Глава 43
Утка как всегда запищала в самый неподходящий момент. Саша и Мэрилин целовались, сидя на диване в квартире Джулии, и плед, накрывающий их, был один на двоих, и забытый чай медленно остывал в кружках.
Но черт-бы-ее-побрал утка запищала, и пришлось разорвать поцелуй.
— Очень надеюсь, что это что-то важное, — рявкнул Саша, нажав на кнопку ответа. Мэрилин улыбнулась, разглядывая его нахмуренные брови. Ей ужасно захотелось вдруг погладить их пальцами.
— Чего? Адам, скажи, что ты шутишь, пожалуйста!
Саша тяжело вздохнул и Мэрилин поняла, что погладить уже не удастся.
— Ладно, они спят, но я их разбужу сейчас. Мы приедем утром, ночных пропусков ни у кого из нас нет. Жди.
Утка с пластмассовым звуком легла на стол, а нахмуренный и озадаченный Саша всем телом повернулся к Мэрилин.
— Буди гостей, — сказал он сквозь зубы. — Юлька с Таней опять впутались в неприятности, надо решать, что делать.
Через пятнадцать минут в комнате собрались все: царственная Элиа, беспрерывно зевающий Бернард, кутающаяся в покрывало Беатрис. Не хватало только Кати и Славы, но после всего произошедшего в баре Мэрилин даже рада была, что они остались с Адамом.
— Ну? — поторопила Элиа, когда все расселись вокруг журнального стола. — Рассказывайте, молодой человек. В моем возрасте нужно много и с комфортом спать, а вы только что вырвали меня из этого приятного занятия.
— Звонил Адам. Юля и Таня опять в девятьсот пятом году, — рубанул Саша, и Мэрилин вздрогнула.
Бернард рассмеялся — нервно, почти истерически.
— Что они там забыли? — тихо спросила сидящая рядом с ним Беатрис.
— Адам думает, что это Таня перенесла их туда, спасая от какой-то опасности. И раз они не вернулись сразу же, значит, вернуться не могут.
— Или не хотят, — уточнила Мэрилин.
Саша покачал головой.
— Ты всерьез думаешь, что после всего Юля захотела бы остаться в девятьсот пятом? Адам же рассказал нам, что там произошло. По своей воле она и на час там не задержится.
Приходилось признать, что в его словах был смысл. Мэрилин кивнула, соглашаясь. А Элиа спросила:
— Они пришли к Адаму в том времени?
— Да. Добрались до Петербурга из Ораниенбаума и пришли к нему. Для того, чтобы вернуться, им понадобится очень много энергии, и мы должны придумать, где им эту энергию взять.
Саша изобразил рукой жест, показывающий, что это все и больше ему сказать нечего.
— Пусть Слава подкинет им энергии, — пробормотал Бернард раздраженно. — Или просто перетащит в это время.
Элиа строго посмотрела на него, отчего он немедленно сник и отвернулся.
— Справедливое воскресенье? — неуверенно предложила Беатрис.
Саша покачал головой.
— Там у них двадцать седьмое января. Справедливое воскресенье уже случилось.
— Тогда пусть Юля убьет свою Темную и переместится сюда, — снова подал голос Берни, и на сей раз терпение лопнуло не у Элии, а у Мэрилин.
Она вскочила на ноги, с силой ударила ногой по столу — так, что он врезался в скрючившегося в кресле Бернарда и едва не сломал ему колени.
— Ты когда-нибудь прекратишь? Тебя сюда никто не звал, понял? Не нравится то, что мы делаем, — вали отсюда, никто не держит.
— Маш, — Саша успокаивающе погладил ее по спине, но она отмахнулась, сердитая.
— Надоело уже это слушать! Юльку и Темную надо вытаскивать, и все прекрасно это понимают. Один наш царек судьбой обиженный сидит и стонет бесконечно. Надоело!
Бернард молчал, все остальные тоже, и злость, взбаламученная было, улеглась как же быстро, как появилась. Мэрилин махнула рукой и упала обратно на диван.
— Есть еще желающие высказаться на тему несправедливости этого мира? — насмешливо спросила Элиа.
Желающих почему-то не нашлось.
— Вот и славно, — кивнула она. — Тогда вернемся к главному.
Мэрилин почувствовала вдруг прикосновение Сашиной руки и улыбнулась ему. Но его лицо оставалось серьезным, более того, он едва заметно повел взглядом, показывая в сторону коридора.
