла видеть, что делает с собой Таня, но хорошо слышала, и не менее хорошо понимала. Вначале лязг цепи: это она набросила ее себе на шею, а затем — скрежет трущегося металла. И хрип, вырывающийся между синеющих губ. 
      — Ларина, не делай этого! Ларина, нет! Прошу тебя, остановись! Нет! 
      Кровь текла по кистям рук, наполняя ноздри тошнотворным запахом. Джулия понимала, что счет идет на секунды, что еще немного, и жизнь окончательно покинет Танино тело, и вернуть ее обратно не получится больше ни у кого. 
      Она вывернула кисть правой руки и дернула, ломая пальцы. Хруст костей смешался с диким воплем, но рука — повисшая плетью — оказалась на свободе. Сжав зубы до скрежета, Джулия вывернула вторую руку, и на этот раз удержала крик внутри. Теперь обе руки были свободны. 
      Рванувшись вперед, она упала грудью на ледяной пол, локтем, кое-как дотянувшись, ударила Таню по ногам. 
      — Прекрати это! Не смей! 
      Цепь продолжала скрежетать, но дыхания — сбитого, рваного — больше не было слышно. Джулия зарычала от бессилия и, презрев дикую боль, хватила Таню за лодыжки. Дернула на себя, а потом — от себя, заставляя овившуюся вокруг шеи цепь сползти на плечи. 
      — Дьявол тебя разбери, Ларина! 
      Кандалы на ее ногах были скреплены металлическими болтами. Каждое движение пальцев рук причиняло невообразимую боль, но Джулия не колебалась ни секунды: села на полу и принялась, стиснув зубы, откручивать болты и считать про себя утекающие мгновения. 
      Теперь, когда она была совсем близко к Тане, можно было разглядеть ее безжизненно свисающее на цепях тело. 
      — Ларина, твою ж мать! 
      Болты наконец поддались, Джулия стянула кандалы с ног и, вскочив, прижалась щекой к Таниным губам. 
      Дыхания не было. 
      — Идиотка. Черт бы тебя побрал, идиотка. 
      Она прижалась губами к холодным губам, вдыхая воздух в неподвижное тело. А потом еще раз, и снова, и еще. 
      Проводить сердечно-легочную реанимацию в таком положении было невозможно, и Джулия не стала пытаться. Она чувствовала текущие по щекам слезы, ощущала сдавившее грудь осознание безысходности, но продолжала снова и снова вдыхать жизнь в неподвижно висящее тело. 
      Энергия Хаоса, явившаяся из ниоткуда, заклубилась на ее коже, разбежалась к губам, и вместе с воздухом проникла в Танины легкие. Джулия прекрасно осознавала, что именно отдает, и готова была отдать все, и даже больше. 
      И когда с последним выдохом Таня открыла глаза, она просто сползла на пол, держась за ее ноги чтобы не рухнуть на спину, и из последних сил прошептала: 
      — Никогда больше. Обещаю. 
      Очнувшись, Джулия не сразу поняла, сколько времени прошло. Ей показалось, что выключилась она всего несколько секунд назад, но судя по притихшей боли в сломанных пальцах и странно изогнутом теле, прошло не меньше часа. 
      — Джули, — всхлипнула Таня откуда-то сверху. — Джули, боже мой. 
      — Сейчас, Ларина. Сейчас… Дай мне минуту, и я освобожу тебя. 
      Она попыталась встать на ноги, и не смогла. Рухнула на пол, обдирая кожу на бедрах, задыхаясь от тяжести в груди. 
      — Джули, подожди. Ты… 
      — Замолчи, — прорычала сквозь зубы. — Если ты еще раз попробуешь проделать такой фокус, я лично на твоих глазах перережу себе горло, поняла? Уверена, это отобьет у тебя любую охоту к суициду. 
      Она сделала еще одну попытку подняться, и на сей раз смогла. С трудом, с болью, хватаясь за Танины бедра, но все же встала на ноги. Стиснув зубы, нащупала болты ручных кандалов и принялась раскручивать их. 
      — Джули… 
      — Я сказала, замолчи. 
