Глава 44
Слишком много всего. Слишком много и слишком сразу: меньше суток прошло с момента, когда Джулия из ниоткуда появилась на пороге ее дома, и что же успело произойти за эти жалкие сутки?
Ей показали тысячи непрожитых еще жизней, дали снова ощутить великую и ужасающую вечную любовь, наделили силами, от которых у любого экстрасенса Москвы волосы бы дыбом встали. А после — перемещение между мирами: одно, затем другое. Дикая скачка от Ломоносова в Петербург, и — венец всему — заточение, итогом которого может стать только смерть.
Таня очень старалась. Старалась держаться, чтобы даже случайно не выплеснуть наружу все, что творилось в ее душе. Старалась не думать о сыне, оставшемся там, в нормальном (а нормальном ли?) Петербурге. И от этого старания ее сердце становилось похожим на кусок льда, а руки и ноги то и дело сводило судорогами.
Она злилась. Свет и тьма, как же она злилась! Невыносимо было видеть раздавленную и растоптанную Джулию, рассуждающую об искуплении грехов. Невыносимо было слушать ее подавленный голос, совсем не похожий на тот, который Таня помнила. Невыносимо было понимать, что последние часы, которые остались им на двоих, они будут вынуждены провести, притворяясь.
Но и выпустить сидящее внутри наружу было невыносимо тоже.
А Джулия все продолжала говорить. Обрушивала все новые и новые мешки, наполненные чувством вины, раскаянием, застарелой болью. Каждый из этих мешков мог бы убить своей тяжестью, а их было у нее много, очень много, даже слишком много.
«Бедная ты моя, — думала Таня, напрягая зрение, чтобы в темноте каземата разглядеть хотя бы очертания белого тела. — Как же ты живешь с этим? Анализируя каждый свой поступок, каждый свой шаг, и выступая для себя самой самым строгим судьей — таким, который не умеет миловать, а умеет только карать. Как можно жить так?»
Она не понимала. И чувство нежности боролось в ней с подступающей в горлу злостью, сливаясь в немыслимый компот ощущений, с которыми почти невозможно было справиться.
И настал момент, когда она поняла, что справляться больше не хочет.
— Джули, — выдохнула она, прервав ее на полуслове. — Скажи… Ты помнишь ту ночь, когда ты приехала ко мне, в мой дом, и впервые сказала, что любишь меня?
— Да.
— Помнишь ли ты, что сказала после?
— Да.
— Повтори это еще раз. Я хочу услышать.
Тяжелый вздох, тяжелое молчание, и — каждое слово будто удар:
— Я думала, что не смогу без него дышать. Оказалось — смогла. Я думала, что не смогу без него жить. И это я смогла тоже. В каждой из своих жизней я искала его, и только теперь поняла, что важнее не он. Важнее — я.
Свет и тьма, с какой болью, с какой горечью она произносила эти слова! И как быстро — даже не задумываясь. Значит, повторяла их про себя не один раз, значит раз за разом вспоминала, и повторяла, и вспоминала снова.
— Скажи это мне, — попросила Таня шепотом, едва удерживая слезы. — Скажи еще раз, но чтобы это было — для меня.
И она сказала. Если до этого каждое произносимое ею слово звучало ударами плетей, то теперь — горем. Огромным, невыносимым горем, страшнее которого нет и не может быть ничего.
— Я думала… Думала, что не смогу без тебя дышать. Смогла. Я думала, что не смогу без тебя… жить. И это я смогла тоже. В каждой из своих жизней я искала тебя. И только теперь… Только теперь…
Таня не могла видеть ее лица, это было невозможно, но она могла бы поклясться чем угодно, что разглядела в темноте зажмуренные глаза, морщинистую складку между бровями и сочащиеся кровью искусанные губы.
— Скажи это, — выдохнула она. — Скажи до конца.
— Только теперь я поняла, что важнее не ты. Важнее — я.
Тихо и холодно. Двухсотлетние камни хранят память. Не спрашивая, не сомневаясь, не оценивая — хранят. Помнят.
Помнят вой одиночества, помнят слабые шаги: шесть вдоль и пять поперек, помнят искусанные от отчаяния костяшки пальцев и капли крови, растворяющиеся в холоде.
— Ты злишься, — говорит Джулия тихо. — Все же ты злишься на меня.
— Да. Конечно, я злюсь.