— Прошу прощения, мы на минуту.
Они скрылись в Катиной комнате и Саша плотно закрыл за собой дверь.
— Ты заметила? — спросил он шепотом.
— Что именно?
— Когда я сказал, что Юля и Таня в девятьсот пятом, Берни засмеялся, — Саша наклонился к ней, чтобы говорить еще тише. — И потом, когда он отпускал свои язвительные комментарии… Ему страшно, Маш. Он боится.
Мэрилин пожала плечами. Боится, ну и что? Разве не все они боятся?
— Ты не понимаешь, — его дыхание обожгло ее губы. — Мы до сих пор не знаем, зачем Юлька вернула им память. Ему, Беатрис и Элии. Так? Мы знаем только, что Берни ожидает от Юльки любой подставы, и, если честно, я думаю…
— Что правильно делает, — мрачно перебила Мэрилин. — И что?
— А то, что он и впрямь отправился с нами сюда, в Юлькину квартиру. Зачем? Подумай сама: если он подозревает ее в чем-то, если боится, какого черта не взял Беатрис и не увез куда-нибудь, пока еще была возможность?
— Саш… — Мэрилин поморщилась. — Они во всесоюзном розыске, помнишь? Куда он мог ее увезти? До первого поста?
Но он не сдавался.
— Хорошо, не увезти, но хотя бы остаться в баре с Адамом, нет? Почему он поехал с нами? Мы его даже не звали!
Стук в дверь заставил их отпрянуть друг от друга и обменяться испуганными взглядами.
— Откройте, заговорщики, — послышался голос Элии. — Бернард и Беатрис только что нас покинули.
Не успела Мэрилин выдохнуть, как Элиа продолжила:
— В следующий раз когда соберетесь незаметно что-нибудь обсудить, проследите чтобы поблизости не было Духов Хаоса, заинтересованных в предмете вашего обсуждения.
Саша с силой ударил кулаком по двери. И Мэрилин на этот раз не стала его утешать.
***
От Ораниенбаума до Петербурга они планировали добраться на санях, любезно предоставленных Мишей Мекленбург-Стрелицким, нынешним владельцем Большого дворца, занимающего почти половину всего города.
Стоило дворецкому доложить об их прибытии, Миша без шапки и пальто выскочил на улицу и запричитал, разглядывая красные щеки и белые как снег пальцы нежданных гостей. Он предлагал остаться на ночь, согреться, предлагал отправиться поутру, но Джулия отказалась: во-первых, нужно было спешить, а во-вторых, под их прекрасными шубами до сих пор отсутствовали какие бы то ни было предметы гардероба, и любое «прошу внутрь» становилось очень опасным.
Единственное, что она сделала перед тем, как забраться в сани, — отвела Мишу в сторону и, глядя в глаза, попросила об услуге.
— Револьвер? — удивился он. — Помилуйте, княжна, но к чему вам столь опасные игрушки? Если вы беспокоитесь о дороге, позвольте дать вам в сопровождение десяток солдат!
— Миша, — тихо и внушительно Джулия пресекла дальнейшие причитания. — Если хочешь помочь, дай револьвер. С тем, что может встретиться нам по дороге в Петербург, и сотня солдат не справится, не то что десяток.
На этом спор был окончен, и через десять минут возница прикрикнул на запряженных в сани коней и черной масти коренник с ржанием пронесся мимо услужливо распахнутых ворот.
Револьвер Джулия убрала в карман шубы, и придерживала его на всякий случай рукой. Другая рука обнимала сидящую рядом Таню.
Куда только делась усталость? Теперь, когда опасность грозила не столько ей самой, сколько Тане, Джулия словно одним легким движением смахнула с себя оторопь и боль последних месяцев. Теперь, когда под угрозой оказалась Таня, Джулией владела только одна, но самая главная идея: спасти. Вытащить. Защитить. Вернуть домой.
Она знала, что Адам этого не одобрит. Мэрилин этого не одобрит. Сашка не одобрит… Да никто, черт бы их побрал, не одобрит. Но ей было плевать. Теперь, когда все стало ясно, когда отец подарил ей еще один шанс, еще одну возможность все сделать правильно, она собиралась идти до конца.
Таня прижалась к ней всем телом и тяжело задышала в шею. Джулия вздрогнула, но не отстранилась.
