Глава 49
Петербург встретил ее проливным дождем и холодным ветром, забирающимся под пальто и намотанный на шею шарф. Едва выйдя из самолета, она сразу же замерзла и мысленно выругала себя за то, что не оделась теплее.
Багаж пришлось ждать долго: в веренице сумок и чемоданов, скользящих по черной ленте, никак не появлялся нужный, и она нетерпеливо притоптывала ногой, безосновательно надеясь, что это поможет хотя бы немного ускорить процесс.
— Девушка, хотите, я вам помогу?
Она даже взглядом его не удостоила. Стащила с ленты чемодан, дернула за ручку, и широким шагом пошла в сторону двери с символичной надписью «выход».
Снаружи уже толпился народ. Водители с табличками, молодые парни с букетами цветов, пожилые тетки, прижимающие к бокам массивные сумки и испуганно оглядывающиеся по сторонам.
— Что за…
Она не успела договорить: что-то налетело на нее, сильные руки обвились вокруг шеи, горячие губы прижались к щеке, и голова немедленно закружилась от запаха волос, растрепавшихся, щекочущих лицо и горло.
— Здравствуй, Ларина, — прошептала она, бросив чемодан и обхватив руками слишком легко одетое для питерской весны тело.
— Здравствуй, Джули.
Не успев подумать, да и не желая этого делать, она наклонилась и поцеловала разомкнутые губы. Вдохнула запах яблок и влаги, и только теперь поняла, как сильно соскучилась за последние недели.
— Идем, — Таня вывернулась из ее объятий, подхватила одной рукой чемодан, другой — ее затянутую в перчатку ладонь. Потянула за собой, заспешила, цокая каблуками по мраморному полу аэропорта.
— Куда ты меня тащишь? — засмеялась Джулия, когда они миновали толпу встречающих и вышли на парковку.
— Домой. Я хочу поскорее отвезти тебя домой.
***
Конечно, по пути они попали в пробку. Но Таня ни капли не расстроилась: держа руль одной рукой, другой она перебирала тонкие пальцы сидящей рядом Джулии. Смотрела на нее, прищуриваясь и корча рожицы. Разглядывала чересчур худое лицо, пряди коротких волос, падающие на лоб, пухлые губы, прячущие улыбку.
— Смотришь на меня так, словно век не видела, — заметила Джулия, когда утопающий в дожде поток машин продвинулся еще немного вперед, а дворники, повинуясь автоматике, заработали быстрее, разгоняя плотные потоки воды на лобовом стекле.
— Три недели, — уточнила Таня с улыбкой. — Почти вечность, верно?
Джулия молча протянула руку и включила радио. И Таня поняла, что они подумали об одном и том же.
То, что скрывается под луной и звездами,
Cкрывается за нашей близостью.
Мы прячем то, чем хотели бы поделиться.
Возьми меня за руку, и я покажу тебе.
Это зов природы,
Это змей в твоей постели,
Который шепчет тебе:
Да, мне нравится именно так.
— Выключи, — попросила Таня с усмешкой. Но Джулия покачала головой.
— Считай это местью за все эти твои… — она поискала слово. — За сообщения двусмысленного содержания.
— Двусмысленного? — Таня засмеялась и на ощупь погладила обтянутое брюками бедро. — Не было там ничего двусмысленного, все очень определенно.
Она ожидала чего угодно, но только не того, что Джулия поднимет брови, достанет из сумки телефон, и, полистав пальцем по экрану, начнет зачитывать.
Через минуту Таня уже пылала от смущения, через две — была готова остановить машину и наброситься на невозмутимо продолжающую читать Джулию. Оказалось, что есть большая разница между тем, чтобы писать сообщения и тем, чтобы слушать их, особенно в исполнении этого глубокого, яркого, вкусного голоса.
— Хватит, Джули! — взмолилась она, когда дело дошло до последних сообщений. Градус накала в них повышался прямо пропорционально дням разлуки, и под конец уже просто зашкаливал. — Прекрати, или…
— Или что? — на лице Джулии появилось вежливое недоумение, и Таня зарычала сквозь зубы.