***
Дьявол, она все-таки заставила произнести это вслух. «Важнее не ты, важнее я» — разве это не было правдой? Хотя бы на секунду, хотя бы на долю этой черт-бы-ее-побрал секунды. Разве не было?
Джулия старательно отгоняла от себя произнесенное Таней «Конечно, я злюсь». Она знала, с самого начала знала, что злится, и знала, почему.
Есть разница между тем, каким человек хочет быть и тем, каким быть у него получается. Она сказала «ты пыталась спасти меня», и только она знала, сколько сил понадобилось, чтобы сказать именно это.
— Почему они не приходят? — спросила Таня. — Почему не идут, чтобы закончить то, что начали? Чтобы убить одну из нас?
Тень усмешки коснулась искусанных губ.
— Убить одну из нас? Ларина, ты бредишь. Они не станут этого делать.
Она физически ощутила недоумение, заставившее Таню тяжело вздохнуть.
— Они не станут этого делать… — послышалось тихое. — Конечно. В этом весь смысл. Если они убьют одну из нас, другая уничтожит их в порыве гнева.
Джулия молчала. Она не хотела продолжать фразу, которая никогда не должна была быть произнесена, но которая прозвучала, отрезав последнюю, маленькую, очень маленькую надежду на благополучный исход.
А Таня вдруг засмеялась. Истерично, надрывно, громко.
— А если мы этого не сделаем? Если мы не станем, что тогда?
И сама же ответила, со всхлипом оборвав смех:
— Тогда миру придет конец.
Она притихла — кажется, глотая слезы, а Джулия с усилием еще раз попыталась вытащить кисти рук из холода кандалов, и не смогла. Только кожу ободрала еще сильнее.
Невозможность утешить, успокоить, невозможность быть рядом, оказалась страшнее всего, что она испытывала до этого. Слышать, как плачет женщина, в которой для нее собрался воедино весь мир, и не иметь возможности ничего сделать…
— Таня, — сказала она быстро. — Прошу, послушай меня. Пожалуйста, просто послушай.
— Не называй меня так. Не смей меня так называть!
Звякнули цепи, громыхнули, эхом звука отражаясь от ледяных стен. Щекам стало холодно, и Джулия поняла, что плачет тоже.
— Я тебе не позволю, — услышала она яростное. — Поняла? Я не позволю тебе снова это сделать! Если ты умрешь, я умру тоже. Но перед этим я к чертовой матери уничтожу Лилит, Адама, и всех остальных. Каждого из них. Всех до единого.
Таня кричала, а Джулия глотала слезы в тщетных попытках перестать слушать, перестать слышать, перестать чувствовать все то, что, казалось бы, давно было похоронено под невыносимой болью, все то, что, как выяснилось, с пугающей легкостью воскресло, налилось силой, выбралось наружу.
— Ларина, хватит!
Она выкрикнула это так яростно, что вздрогнула всем телом от звука собственного голоса. А вот Таня не испугалась, совсем нет.
— Сейчас… — лихорадочно зашептала она, и от ее рук начал исходить тусклый свет. — Сейчас я просто сделаю это снова, так? Да, я просто сделаю это, я заберу нас отсюда, заберу туда, где они нас не найдут. Сейчас… Я смогу, правда, Джули. Сейчас я просто это сделаю…
Джулия прикрыла глаза, не желая смотреть, как и без того тусклый свет становится еще глуше, сереет, чтобы через мгновение раствориться в темноте.
У любых сил есть предел. У своих ли, у чужих, у заемных, — у каждых. Таня исчерпала свой еще когда перемещала их в это время. И они — Лилит, Адам, и остальные, — прекрасно это понимали.
Классическая «вилка», верно? Им даже не придется ничего делать: только подождать. Подождать, пока одна из них не умрет ради другой. Только и всего.
— Знаешь, о чем я жалею больше всего? — спросила Джулия неожиданно для самой себя.
Вместо ответа Таня с яростью брякнула цепями.
— Больше всего я жалею о том, что…
— Почему? — Танин голос ревом раненого зверя ворвался в уши. — Почему, Джули, а? Просто ответь: почему?
— Почему что? — тихо спросила она.
— Почему ты не пришла ко мне, когда поняла, что совершила ошибку?