— Что? — спросила она быстро. — Ларина, что?
— Не знаю, — прошептала Таня в ответ. — Все это так странно, Джули. Я одновременно боюсь и чувствую какую-то пьянящую смелость. Ты сказала, что мы в дореволюционной России, а я даже не удивилась. Что это? Пробуждение? Прозрение? Психоз?
Джулия усмехнулась — не смогла удержаться. Ей вспомнились вопросы, которые задавала ей светлая ведьма Татьяна Ларина тогда, в другой жизни, много месяцев назад. Вопросы, ответы на которые пугали ее и сбивали с толку.
— Это и то, и другое, и третье, Ларина.
— Это не ответ, Джули.
— Знаю.
Горло вдруг обожгло прикосновением губ. Они едва-едва царапнули кожу, но этого оказалось достаточно для того, чтобы по всему телу пронеслось знакомое:
— Остановись.
Таня покачала головой, отчего кончик ее носа прочертил линию на подбородке Джулии. И снова царапнула шею губами.
— Ларина, нет.
— Интересно, наступит когда-нибудь тут светлый миг, когда будет не «Ларина, нет», а «Ларина, да»? — улыбнулась Таня, не шевелясь.
— Наступит, если мы сумеем добраться до Петербурга живыми.
Она появилась неожиданно, как и всегда: сначала на облучке рядом с возницей возникла тень, а через мгновение эта тень как будто сгустилась в человеческое тело. Джулия действовала быстро: выхватила револьвер, выстрелила, но, кажется, промахнулась, потому что возница завалился на бок, а лошади, напуганные звуком выстрела, понеслись вперед, ничем более не удерживаемые.
Лилит исчезла прежде, чем сани опрокинулись, а Джулию и Таню выбросило на снег.
— Жива? — крепко сжимая одной рукой револьвер, Джулия быстро ощупала увязшую в сугробе Таню. — Вставай! Надо бежать.
С ее помощью Таня кое-как выбралась из снега, и тут же бросилась к вознице. Джулия вздохнула и принялась выпрягать нервничающих коней из упряжи.
— Он мертв, — услышала она за спиной отчаянное. — Господи, Джули, он мертв!
Отвечать не было смысла. Замерзшие ремешки с трудом поддавались, но кое-как она все же смогла их развязать. Призвала энергию Хаоса, не глядя бросила ею в одну из лошадей, и та тут же успокоилась, перестала бить копытами и пытаться вырваться.
— Давай, — велела Джулия, одним движением тренированного тела забираясь на лошадь и морщась от ощущения холода между ничем не прикрытых более ног. — Иди сюда.
Таня — испуганная, в глазах слезы — подбежала и схватилась за предложенную руку. Джулия кое-как затащила ее наверх, усадила перед собой боком, расправила полы шубы так, чтобы они прикрыли голые ноги.
— Держись за меня, — велела, давая шенкеля и сливаясь бедрами с корпусом лошади. Таня ахнула и обхватила ее руками за шею.
Неслись быстро: Джулия боялась переходить с галопа на рысь, потому что Лилит могла снова появиться в любой момент, да и ездить без седла на рысях было куда сложнее. Лошадь будто летела, поднимаясь над укатанной дорогой, минуя покрытые снегом сосны, с легкостью выбирая верное направление, повинуясь едва заметным толчкам Джулии.
И воздух был таким свежим, таким вкусным… Морозный, с привкусом хвои, он пробирался в ноздри, забирался между чуть приоткрытых обветренных губ, наполнял тело силой и храбростью.
Осознав, что ничего страшного не происходит, Таня немного расслабилась в ее руках и перестала с силой стискивать шею. От быстрой скачки шуба сползла с ее бедер, открывая взгляду белоснежную кожу, и смотреть на нее было почти невыносимо, почти нереально.
— Джули, потише! — крик жарким эхом мазнул по ее щеке. — Ты загонишь лошадь.
— Выдержит, — ответила сквозь зубы. — Осталось всего-то десять верст.
Но на то, чтобы преодолеть эти десять верст, им пришлось потратить не меньше часа. В конце концов лошадь и впрямь выбилась из сил, после чего пошла шагом, и Джулия получила возможность наблюдать таращащихся на них с обеих сторон Лиговского прохожих и похабные крики извозчиков.