Она быстро отвернулась, поймала собственное отражение в блестящей поверхности значка на руле, втянула в себя воздух, и — нашла нужную нить.
Нить, в которой никакой пробки не было, дорога оказалась свободной, а самолет прибыл с опережением почти на час. Нить, на кончике которой был деревянный дом недалеко от Ломоносова, жарко натопленная баня, заранее приготовленные пачки с кофе и сигаретами, и…
И она совершенно забыла о них. О Саше и Мэрилин, сидящих на деревянном крыльце с кружками чая. О Саше и Мэрилин, которые, едва завидев автомобиль, рванули навстречу, затискали Джулию с обеих сторон, и наперебой принялись обмениваться новостями.
***
Джулия видела разочарование, отразившееся на Танином лице, и посмеивалась про себя, обнимая друзей и провожая взглядом удаляющуюся в сторону дома спину.
— Вы надолго приехали? — спросила она, когда поток слов немного поутих.
— Я до завтра, — первым ответил Саша.
— Тянет ответить, что навсегда, — проворчала Мэрилин. — Не переживай, я тоже завтра уеду. Есть дела поважнее, чем смотреть на тебя и…
Поймав суровый взгляд, договаривать она не стала. Саша демонстративно вздохнул и пошел к машине забрать чемодан.
— Тяжело? — спросила Джулия, когда он отошел достаточно далеко, чтобы перестать их слышать.
— Нормально, — Мэрилин пожала плечами. — Мы все равно не смогли бы больше быть вместе после всего, что случилось. И оба хорошо это понимали.
Джулия кивнула и погладила ее ладонь.
Возвращение обратно в реальность нелегко далось каждому из них, но для Саши и Мэрилин оно, пожалуй, было наиболее болезненным. Хорошо, что они смогли это пережить. Хорошо, что сумели остаться в жизни друг друга. Хорошо, что…
— Иди уже, — Мэрилин с усмешкой толкнула ее к крыльцу. — А то Темная сейчас дырку в тебе через стекло прожжет.
Прежде чем зайти в дом, Джулия заметила стоящую у окна спальни Таню. Дырку или нет, но выглядела она не очень довольной.
Раздеваться не стала. Сбросила с ног сапоги и прошла по скрипящим деревянным полам, на ходу улыбнувшись бросившемуся навстречу псу. В большой комнате обнаружила разложенный диван — видимо, на нем прошлой ночью спали Саша и Мэрилин. На подоконнике валялась пачка сигарет, а на круглом столе сверкала полированным боком новенькая кофеварка.
С улицы послышались крики, затем смех, и снова крики: кажется, новоявленные друзья решили устроить забег по мокрой весенней траве.
— Ларина, иди сюда, — Джулия не удержалась, подошла к окну и посмотрела во двор. Она почти не ошиблась: Саша действительно носился за Мэрилин, а та, поминутно оскальзываясь, ругалась, но бегала, не сбавляя темпа.
Сильные руки обхватили ее сзади и сомкнулись на животе. Горячие губы впились в обнаженный участок шеи.
— Что там еще? — проворчала Таня. — Я начинаю жалеть, что позвала их в гости.
— Только начинаешь? — Джулия повернулась в ее руках и, прижав к себе, ухватилась за бедра. — Я думала, ты пожалела об этом еще когда меняла нити реальности, чтобы перенестись сюда побыстрее.
Таня поцеловала ее и прикусила губу, заставив ойкнуть.
— Что такое? — нахально спросила она. — Экс Духу Хаоса не нравится, когда вмешиваются в его реальность?
Джулия засмеялась и кончиком языка провела от ее щеки к уху, обдавая жарким дыханием и с удовольствием вслушиваясь в едва различимый стон, сорвавшийся с губ.
— Экс Духу Хаоса все нравится, — заверила она шепотом, лаская нежную кожу за ухом. — Особенно если ты сумеешь сделать так, чтобы эти двое не заходили в дом в ближайшие полчаса.