***
К дьяволу все. К чертову дьяволу, к свету, к тьме, — к чему угодно. Если это конец, а по всему выходило, что это он и есть, то Таня хотела получить свой ответ. Услышать ответ на то, что мучило ее больше всего на свете, что не давало дышать полной грудью и заставляло сжимать пальцы от злости.
«Почему?»
— И не смей мне лгать, — предупредила она сквозь зубы. — Даже если очень хочешь, все равно не смей. Я хочу знать правду. Почему?
Джулия молчала. То ли не знала, что сказать, то ли просто не хотела отвечать.
— Был момент, когда ты поняла, что сожалеешь. Я точно знаю, что он был, потому что я чувствовала, я… — у нее перехватило дыхание. — Не знаю, как, но ощущение было очень сильным, Джули. И я хочу знать, почему. Почему, осознав, ты не пришла ко мне? Почему не попыталась все исправить?
— Да потому что нечего было исправлять!
Ее крик походил на вопль раненой птицы: пронзительный и громкий. Но Таня не отступила, не сдалась.
— Это ты, — сказала она сквозь зубы. — Это ты создала все это. Другой мир, искривление пространства. Ты собрала огромную силу энергии на чертовой битве, а затем копила ее в себе, держала, не отпуская. И когда ты поняла, что сожалеешь, энергия вышла наружу.
— Нет. Все было не так.
— О, именно так, — выдохнула Таня. — Именно так все и было, Джули, потому что ты мучилась, ты сходила с ума, эта энергия… Свет и тьма, теперь я понимаю! Эта энергия разрывала тебя на части, но вместо того, чтобы прийти ко мне, вместо того, чтобы признать свою ошибку, ты предпочла закрыть глаза. Закрыть глаза, заснуть, и во сне, потеряв контроль, пожелать, чтобы всего этого не было: ни проекта, ни нашей встречи, ни меня, ни тебя.
Джулия завыла, и в Таниной груди снова ворохнулась жалость и нежность. Но злости было больше, гораздо больше.
— Ты потратила все, правильно? Все силы, которые у тебя были, ушли на искривление времени и пространства. Своим упрямством ты создала новый чертов мир, Джули! И именно это терзает тебя больше всего, именно из-за этого ты винишь себя, именно это заставляло тебя раз за разом пытаться вернуть все обратно. Все это — ты. Это сделала ты.
Несколько тяжелых секунд в каземате было слышно лишь тяжелое дыхание. Таня замерла, застыла изваянием, боясь пошевелиться, боясь сглотнуть накопившуюся в уголках рта слюну. Только произнеся все эти страшные слова, только когда они вырвались наружу, она поняла, что сказала.
Всматриваясь в тьму перед собой, она думала о том, как много всего пришлось пережить Джулии, ей самой, Саше, Мэрилин, остальным. Как много они прошли, и как много чувств и памяти оставили валяться кровавыми ошметками за собственными спинами. Как много…
— Если бы ты пришла тогда ко мне, все было бы по-другому, — с горечью, больно ударившей в грудь, произнесла Таня. — Мы бы не стали менять прошлое, мы бы изменили будущее, понимаешь? Тебе даже не пришлось бы ничего объяснять, я не стала бы задавать вопросов, я просто взяла бы твои руки в свои, и сказала бы, что никуда не уйду. И мне жаль. Ты не представляешь себе, как мне жаль, что ты этого не сделала.
Решимость возникла внезапно — а, может, ей просто показалось? Возможно, она, эта решимость, с самого начала, с первых секунд сопровожала их заточение. Возможно, эта решимость с самого первого произнесенного слова, с самого первого брошенного взгляда, родилась в груди и с тех пор лишь зрела, набирала силу, чтобы дождаться своего момента и вырваться на свободу.
Молча, потому что говорить больше не было смысла, Таня изогнулась, оборачивая цепью собственное горло. Длины хватило в притык, но все же хватило, и ледяные кольца металла сковали кожу и сжали шею.
— Ларина, нет!
Она надавила, лишая себя воздуха, и в ускользающем сознании улыбнулась, вспоминая.
Нежные руки, касающиеся ее обнаженных плеч. Горячий шепот в алеющие от смущения уши. Запах меда и осенних яблок, оседающий на кончике языка, заставляющий сердце биться чаще, сильнее, острее.
Вельвет обивки сидений под ладонями, колени, упирающиеся в бардачок авто, летящая навстречу ночная Москва, взрывающаяся звуками и яростной мелодией, терзающей счастливые до невозможности нервы.