Добравшись до места, Джулия помогла Тане сползти с лошади, а сама долго не могла спрыгнуть — обмороженные ноги не слушались, а между бедер наверняка назревал огромный кровавый синяк. В конце концов она просто свалилась в снег, поднялась, поддерживаемая дрожащей всем телом Таней, и вместе с ней с трудом вошла в помещение.
«Кафе Адамъ и партнеры»
Единственный шанс получить помощь.
***
Едва за ними захлопнулась дверь, Джулия мешком осела на пол и, кажется, потеряла сознание. Таня опустилась рядом с ней на колени и принялась ладонями растирать белые до прозрачности щиколотки и голени.
Она не заметила, как он вошел: просто секунду назад они были в кафе вдвоем, и вдруг рядом появился еще кто-то.
— Таня?
Ее словно в живот ударили. Задохнулась, вытаращила глаза, не в силах совладать с забившимся под горлом сердцем.
Она знала его. Она, черт побери все на свете, точно его знала. Никогда, ни разу в жизни не видела, но помнила так отчетливо, будто они говорили только вчера. Его широкие плечи, добрые глаза, бороду, завивающуюся кольцами на подбородке. И — сильные руки, руки-лопаты, руки-утешители, руки-защитники.
— Адам, — сквозь слезы, покатившиеся по щекам, проскулила она. — Адам!
Он схватил ее и одним легким движением оторвал от пола. Покачал головой, разглядывая и будто не веря своим глазам, а потом обнял и прижал к себе так сильно, что воздуха снова стало не хватать.
— Адам… — слезы никак было не унять, да и не хотелось, потому что щека уютно лежала на широком плече, руки обвили сильную шею, и стало так тепло, так безопасно, как было, пожалуй, только очень давно, — в детстве.
— Но как? — пораженно спрашивал он, держа ее навесу и царапая лоб жесткими кольцами бороды. — Как? Ты же… Ты не можешь быть здесь. Вернее, можешь, но не ты, верно? Как тебе удалось?
Прошло еще несколько долгих секунд, прежде чем они опомнились.
— Джули, — выдохнула Таня. — Адам, Джули!
Он аккуратно поставил ее на пол и неуловимым движением оказался на коленях рядом с лежащей на полу Джулией. Поморщился, разглядывая ее голые, выглядывающие из-под шубы ноги.
— Что произошло? — спросил, прикладывая ладони к пальцам ног и медленно двигая их выше. — Что с вами случилось?
Таня молчала, очарованная красотой света, льющегося из ладоней Адама. Красотой, которая расплывалась на коже, проникала внутрь, светилась и переливалась миллиардом оттенков.
От этой красоты хотелось плакать, хотелось кричать, хотелось упасть на колени и вознести благодарные молитвы хоть кому-нибудь, хоть чему-нибудь в этом мире.
— Тань, за той дверью растопленная плита, на ней чайник. Принеси его сюда, и чашки прихвати. Ее нужно отогреть.
Она с трудом сумела отвести взгляд. Но как только это сделала, застыдилась и бегом побежала за чайником, ощущая, как начинают в тепле болеть ее собственные ноги и руки.
Когда она вернулась, Джулия уже пришла в себя и сидела вместе с Адамом на полу, согреваясь в его широченных руках и, кажется, даже плача. А он гладил ее по голове, по спине, шептал что-то успокаивающее, и улыбался едва заметно.
Таня налила чай и села рядом с ними, отбирая у Адама одну руку Джулии и сжимая ее в своей.
— Возьми, — прошептала она. — Чай. Тебе нужно согреться.
Адам аккуратно и бережно отодвинулся, позволяя Тане принять на себя тяжесть тела Джулии, а затем поднялся на ноги и налил чай во вторую кружку.
— Ла-ри-на, — зубы Джулии отбивали дробь, все ее тело дрожало в Таниных руках. — Ла-ри-на.
— Тише, — зашептала, успокаивая и помогая сделать глоток. — Тише, Джули. Все хорошо. Все будет хорошо.
Нежность — тягучая, чистая, искрящаяся — блестела на губах, стекала по коже, кулаком сжимала сердце. Таня касалась губами холодного лба и не верила, что это действительно происходит, что они действительно здесь, что это и впрямь она — трясущаяся, замерзшая, усталая до боли, но все же она.
— Ты спасла меня. Ты снова меня спасла.
— Нет. Не я. Ты.
Да гори оно все огнем!