      Чтобы дотянуться до болтов, пришлось подойти совсем близко, и теперь Танино дыхание обжигало ее губы и щеку. Джулия даже усмехнулась, осознав, что никогда еще не чувствовала себя настолько равнодушной рядом с обнаженным Таниным телом. 
      Она кое-как справилась с болтами, и Таня чуть было не рухнула на нее, обхватывая шею руками. Покачнувшись, они все же устояли, и прижались друг к другу, до боли стискивая объятия. 
      — Идиотка, — выдохнула Джулия, прикрыв глаза. — Просто идиотка. 
      — Кто бы говорил, — счастливо прошептала Таня. — Ты понимаешь, что ты сделала? Обрекла этот мир на уничтожение. 
      — Плевать мне на этот мир. Я больше не стану его спасать. 
      Пока Таня отвинчивала болты на ножных кандалах, Джулия отдыхала, прислонившись плечом к стене. Ей хотелось сесть, но было страшно, что если сядет, то встать уже не сможет. Тело было как ватное: слушалось кое-как, зато болело, кажется, целиком, — от макушки до пят. 
      — Джули, смотри, что я нашла. 
      Мягкий мех коснулся ее плеч, согревая. Джулия с Таниной помощью кое-как закуталась в шубу, и сунула руку в карман. Револьвера там, конечно же, не было. 
      — Надо открыть дверь, — сказала она, оставляя руки в карманах, чтобы случайно не задеть обо что-нибудь сломанными пальцами. 
      — Для начала надо ее найти, — усмехнулась Таня. — Стой на месте, я поищу. 
      Это не заняло слишком много времени: каземат был совсем крошечным. Джулия услышала возглас, затем — скрип, а после зажмурила глаза. Полоска света, проникшая сквозь щель в двери, показалась самым ярким, самым болезненным, самым… 
      — Джули, подожди, не двигайся. Я помогу. 
      Не открывая глаз, она почувствовала Танину руку, обхватившую ее за пояс, и сделала несколько неуверенных шагов. 
      — Выведи нас наружу, — попросила, стараясь успокоить сбитое от усилий дыхание. — Если сможешь. 
      Путь занял очень много времени. Джулия не то что не могла идти быстро, она вообще практически не могла идти. Делала несколько шагов, останавливалась и долгие минуты отдыхала, прислонившись плечом к каменной кладке. В эти минуты Таня молча стояла рядом: никак не торопила, ничего не спрашивала. 
      Им повезло: в коридоре не оказалось ни одного гвардейца. То ли из-за того, что они были единственными узниками здесь, то ли по какой-то другой причине, им удалось беспрепятственно миновать узкую переднюю и выйти на улицу. 
      В легкие ударил свежий запах зимы и снега. Джулия пошатнулась от этой свежести, поджимая окончательно заледеневшие пальцы босых ног. 
      — Я вижу лошадей, — сказала Таня, придерживая ее. — Но ты не сможешь забраться в седло. 
      Она кивнула, соглашаясь: да, не сможет. Мелькнула мысль велеть Тане спасаться одной, и Джулия усмехнулась этой мысли. 
      — Почему Лилит не здесь? — спросила Таня, не двигаясь. — Почему нас никто не останавливает? 
      Ответ они получили через секунду. Вначале Джулия услышала приглушенный топот копыт, скрип плохо смазанных полозьев о снег, а после — Танин вскрик. 
      Не успев подумать, что делает, она рывком убрала Таню за собственную спину. И рухнула вниз, не в силах больше удерживаться на ногах. 
      — Жива? — знакомый до дрожи голос прогремел совсем близко, но Джулия никак не могла вспомнить, кому он принадлежит. 
      — Вроде, — ответил другой голос, и чьи-то руки ухватили ее под мышки и дернули вверх. Она с силой впилась зубами в кожу, сопротивляясь, но тут же обмякла, окончательно истощенная. 
      — Ты посмотри, точно жива, — обладатель голоса, кажется, засмеялся. —  Юль, когда тебя спасают, надо говорить «спасибо», а не кусать спасающих за руки. Маш, хватай ее с той стороны. Оттащим ее в сани, а затем вернемся за Таней. 