Не задавай мне вопросов.
Ты и без этого знаешь правду.
Мне не нужно говорить,
Что я люблю тебя.
Я стояла там,
И ты была рядом.
Там, где два мира столкнулись,
Но даже они не сумели разлучить нас.
Мы могли бы прожить тысячу лет,
И если я причиню тебе боль,
То превращу твои слезы в вино.
Я говорила, что мы можем улететь,
Потому что у нас есть крылья.
Но одна из нас не знает, для чего они созданы.
Цепь сжималась вокруг горла, причиняя невыносимую боль. Таня держала ее, крепко сжав кулаком, и знала, что никакая сила не заставит ее разжать пальцы.
В ее груди умирающей птицей бились Петербург и Москва, в ее ускользающих мыслях сливались в одно соленые поцелуи и грубые выкрики. В ее холодеющих ногах твердели и плавились сотни километров, разделяющих и сближающих их раз за разом.
Она не боялась смерти — нет, только не сейчас. В конце концов, тысячи лет их жизнь сводилась только к этому: однажды, рано или поздно, одной из них выпадало погибнуть ради того, чтобы другая жила.
Ты стояла там.
(Не задавай мне вопросов)
Я была рядом.
(Не смей спрашивать)
Там, где два мира слились в один.
(Ты знаешь правду)
И даже они не смогли бы разлучить нас.
— Ларина! Господи, пожалуйста, Ларина!
***
Мэрилин согрела чайник и накрыла на стол. Спешить было некуда: до рассвета выходить из квартиры, не имея ночного пропуска, было попросту опасно. Поэтому они втроем уселись пить чай: на тот же диван, за тот же стол, за которым сидели час назад, но несколько в ином составе.
— Вы все-таки феерические идиоты, — заявила Элиа, когда все уселись. Саша поморщился, но возражать не стал. — Я тоже сразу поняла, что Берни что-то скрывает, но зачем вы решили это обсуждать, а?
— Перестань, — попросила пристыженная Мэрилин. — Что сделано, то сделано.
— И где теперь мы будем их ловить? А, господа заговорщики? Есть идеи?
У Мэрилин была одна, но она казалась слишком уж безумной. Впрочем, на фоне всего остального безумия, творящегося вокруг, возможно…
— Саша заметил, что Берни среагировал на название года. Девятьсот пятый, так? Возможно, в этом что-то есть?
Прежде чем Элиа ответила, вмешался сам Саша:
— Маш, подожди. А зачем нам вообще их ловить? Ушли — и скатертью дорога, пусть катятся.
Обе вздохнули, поражаясь мужской твердолобости. Мэрилин вопросительно посмотрела на Элию: «Ты скажешь или мне сказать?», увидела легкий кивок, и взяла сидящего рядом Сашу за руку.
— Юноша, вы, по-моему, не совсем здраво воспринимаете происходящее. Бернард, Беатрис и я — важные звенья какого-то плана. И если мы не знаем этого плана, это еще не значит, что он перестал иметь смысл.
— Юлькиного плана, да? — вспыльчиво перебил Саша. — Ну и черт с ним, с этим ее планом! До сих пор она еще ни разу не придумала ничего хорошего.
— У вас есть идеи получше? — спокойно спросила Элиа, делая глоток чая и удобнее устраиваясь в кресле. — Мы внимательно слушаем.
Саша вспыхнул, но ничего не сказал. Вырвал руку из хватки Мэрилин и с преувеличенным вниманием принялся добавлять сахар в чашку.
— Так я и думала, — Элиа удовлетворенно кивнула. — Итак, девятьсот пятый год. Полагаешь, Берни отправится туда?
Мэрилин пожала плечами: откуда ей было знать? В этой странной каше из историй все настолько смешалось, что разобраться в причинах и следствиях было просто нереально.
Зачем Берни и Беатрис в девятьсот пятый? Что они там забыли? Даже если оставить в стороне вопрос, как именно они туда попадут, все равно — зачем?
— Послушайте, — сказал вдруг Саша, и Мэрилин с вспыхнувшей вдруг нежностью посмотрела на него, сумевшего переступить через гордость. — А если нам действительно не так уж нужно сейчас, — он выделил голосом это слово, — искать Бернарда?
— Что вы имеете в виду, юноша?