Таня знала, что так нельзя, что это неправильно, что это противоречит всему, что они поняли сегодня друг о друге. Но она больше не могла сражаться с собой, и потому поставила кружку с чаем на пол, притянула Джулию еще ближе к себе, и поцеловала, с силой прижимаясь к холодным губам.
Ощущение было таким острым, что на мгновение Таня решила, что умирает. Что ее сердце больше никогда не сможет биться, а воздух никогда не попадет в легкие. Эти губы — эти холодные, обветренные губы — она помнила их вкус, она помнила их твердость, она, черт бы побрал все на свете, не знала их, но помнила даже слишком хорошо.
Сквозь дрожь, сквозь холод, сквозь липкое ощущение близкого конца, — сквозь все, что веками стояло между ними, и встало между ними сейчас. Сквозь потери и смерть, сквозь любовь, которой всегда было слишком мало, которой всегда было недостаточно. Сквозь победы и поражения, сквозь осеннюю хмарь и оглушающий запах пожарищ. Сквозь отчаяние и гнев, сквозь ад, который преследовал их по пятам — где бы они ни рождались, когда бы они ни рождались.
— Я люблю тебя, — и мир сужается до одного мгновения, в котором нет ничего, кроме прижатых друг к другу губ.
— Я люблю тебя, — и все становится неважным, и тысячелетия, прожитые то вместе, то врозь, исчезают, сдаваясь и поднимая руки перед бесконечным и ярким «сейчас».
Адам закашлялся, но Таня отодвинулась не сразу. Еще мгновение она вжималась губами в Джулию, и только потом пошевелилась, размыкая холодный поцелуй.
— Нам нужно в Москву, — прошептала Джулия, кулаком вытирая с лица дорожки от слез. — Сэм запретил Лилит приближаться к тебе в Москве. Нам нужно туда. Там она нас не достанет.
— О, милая, на твоем месте я бы не была в этом так уж уверена.
Она еще только начала говорить, знакомый туман еще только начал сгущаться, а Таня уже зажмурилась, в отчаянии призывая силы и бормоча себе под нос первое, что приходило в голову.
— Нет-нет, дорогая. На этот раз ты так просто меня не проведешь.
Джулия попыталась достать из кармана шубы револьвер, но не успела. Материализовавшаяся рядом Лилит одним движением отбросила их обеих, с силой ударяя о стену. Адам бросился на помощь, но Лилит взглянула на него, и он застыл на месте, до боли прикусив губу.
— Не смей, — предупредила она Адама, краем глаза поглядывая, как Таня пытается выползти из-под свалившейся поверх нее Джулии. — Ты знаешь правила, дорогой. Свет, тьма, и все такое. Слава помог Темной обрести силы, и теперь ты не можешь помешать мне сделать остальное.
«Ну, вот и все, — подумала Таня, посмотрев на сердитое, искаженное страданием лицо Адама. — Финал истории. Что ж, не самый худший финал, если подумать. Могло выйти и хуже».
Лилит захохотала, делая шаг и нависая над ней и снова потерявшей сознание Джулией.
— О нет, девочка. Это еще не финал. И все будет хуже, поверь уж мне. Гораздо хуже.
***
Кругом царила тьма. Хоть открывай глаза, хоть закрывай, — эффект был один и тот же: ни капли, ни частицы света. Острый металл кандалов царапал запястье, а обнаженное тело словно бы съежилось от пронизывающего холода, источаемого каменной кладкой стен и пола.
Но самым ужасным было не это. Не холод, и не боль, и даже не тьма. Самым ужасным было то, что где-то в этой темноте, на расстоянии нескольких вздохов, была она. Таня.
В первые минуты заточения они пытались нащупать друг друга в кромешной мгле. Ориентировались по голосу, по запаху, но вскоре поняли, что длины цепей не хватит для того, чтобы коснуться. И именно это было самым ужасным, самым болезненным.
Это — и еще, возможно, бессилие.
— Как думаешь, это скоро закончится? — Танин голос эхом оттолкнулся от каменных стен.
— Думаю, скоро. Лилит не дура, она прекрасно понимает, что каждый час, проведенный нами здесь, уменьшает ее шансы на победу.
«Каждый час, проведенный нами здесь». Она хотела сказать иначе: «каждый час, который мы остаемся в живых», но в последний момент передумала.
— Знаешь, о чем я думаю, Джули? Это странно, но я думаю об этом дурацком проекте, о битве. Представляешь, что было бы, получи они возможность снять то, что происходит с нами сейчас?