***

      И Ангелу Фиатирской церкви напиши: так говорит Сын Божий, у Которого очи, как пламень огненный, и ноги подобны халколивану: знаю твои дела и любовь, и служение, и веру, и терпение твое, и то, что последние дела твои больше первых.

      — Ну? — спросил Саша, стоило Мэрилин зайти в залу и прихлопнуть за собой дверь. 
      — Чего «ну»? — огрызнулась она. — У одной сломаны пальцы на руках, все тело в синяках и истощение какое-то дикое. У другой — свежий рубец на шее, она, похоже, пыталась повеситься на цепи или на чем-то вроде. У дураков мысли сходятся, да, Саш? 
      Он не стал отвечать: отвернулся к окну и уставился на покрытые снежными шапками деревья. Что и говори: все пошло не совсем по плану, но разве стоило этому удивляться? Едва ли в их жизни хотя бы раз случалось, чтобы все произошло так, как было запланировано. 
      Тогда, в Москве, в другом мире и другом времени, он принял решение быстро, не задумываясь. Раз Адам не мог безопасно перенести его в девятьсот пятый, следовало найти способ попасть туда самостоятельно. О том, чтобы отпустить Мэрилин одну, не могло быть и речи: это он знал совершенно точно. 
      Когда-то Адам рассказал ему, каким образом ему удалось переместиться в девятьсот пятый в прошлый раз: тот самый прошлый раз, который после был обнулен Джулией. И решение сложилось само собой. 
      Отправив Адаму сообщение и забравшись на табуретку под балкой, Саша думал, что самым страшным будет сделать шаг вперед. Но потом, шагнув и проснувшись в девятьсот пятом, он понял, что страшное еще впереди. 
      Сказать, что Мэрилин кричала, значило бы не сказать ничего. Она наскакивала на него, била по лицу, визжала, и принималась бить снова. 
      И даже сейчас, по прошествии нескольких дней, все еще злилась и отказывалась прощать. 
      — Юноша, налейте даме выпить. 
      Он тряхнул головой и посмотрел на вошедшую в дом Элию. Она была похожа на стог сена: огромная, одетая в ярко-рыжую, припорошенную снегом шубу. 
      — Удалось что-нибудь узнать? — спросила Мэрилин, помогая ей раздеться. 
      Элиа взяла из Сашиных рук бокал с вином, осушила его в два глотка, и отдала обратно, знаком изобразив: «Налей еще». 
      — На улицах Содом и Гоморра. Я не смогла пробиться к Бернарду, но зато выяснила, что он во дворце вместе с Беатрис. А что наши дамы? 
      — Привезли чуть живых, — Саша успел ответить первым. — Похоже, одна пыталась повеситься, а вторая — ее спасти. 
      Второй бокал Элиа выпила уже не за два глотка, а за три. Облизнула губы, хмыкнула и сказала: 
      — Что ж, хоть это осталось без перемен. 
      Мэрилин раздраженно фыркнула. 
      — Вы как хотите, а с меня на сегодня хватит, — заявила она. — Разбудите, если снова что-нибудь произойдет. 
      И ушла, с силой захлопнув за собой дверь. 
      Саша и Элиа посмотрели друг на друга: она — насмешливо, он — виновато. 
      — Хочешь есть? — спросил, подумав. — Или, может быть, чаю? 
      Не отвечая, она прошлась по залу, разглядывая его убранство. Саша уже знал, что это означает крайнюю степень задумчивости, и не стал лезть с вопросами. Дождался, пока она сделает несколько скучных кругов и сядет на диван возле комода, скрестив на коленях пухлые руки. 
      — Садись, — велела Элиа, и Саша послушно упал в стоящее напротив кресло. — Честно говоря, меня начинает немного пугать происходящее. 
      — Думаешь, это оно? 
      — Юноша… Это совершенно точно «оно», как вы изволили выразиться. Вопрос только в том, кто это начал, и как это закончить. 
      Саша вздохнул, опустил глаза. Мелькнула мысль, что он представлял себе апокалипсис по-другому. А затем ее сменила иная: а представлял ли он себе апокалипсис вообще? Если и да, то точно не в виде революции, сотрясающей великий город до основания. 