— Только то, что, если Юля и Таня в девятьсот пятом, в первую очередь надо вытащить их оттуда. А потом уже заняться поисками беглого царя.
Мэрилин посмотрела на Элию. Та молчала, тем самым подтверждая: в Сашиных словах был смысл.
Она вытащила из кармана утку и набрала номер. Адам ответил сразу.
— Ты сможешь отправить нас в девятьсот пятый? — быстро спросила, услышав его голос.
— Тебя и Екатерину — да. Сашу — нет.
— Потому что он не Дух Хаоса?
— Да. Именно поэтому.
Мэрилин выключила утку и обессилено откинулась на спинку дивана. Саша ничего не спросил, и она была благодарна ему за это.
— Значит, пойдем вдвоем, — решилась она спустя несколько минут. — Саш, ты…
Он молча встал и вышел, прикрыв за собой дверь. Мэрилин рванулась следом, но Элиа остановила ее простым, но властным жестом.
Несколько минут они сидели в молчании. Несколько долгих, томительных минут.
— Для него это трудно, — пробормотала Мэрилин, желая объяснить, и тут же поняла, что объяснений не потребуется.
— Нет, девочка, — с грустью сказала Элиа. — Трудно это будет для тебя.
Через стену послышался глухой удар. И только тогда Мэрилин поняла. Но было уже поздно.
***
Адам одним движением руки смел со стола все, что на нем стояло, и равнодушно смотрел, как разбиваются, ударяясь о пол, чашки и блюдца, как звенят серебряные ложки, как разлетаются и оседают бессмысленными комками салфетки.
— Опять? — проревел он, делая шаг по направлению к застывшему Славе. — Да сколько же можно?
Слава не пошевелился, на его лице не дернулся ни единый нерв.
— До тех пор, пока они не поймут.
Эти слова, произнесенные спокойно и холодно, так, как можно было бы произнести что-то вроде «Передай мне сахар», взбесили Адама еще сильнее.
— Так, возможно, пора объяснить? — крикнул он. — Возможно, пора помочь, а?
— Ты знаешь, что это невозможно.
Адам взревел и пинком опрокинул стул, а следом за ним — стол. В стоящем грохоте ему хотелось крушить, ломать, уничтожить все, что окружало, все, что попадалось под руку.
— Я не могу так больше! Не могу смотреть, как они снова и снова это делают! Если этот чертов мир требует таких жертв, то, может, его больше не стоит спасать?
Слава пожал плечами и сделал шаг по направлению к стойке. Адам отбросил в сторону еще один стул.
— Иди сюда, — услышал он сквозь оглушающий звон в ушах.
— Сам иди, — огрызнулся, с силой ударяя кулаком по последнему из столов. — А с меня уже хватит.
Разбитая рука саднила, и Адам с удивлением понял, что радуется этому ощущению. Как давно он не испытывал боли? Не той, которая регулярно возникала внутри, а обычной, простой, человеческой?
Очень давно. Слишком давно.
— Прекрати громить бар, — сказал Слава, перелезая через стойку и хмурясь в сторону полок с бутылками. — Они пока еще живы, обе.
Адама будто под дых ударили. Дыхание перехватило, сердце забилось — то ли от облегчения, то ли от предчувствия.
— Чего? — глупо переспросил он. — Как живы?
— Так.
Слава налил из бутылки какой-то алкоголь и подвинул стакан к окончательно растерявшемуся Адаму.
— Давай, — усмехнулся. — Это же ваш привычный способ справляться с трудностями, верно?
Адам насмешку проигнорировал. Он понимал, что читалось за ней, но не собирался принимать это на себя. Подошел к стойке, взял стакан, сделал два быстрых глотка.
— И что дальше? — спросил, готовый в случае плохого ответа, бросить стакан в Славину голову. — Что будет дальше?
— Откуда мне знать?
Ответ был плохим, но стакан почему-то остался на месте. И ярость, глушившая все остальные чувства, стала меньше, принялась успокаиваться, словно сворачивающаяся кольцом змея, готовая в любой момент напасть снова.
— Надо же… — Слава смотрел с любопытством исследователя. — Я не знал, что все зашло так далеко.
И снова Адам не принял намека.
— Я ухожу, — сказал, и понял, что принял решение еще до того, как уничтожил первый из стульев. — Я собираюсь помочь им.