Джулия усмехнулась.
— Люди бы все равно не поверили. Нашли бы способ объяснить происходящее исходя из своих скудных представлений о мире.
«О мире, которому скоро придет конец»
— Как думаешь, Адам сможет что-нибудь сделать? — задала новый вопрос Таня.
— Нет. Не сможет.
— Почему?
Все-таки кое-что не меняется никогда. Они в шаге от смерти, а Таня по-прежнему находит в себе силы задавать вопросы, по-прежнему ищет ответы, по-прежнему пытается разобраться.
И если подумать, — какого черта? Разве на пороге нового шага не стоит открывать карты? Разве не стоит забыть о тайнах и просто ответить?
— Ларина, — тихо сказала Джулия. — Ты ведь обо всем уже догадалась сама, правда? Просто хочешь услышать это от меня.
Она помолчала секунду.
— Что ж, изволь.
Перед глазами пронеслось недавнее: переход из псевдо-четырнадцатого в шестнадцатый, и несчастные Саша с Мэрилин, и — Таня, сидящая на крыльце и сглатывающая соленые слезы.
— У меня не хватило бы сил на то, чтобы помочь тебе вспомнить. Я бы не смогла показать тебе все то, что ты видела, — чисто физически не смогла бы. Я могла только попросить. И отец откликнулся, услышал. Это он показывал. Не я.
Когда ты увидела, когда вспомнила, ты должна была вернуть меня обратно. Я бы ушла, вернулась бы туда, где должна была быть, и сделала бы то, что должна была. Но я решила иначе.
— Ты сказала, что больше не уйдешь…
— Да. Я знала, что не брошу тебя, не снова, понимаешь? Не в этот раз. Но для того, чтобы все сработало, для того, чтобы чертов апокалипсис можно было предотвратить, я должна была вернуться. И они отправили за мной Лилит.
Она замолчала, тяжело сглатывая. Лилит. Чертова сука Лилит.
— Кто «они»? — спросила Таня.
Джулия помолчала.
— Ты знаешь, что такое Шхина? — решившись, спросила она.
— Присутствие бога?
— В Каббале — да. В других религиях это звучит как Слава Господа.
Она скрипнула зубами. Могла бы раньше догадаться, идиотка. Ведь очевидно же было! Вся эта забота, и тепло, и вроде бы искреннее участие…
— Если не погружаться в во всю эту человеческую религиозную чушь, то Шхина — это физическое воплощение отца, — сказала Джулия вслух. — Их у него много, очень много, и через них он имеет возможность влиять на наш мир. Когда это ему очень нужно.
Таня молчала, оглушенная, и Джулия продолжила.
— Полагаю, именно он отправил за мной сучку Лилит. Она всегда была против апокалипсиса, он не был ей нужен, и она готова была на все, чтобы остановить его.
Перед глазами вспыхнуло: Лилит с пистолетом, направленным в ее, Джулии, живот. И Танино тяжелое дыхание за спиной.
— Угроза моей жизни помогла тебе разом высвободить очень много энергии. Ты буквально выбросила меня обратно в псевдочетырнадцатый год. И все бы ничего, да только они не учли, что…
— Что я пошла за тобой.
— Верно.
Она усмехнулась, представляя, как бесилась Лилит, как сходил с ума Слава, как злобно хихикал, глядя на все это светопреставление, Велиал.
— Им пришлось перестраиваться на ходу. Только представь: мы, все четверо, вспомнившие и осознающие происходящее, оказались в одном времени, в одном мире. Страшно представить, что мы могли сотворить вместе. Могли изменить реальность, могли вернуть все обратно, а могли и уничтожить — до основания.
— И они испугались?
— Да. Они испугались. И поняли, что теперь уже меня надо было оставить в псевдо-четырнадцатом, а тебя либо отправить обратно в шестнадцатый, либо и вовсе убрать.
Ее передернуло при мысли об этом.
— Или наоборот, — уточнила Таня. — Оставить меня, убрать тебя. Именно поэтому ты сказала, что не ты меня спасла, а я тебя.
Джулия кивнула, забыв, что в темноте ее лицо невозможно разглядеть.
— Но Адам, Джули… Почему он?
Это была самая сложная часть. И вовсе не потому, что она не ждала, вовсе не потому, что это стало ударом, — совсем нет. Это было самым сложным из-за противоречивости того, что она чувствовала и думала о нем теперь.