***

      И Ангелу Смирнской церкви напиши: так говорит Первый и Последний, Который был мертв, и се, жив: знаю твои дела, и скорбь, и нищету (впрочем ты богат), и злословие от тех, которые говорят о себе, что они Иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское.

      Мэрилин со злостью захлопнула за собой дверь и поднялась по ступеням на второй этаж. Смотреть на Сашку было все еще тяжело: глядя в его глаза, она немедленно вспоминала безжизненное тело, висящее на привязанной к балке веревке. Она кричала тогда так сильно, что из носа пошла кровь, а в голове будто что-то лопнуло и разлилось оглушающей болью. 
      Она не помнила, как Элиа оттащила ее от безжизненного тела, не помнила, как они добрались до бара, и разговора с Адамом она не помнила тоже. Опомнилась лишь здесь, в этом времени, ощутив под ногами тяжелый ковер, и услышав вопли, доносящиеся с улицы. 
      — Он здесь? — спросила, бросившись к гладко выбритому и одетому в дурацкий сюртук Адаму. 
      — Здесь. 
      И он действительно был там: стоял чуть поодаль, улыбался, довольный, будто ожидая похвалы. И она подошла к нему, размахнулась и изо всех сил ударила по лицу. 
      Кто-то (то ли Адам, то ли Элиа) пытался оттащить ее от закрывающегося ладонями Саши, но она раз за разом нападала снова, стремясь расцарапать, избить, уничтожить. 
      «Ублюдок! — кричала она вне себя от ярости. — Какого черта ты сделал? Идиот! А если бы у тебя не вышло? А если бы ты попал не в это время? Сукин сын!» 
      Потом, когда Саша принялся просить прощения, она не стала его слушать. Говорила лишь с Адамом и Элией: забрала ключи от дома на Мойке, спросила про Джулию и Таню, молча послушала про Лилит. 
      — Куда она их забрала? — спросила мрачно и глухо. 
      — В Петропавловскую крепость, — также глухо ответил Адам. — Она будет ждать, пока одна из них не убьет другую. Или не умрет сама. 
      Мэрилин помнила, каким горьким был тогда смешок, вырвавшийся из ее горла. О да, если она хоть что-то понимала в Юле, никаких «одна убьет другую» не будет. 
      Юлька просто сделает это снова. Умрет, чтобы Темная осталась жить. 
      Но она ошиблась. Все вышло совсем не так. 

***

      И Ангелу Пергамской церкви напиши: так говорит Имеющий острый с обеих сторон меч: знаю твои дела, и что ты живешь там, где престол сатаны, и что содержишь имя Мое, и не отрекся от веры Моей даже в те дни, в которые у вас, где живет сатана, умерщвлен верный свидетель Мой Антипа.

      Саша молчал, опустив взгляд, а Элиа с интересом разглядывала его лицо. Это его самоубийство… Такого она не ожидала, и это заставило ее иначе взглянуть на этого в общем-то слабого и безвольного юношу, в один миг оказавшегося вдруг мужчиной. 
      Когда несколько дней назад они приехали сюда, в этот дом, Саша первым делом ушел гулять вдоль реки Мойки — как подозревала Элиа, чтобы поменьше сталкиваться с разъяренной Мэрилин. Вернулся он лишь через сутки — бледный как смерть. 
      — Вы слышите? — выкрикнул, вваливаясь внутрь и топча мокрыми сапогами натертые полы. — Я видел толпы людей, они идут к Дворцовой. 
      Они тогда ничего не поняли. Ведь Справедливое (или Кровавое?) воскресенье уже прошло, революции не случилось, и было непонятно, откуда взялись новые волнения и беспорядки? А потом почувствовали: по очереди, не все разом. 
      Первой была Мэрилин. Там, где она стояла, вдруг образовалась под ногами корка льда, и на этом льду явно проступили кровавые пятна. 
      Вторым был Саша. Из его губ вырвалось наружу облако пара, и пальцы рук покрылись ожогами, вспучились, будто закипели. 
      Третьей же была она, Элиа. 
      Ее волосы вздыбились вверх, будто от безумного ветра. В ее уши заколотило ударами молний, и тело содрогнулось от этих ударов. Она свалилась на пол, не в силах контролировать собственные мышцы, и затряслась от головы до пят, покрываясь коркой ужаса и страха. 
      — Если это апокалипсис, — сказал Саша, вырывая ее из воспоминаний о пережитом. — Если это он… Тогда почему кроме революции ничего не происходит? 
      — Еще произойдет, юноша. И совсем скоро. 