— Всего полчаса? — Таня обхватила ее за шею, оперлась руками о плечи и подпрыгнула, стискивая ногами бедра. Джулия охнула и едва успела поддержать ее под ягодицы.
— Ладно, — согласилась, прижав к себе податливое тело и делая осторожный шаг в сторону спальни. — Пусть будет час. Или два. Или…
Остаток фразы утонул в глубоком поцелуе, остатки разума — в пьянящем желании, и через несколько секунд они окончательно забыли о времени.
***
— Кто-то пришел. Джули, ты слышишь? Там точно кто-то пришел.
Она проворчала сквозь сон и закуталась плотнее, но Таня не отставала. Забралась руками под одеяло, нащупала сначала живот, а потом грудь, и сжала пальцами.
— Ларина! — Джулия села на кровати и попыталась отползти. — Ты что творишь?
Таня удовлетворенно улыбнулась.
— А что такое? — невинно спросила она. — Твои… гм… соски все еще воспалены?
— Было бы странно, если бы они не были воспалены, — проворчала Джулия, беспомощно оглядываясь в поисках разбросанной по комнате одежды. — Особенно после того, как ты на протяжении нескольких часов терзала их всеми возможными способами.
Таня засмеялась, перегнулась через кровать, подобрала помятую рубашку и бросила ее в Джулию.
— Не припомню, чтобы ты жаловалась, когда я это делала.
— Все верно. Я и сейчас не жалуюсь.
Голоса в соседней комнате стали громче, теперь можно было даже различить обрывки фраз.
— …уже стемнело. Может… стоит их разбудить?
— … три недели или даже больше… вряд ли… спят…
— … перестань… чего мы там не видели…
Поглядывая на смеющуюся Джулию, Таня покраснела и принялась быстро одеваться. Надела футболку, кое-как натянула джинсы, выругалась, не сумев с первого раза правильно застегнуть болты.
А потом прислушалась, и… Забыв о болтах, рванулась к двери, распахнула, пробежала еще несколько шагов, и повисла на шее у стоящего рядом с окном и улыбающегося из-под отросшей бороды Адама.
— Тань, хватит, ты его задушишь.
Она даже не поняла, кто это сказал, настолько была счастлива и глуха ко всему, что происходило вокруг. Адам был теплым и сильным, и свитер на его мощном теле царапал щеку привычно и ласково, и руки-лопаты аккуратно держали ее затылок.
— Ого, — а вот этот голос она бы ни с каким не перепутала. — Вернулся, блудный сын?
Пришлось оторваться, чтобы дать им поздороваться: растрепанной и забывшей застегнуть на груди рубашку Джулии и довольному, открывшему ей объятия Адаму.
— Человеческая жизнь оказалась немного сложнее, чем я думал, — заявил он, целуя Джулию в высокий лоб. — Но кажется, все наладилось так или иначе.
Совместными усилиями они быстро накрыли на стол. Саша принес с улицы решетку с пожаренным на мангале мясом и овощами, Адам открыл бутылку вина, Таня достала из буфета бокалы.
Они подшучивали друг на другом, смеялись, обменивались понимающими взглядами. И следуя давно закрепленной общей договоренности, никто из них за этот вечер ни разу не вспомнил о прошлом.
***
Весенняя ночь холодила плечи под рубашкой и блестела в глазах чистым звездным небом. Джулия вышла на крыльцо и закурила, поеживаясь от пронизывающего ветра.
— Трудно привыкнуть? — спросил вышедший следом Адам.
— Теперь нет, — честно ответила она. — Но поначалу было трудно.
Она помнила все, что произошло, и это поражало больше всего. Проснувшись здесь, в нормальном мире, сразу поняла: что-то не так. И дело было вовсе не в том, что за окном виднелись привычные рижские пейзажи, а в легкие проникал обычный рижский воздух. И даже не в том, что на улице вновь царила весна вместо рушащейся на части Петербургской зимы.