— Если выбирать между спасением мира и спасением одной из нас, что бы ты выбрала? — спросила Джулия. И не дождавшись ответа, продолжила: — Вот и он выбрал спасение мира. Только и всего.
На деле все было далеко не так просто, но вдаваться в дебри она не хотела. И пусть Адам для нее самой уже давно потерял ауру друга и почти-отца, но для Тани он все еще оставался таковым, и Джулия не хотела лишать ее этого.
Несколько минут они молчали. Было слышно тяжелое Танино дыхание, поскрипывание цепи от кандалов, и еще что-то, неуловимое, нераспознаваемое.
— Когда ты сказала, что больше не уйдешь, ты знала, что одной из нас придется умереть?
Джулию передернуло от того, как спокойно и просто это прозвучало. И она снова, который раз, подумала, что всегда недооценивала эту женщину, всегда видела в ней гораздо меньше, чем было в ней на самом деле.
— Знаешь, — сказала она спустя долгую и мучительную паузу, — я ведь и впрямь пыталась искать в них тебя. В каждой из них: в Кшесинской, в Алексеевой, да и во всех остальных тоже.
— Как героиновая наркоманка, — усмехнулась Таня. — Говорят, наркоманы продолжают колоться в надежде получить тот же эффект, который был у них впервые.
— И не получают.
— Да. Не получают. Но в моем случае все еще хуже: я не просто искала в них тебя, я пыталась тебя из них сделать. И тем самым уничтожала, растаптывала, превращала в ничто.
В бессилии она дернула рукой, отчего цепи немедленно лязгнули, отдаваясь болью в содранной коже и отвратительным звоном в ушах.
— Джули…
— Нет, Ларина. Даже ты не сможешь найти этому оправдания. Даже ты не сумеешь найти причину, достаточную для того, чтобы меня оправдать. Даже ты.
И снова рывок, и снова боль, и снова оглушающий лязг цепей.
— Знаешь, как это бывает? Ты раз за разом крутишься в одном и том же колесе, забывая, что самый первый ответ — не всегда самый правильный. Я считала, что дело в свете и тьме, я всегда считала, что дело в ревности. И только теперь я поняла, что дело было во мне.
Джулия ожидала чего угодно, но только не смеха. Она не поверила своим ушам, она прислушалась, она помотала головой, но звук остался прежним: Таня смеялась в темноте каземата, и смех ее эхом отражался от стен.
— Что? Ларина, что?
— А ты не понимаешь? — смех оборвался так резко, словно его и не было. — Дело всегда в тебе, Джули. Во что бы ты ни влезла, чем бы ни занималась, ты всегда берешь на себя всю ответственность. Ты говоришь, что пыталась сделать из них меня — хорошо, да, ты пыталась. Но они позволяли тебе делать это с собой!
Танин голос изменился, стал злее, громче.
— Даже с неудавшимся апокалипсисом, даже с развязыванием чертовых узлов… Свет и тьма, Джули, даже с этим ты взяла все на себя! Ты не разделила это с нами, не разделила это со мной, ты просто спрятала нас за собственную спину и забрала себе всю боль, весь страх, и наказание ты забрала тоже.
Джулия прищурилась. Ей показалось, или в каземат и впрямь на мгновение проник отблеск света? Отблеск, в котором на долю секунды стало видно стоящую на коленях обнаженную Таню, скованную цепями по рукам и ногам.
— Ты пыталась меня спасти — конечно же, дело было именно в этом. Но, Джули, разве можно спасать кого-то бесконечно? Разве не настает момент, когда нужно просто остановиться?
— Нет.
Джулия рванулась вперед в отчаянной попытке коснуться хоть кончиками пальцев, но это снова не сработало. Щекам стало мокро, кожу защипали слезы бессилия.
— Я никогда не остановлюсь, Ларина. Что бы ни происходило, я всегда буду пытаться тебя спасти. В любой жизни, в любом воплощении. Всегда.
Она понимала, что не должна этого говорить. Понимала, что эти слова вновь камнем — которым из? — встанут между ними. Но и промолчать она не могла.
Тяжелое молчание. В оглушительной тишине показалось вдруг, что ее, Тани, тут вообще никогда не было, а голос и остальное, — лишь морок, навеянный одиночным заключением.
И Джулия понимала, что была бы рада, окажись это правдой.