— Не советую.
— Мне больше не нужны твои советы.
— Судя по тому, что я вижу, нужны. — Слава протянул руку, но Адам отшатнулся, не желая, чтобы его касались. — Остановись на несколько минут и подумай. Если ты уйдешь, то уже не сможешь вернуться. Ты не умеешь жить среди людей, и даже если думаешь, что за эти века успел стать одним из них, — это самообман. Подумай, что будет, если ты уйдешь?
Адам нервно рассмеялся.
— И что же будет? — прищурился он. — Некому станет стеречь души грешников, так? Но ведь Страшный суд не за горами, и кому какое дело, как проведут эти грешники оставшиеся дни?
Слава покачал головой, на его лице ударом плети на мгновение отразилась грусть.
— Ты не просто стережешь души грешников, Адам. Ты хранишь проход между мирами, и однажды ты уже нарушил свой обет, открыв проход и дав Люциферу возможность пройти сквозь него.
— И что? — с вызовом спросил Адам. — Я сделал то, что считал нужным.
— И чем дело кончилось?
Это был уже не голос Славы, но Адам не удивился: с самого начала он ждал, когда явятся остальные. И они не заставили себя ждать.
Вначале появился Михаил в знакомом образе темноволосой девушки, после него за стойкой рядом со Славой материализовался Гавриил, больше похожий на неаккуратно одетую и не слишком чистую пожилую женщину.
— А Сэм где? — спросил Адам, даже не пытаясь скрывать презрение. — Пошел помогать жене и сыну?
Михаил и Гавриил переглянулись.
— Прекрати, — попросил Слава. — Давайте обсудим.
— Нечего обсуждать, — Адам вдруг совершенно успокоился. Будто кто-то рукой махнул, после чего гнев и злость испарились. — Я позволил Лилит забрать их, и тем самым уравновесил силы. Дальше я волен поступать так, как считаю нужным.
Он пошел к выходу, но Михаил материализовался прямо перед ним, преграждая путь.
— Уйти, — спокойно сказал Адам. — Ты не сможешь остановить меня.
— Смогу, — с грустью возразил Михаил. — И сделаю это, если ты не одумаешься.
Слава, как и следовало ожидать, не вмешивался. Адам знал: если Михаил сейчас совершит непоправимое, он так и будет стоять за стойкой бара и смотреть, и не шевельнет и пальцем, чтобы что-то изменить.
В какой момент все стало так? В какой момент невмешательство перевесило любовь к людям? Разве не это было отправной точкой? Разве не ради этого они веками оберегали этот мир, оберегали людей, населяющих его, оберегали их чувства и мысли? Разве не из любви все это было?
— Рафаил, — это был голос не пожилой женщины, но старухи. — Мы не можем вмешиваться. Это людские дела, а мы — не люди.
Адам прищурился, сосредотачивая на кончиках пальцев свет. Он понимал, что Михаил видит, понимал, что еще мгновение, и он отреагирует, сделает что-то, после чего пути назад не будет.
Но он сделал выбор. В тот момент, когда Лилит забирала Джулию и Таню, или в другой — когда глотающая слезы бессилия Джулия бросала ему в лицо свои справедливые до дрожи обвинения. Или чуть позже — когда темная (абсолютно, целиком и полностью темная!) Таня добровольно взошла на эшафот, еще не понимая, во что верит, но уже веря всем сердцем.
Да, именно тогда он и сделал свой выбор.
— Вы не оставите их в покое, никогда не оставите, — прошептал Адам, глядя в расширившиеся глаза Михаила. — Вы будете стравливать их друг с другом, будете мучить, будете заставлять их принимать решения, на которые ни у одного из вас не хватило бы мужества.
— Рафаил, не смей!
— Адам, нет!
Свет сорвался с рук, взвихрился, отбрасывая Михаила в сторону. За какое-то мгновение этот свет заполнил помещение целиком, слепя глаза, заливая собой все. По ушам потекла кровь: это миллиарды труб разом издали воющий, отчаянный рев.
И в этом реве мир растворился.
— Вот ваш апокалипсис, — из последних сил прошептал Адам. — Да будет Судный день, и каждый узнает, кто будет вознесен, а кто проклят.
Тяжелый удар врезался в его голову, и свет померк перед глазами.
Примечания:
В главе использован текст песни Never Tear Us Apart (Paloma Faith)