Просто все было немного другим. И лишь прищурившись и призвав на изнанку век Хаос, она поняла, что именно.
Не было никакого Хаоса. Не было взвихрения света, колотьбы в боку, дрожи на кончиках пальцев. Ничего — ровным счетом ничего.
— Ты справилась, — прошептала она тогда сквозь выступившие на глазах слезы. — Ты смогла.
Потом была удушливая жара такси, тесное кресло самолета, разрывающийся звонками телефон, который в конечном счете она просто выключила. Многолюдный и шумный аэропорт, питерская слякоть под ногами, электричка, ползущая, будто черепаха. Узкая дорожка между лысых кустов, яркое слепящее солнце в глаза, знакомая калитка, и замершее в груди сердце.
— Пока ехала сюда впервые, я не знала, кого увижу, — тихо сказала Джулия, согреваясь под рукой обнявшего ее Адама. — Не знала, помнит ли она, жива ли она вообще, и если да, то будет ли рада меня увидеть.
— Но она была рада?
— Да. Конечно, была.
Они столкнулись у калитки: когда одна подняла руку, чтобы нажать на ручку, другая как раз выходила наружу. Бледная, с горящими на осунувшемся лице глазами, с рюкзаком за плечом и ключами от машины.
Мгновение она просто смотрела, не веря, а потом всхлипнула жалобно, бросила в тающий снег и рюкзак, и ключи, и что-то еще, и накинулась на Джулию, с воем, с каким-то яростным рыком: обхватила ее руками и ногами, повалила на землю, измазала в грязи.
— Первые двое суток мы даже не разговаривали, — усмехнулась Джулия, втягивая в себя горький дым сигареты. — И не из-за того, о чем ты подумал, нет. Мы смотрели. Как две идиотки сидели и смотрели друг на друга, и не могли оторваться. Я даже не помню, удавалось ли нам поесть или поспать, все, что запомнила — это взгляд, только взгляд, и больше ничего.
Она немного лукавила, потому что запомнила еще кое-что. Тепло и нежность, растекающиеся по телу, молоточки радости в висках, счастье держать руку и гладить ладонь пальцами.
Но все это было и оставалось только ее. И она не хотела произносить этого вслух.
— А потом? — спросил Адам, когда она докурила и аккуратно смяла окурок в стоящей на крыльце пепельнице.
А потом Таня начала задавать вопросы. Они не были простыми, и ответы на них были запутанными и сложными, но Джулия ответила на каждый.
— Спасая меня в том каземате, возвращая меня к жизни, ты знала, что отдаешь все свои силы?
— Нет, я не знала. Но даже если бы знала, это ничего бы не изменило.
— Когда ты поняла, что осуществить апокалипсис — это единственный способ вернуть все на свои места?
— Когда Мэрилин и Сашка пришли за нами. Когда Адам протрубил начало Судного дня.
— Но ты знала, что мы вернемся сюда, в настоящее?
— Нет. Я думала, что он всего лишь дал нам возможность попрощаться.
За их спинами послышались неуверенные шаги, но на крыльцо больше никто не вышел. Похоже, там поняли, что сейчас не тот момент, чтобы мешать. И Джулия была благодарна им за это.
— Ты спас нас, — сказала она, поворачиваясь, чтобы посмотреть на постаревшее, покрывшееся морщинами лицо Адама. — Если бы не ты, они бы рано или поздно заставили нас поубивать друг друга.
Он с грустью покачал головой.
— Они не хотели убивать вас, Юль. Всего лишь желали научить.
— Ну конечно, — фыркнула она. — Поэтому Слава вернул Тане силы, поэтому они послали за мной Лилит… Чтобы научить, как же.
— Это правда, — возразил Адам. — Если ты еще раз вспомнишь все, что произошло, то поймешь, что все это время они подталкивали вас к верному решению.
Джулия отстранилась от него и прикурила новую сигарету. Посмотрела на собственные пальцы и покачала головой: пальцы дрожали.
— Брось, Юль, — тихо попросил он. — Ты же все поняла, и знаешь теперь, что я прав. Просто не хочешь признавать.