***

      И Ангелу Филадельфийской церкви напиши: так говорит Святый, Истинный, имеющий ключ Давидов, Который отворяет - и никто не затворит, затворяет - и никто не отворит: знаю твои дела; вот, Я отворил перед тобою дверь, и никто не может затворить ее; ты не много имеешь силы, и сохранил слово Мое, и не отрекся имени Моего.

      Дверь скрипнула, открываясь, в щели показалось лицо Мэрилин — покрасневшее и сердитое. 
      — Еще не очнулась? — спросила она, делая несколько шагов к кровати, возле которой сидела Таня. 
      — Нет. 
      Они разом посмотрели на лежащую с закрытыми глазами Джулию. Истощенную, худую, бледную Джулию, которая несмотря ни на что все еще была жива. 
      Вот только кожа вокруг ее глаз алела свежими ссадинами, перебинтованные пальцы рук подергивались от боли, а на запястьях и лодыжках не осталось ни единого целого кусочка кожи — сплошные раны. 
      — Шея болит? — спросила Мэрилин, подтаскивая к кровати еще один стул и усаживаясь рядом с Таней. — Может, помазать чем-нибудь?
      Она покачала головой. 
      — Как вы нас нашли? — спросила шепотом. 
      — Адам сказал, где искать. Мы не сразу решились ехать: боялись, что вас стережет целый полк во главе с Лилит. Но потом началось, и мы поняли, что больше нельзя терять времени. 
      Таня боялась спрашивать: она помнила, что видела на улицах Петербурга, когда они вчетвером неслись сюда: трое в санях, один на облучке. Но спросить все же пришлось. 
      — Что это? Революция? 
      Мэрилин фыркнула. 
      — Апокалипсис. Судный день. Я не знаю, что произошло, но кто-то поджег фитиль. И если пророчество старой стервы окажется верным, этому миру осталось жить всего несколько дней. 
      Подумала и добавила: 
      — Максимум. 
      Таня даже не удивилась: она ожидала чего-то подобного. Не просто же так им с Джулией удалось вырваться из плена, и не просто же так погода в Петербурге сошла с ума, взвихриваясь ветром и бросаясь снегом в толпы вышедших на улицы людей. 
      — Я думала, еще есть время… — тихо сказала она, не отрывая взгляда от Джулии. — Думала, мы еще успеем. 
      — Что успеете? — сквозь зубы прорычала Мэрилин. — Поубиваться к чертовой матери, чтобы это предотвратить? Клянусь, если еще хоть кто-то из вас решит проделать такой фокус… 
      — Адам. 
      Она замолчала на полуслове, и Таня не сразу поняла, кто это произнес. А когда поняла, первой рванулась вперед и коснулась ладонью щеки Джулии. Слабо шепчущей, едва шевелящей губами, но все-таки очнувшейся. 
      — Где Адам? 
      Таня посмотрела на Мэрилин. Та пожала плечами. 
      — В баре, наверное. Где же еще ему быть? 
      — Нужно найти… Адама. Это он. Он начал. Только он может закончить. 
      — Что закончить, Джули? — Таня прикусила губу, чтобы не расплакаться. — Что он начал и что должен закончить? 
      — Апокалипсис. Найдите Адама, пока не стало слишком поздно.