Она действительно не хотела. Признать его правоту означало бы простить тех, кто на протяжении всех месяцев и лет играл с ними, подбрасывал задания, раздавал пинки и зуботычины. А прощать она еще не была готова.
— Каждый из нас должен был понять что-то свое, — произнесла вслух, затягиваясь сигаретным дымом. — Маша — что некоторые вещи невозможно исправить. Саша — что любви одного недостаточно для того, чтобы счастливыми стали двое. Я — что в битве с отцом нельзя победить, и что порой победы можно добиться только сложив оружие и перестав драться.
— Не только это, — возразил Адам мягко.
— Не только, — согласилась Джулия.
Она помолчала, разглядывая мерцающие на темном небе звезды.
— Я все время ходила рядом, не видя истины, — прошептала тоскливо. — Делала выводы, ошибалась, и снова делала выводы, и снова ошибалась… А все было так глупо и просто.
— Скажи сейчас, — попросил Адам.
— Создав другой мир и проснувшись в него, я должна была понять, что жизнь не может существовать без смерти. Я осмелилась встать на одну ступень с отцом и сказала: «Ты создал наш мир, а я создала этот». А он ответил: «Ты создала, ты будешь смотреть, как он погибнет».
Она сглотнула подступивший к горлу комок.
— Но я не понимала это тогда. В своей дурацкой гордости я решила, что смогу все исправить, не разрушив. А ведь они, и Гавриил, и Мишка, — все они и впрямь постоянно показывали мне истину. Но я не хотела ее видеть.
Вспомнилось пророчество: как легко и ясно оно звучало теперь! Как понятно и просто.
Вспомнился Мишка в образе смертельно больного Сашиного сына. Мишка, самим своим существованием показывающий, что жизнь и смерть неразделимы, и делить их нельзя, как ни старайся.
— Я отправилась в прошлое, чуть не разрушила все окончательно, и эти мои ошибки стоили жизни Ла… Кшесинской. Я вернулась в псевдочетырнадцатый, и продолжила рваться вперед и спасать, спасать, снова спасать, и снова, и снова…
Она сбилась, замолчала. Между пальцами дотлевала сигарета. Адам молчал, не торопил. Ждал.
— Пожертвовать собой, умереть ради высшей цели, спасти мир, спасти людей, принести им счастье и просветление… Дьявол, Адам, я была такой идиоткой, такой дурой. Я решила, что могу управлять не только жизнью, но и любовью, и стала добиваться любви этой несчастной женщины, в которой пыталась найти Таню, и не находила, никак не находила.
— Теперь ты понимаешь, что должна была сделать? — спросил Адам.
— Я должна была оставить ее в покое. Я должна была оставить этот чертов мир в покое. Я должна была понять, что ему — ненастоящему, созданному из боли и горя — предначертано погибнуть. Я должна была просто перестать пытаться его спасти.
Он обнял ее, и она уткнулась в его плечо, содрогаясь от подступающих к глазам слез. Это не были слезы боли, скорее освобождения, и она радовалась этим слезам.
— Иногда самое правильное — это ничего не делать, — улыбаясь, прошептал Адам.
— Да. Мне нелегко далось это знание.
Из дома послышался шум: кажется, кто-то начинал проявлять нетерпение. Но Джулия не готова была возвращаться, и потому, ухватив Адама за руку, утянула его за собой.
Они обогнули дом, прошли по дорожке, и наткнулись на беседку, выглядящую в темноте ночи немного жутковато. Сели на мокрую скамейку, посмотрели друг на друга, и засмеялись.
— Ты тоже подумал о том, что порой силы не помешали бы? — спросила Джулия.
— Да, — ответил Адам сквозь смех. — Например, когда очень хочется вина, но нет никакого желания возвращаться в дом.
И правда: раньше это не составило бы никакого труда. Прикрыть глаза, призвать Хаос, и на столе немедленно появились бы бутылка и бокалы, на плечах — пледы, а в кармане — новая пачка сигарет.
— Ты сказал, что Мишка и Гавриил не хотели убивать никого из нас, — быстро сказала Джулия, отвлекая себя от мыслей о несбыточном. — Но это не значит, что они не собирались, верно? Если бы мы так и не поняли. Если бы все пошло совсем плохо.
Адам помрачнел и кивнул, подтверждая ее предположение.
— Ты был против?
Он даже отвечать не стал. Джулия примиряюще похлопала его по колену и улыбнулась.
— Глупый вопрос, знаю. Стал бы ты начинать апокалипсис, жертвуя при этом всем, чем мог, если бы был не против… Прости.
— Ничего, Юль. Знаешь, в образе человека ты мне нравишься даже больше.
Снова засмеялись — с оттенком грусти, но такой светлой и теплой, что на нее не стоило и внимания обращать.
— Что было бы, если бы Таня довершила начатое и умерла бы там, в Петропавловке? – задала Джулия новый вопрос.
— Ты бы разнесла неправильный мир по кирпичику, полагаю.
— Нет, — прищурилась она. — Это еще не все. Если бы только это, ни к чему было бы создавать вокруг нас все то, что чертовы архангелы создали.
Адам вздохнул и опустил взгляд.
— Трудно? — понимающе спросила Джулия.
— Трудно, — кивнул он. — Привычка, понимаешь? Тяжело приспособиться к тому, что все, что раньше было нельзя, теперь стало можно. Ходить по улицам, знакомиться с людьми, посещать театры и выставки…
— …Говорить мне правду.
— Говорить тебе правду. Да.
Джулия молча ждала, когда он решится. И дождалась.
— Когда Таня перенесла тебя из псевдочетырнадцатого года в шестнадцатый, ты верно поняла, что остальные испугались. Было ясно, что, скорее всего, ты не захочешь возвращаться, а без тебя вся затея теряла смысл.
— Потому что я бы так ничего и не поняла?
— Да. Именно поэтому. Тогда Слава вернул Тане в шестнадцатом ее силы и отправил за тобой Лилит, чтобы подстегнуть тебя вернуться обратно. Но Лилит не пошла бы на это просто так. Он должен был что-то ей предложить взамен.
Джулия подняла брови, и Адам продолжил:
— Слава вернул силы Тане, а Лилит получила возможность забрать вас с собой. Она не могла убить вас сама, но надеялась, что в конечном счете одна из вас умрет за другую.
— И это почти случилось.
Он кивнул.
— Если бы ты не отдала Тане все свои силы, если бы она умерла… Тогда я не смог бы начать апокалипсис, неправильный мир остался бы на месте, а нормальное течение времени никогда бы не вернулось.
Джулия выругалась сквозь зубы.
— Сучка Лилит, — пробормотала она. — Но я все равно не понимаю: почему в этот раз все снова уперлось в нас четверых? Почему не в тебя, не в Элию, не в Берни?
— Потому что именно вы четверо заварили всю эту кашу, Юль. Вы это начали, вы и должны были закончить.
Он смотрел на нее и она с легкостью читала в этом взгляде вопрос. Но стоило ли задавать его? Стоило ли слышать ответ?
Вздохнула и спросила решительно:
— Если бы Таня умерла, а я бы разнесла неправильный мир по кирпичику… Если бы я продолжила бороться с апокалипсисом и продолжила спасать тот мир…
— Он бы все равно погиб. Но вы все погибли бы вместе с ним.
Адам обнял ее, и она с готовностью прильнула к его сильному теплому телу. И немедленно навалилась усталость — долгий перелет, долгая дорога, трудные разговоры. И захотелось уйти обратно в дом, в тепло, и выпить наконец вина, и поцеловать Таню в висок.
И сидеть на диване, глядя, как Саша и Мэрилин обмениваются подначивающими шутками, и улыбаться притихшему с чашкой чая в руках Адаму, и знать, что все это — настоящее, истинное. Настолько реальное, насколько вообще может быть реальной человеческая жизнь.