Глава 9
Эта ночь прошла сложнее, чем предыдущая. Как Джулия ни пыталась себя заставить, она не могла не прислушиваться к тому, что происходит за стенкой, а воображение — человеческое воображение — услужливо подбрасывало картинки происходящего, от которых начинало сосать под ложечкой и отчаянно звенело в ушах.
Значит, вот она какая, эта реальность? Реальность, в которой прав и свобод у женщины — как у чайной ложки? Реальность, в которой мужчина бьет жену по лицу, а жена просит прощения? И — самое ужасное — это никого, совсем никого, ни капли не удивляет.
Логическое построение под названием «Тане лучше в этом мире» дало сегодня трещину. Да такую, что Джулия сомневалась, сможет ли она ее залатать.
В середине ночи ей позвонила Мэрилин. Джулия долго смотрела на ее имя на экране, прежде чем ответить. Но, пусть даже в этом мире она стала больше человеком, чем в каком бы то ни было, — Джулия Ванг никогда, ни в одном из своих воплощений, не была трусом. И она ответила на звонок.
— Как успехи? — голос Мэрилин звучал нарочито развязно, но Джулию эта развязность не смогла обмануть. Она знала: ей плохо. Так плохо, что все эти дни она раз за разом вертела в руках телефон, и откладывала, и принималась вертеть снова.
— Этот мир нравится мне все меньше, Маш. Через пять дней я вернусь в Москву.
Мэрилин помолчала, сбитая с толку деловым тоном голоса Джулии. Но разве у нее был выбор?
— Ты сказала ей?
— Нет. Я еще не решила, стоит ли ей вообще говорить.
И вновь — тяжелое молчание, прерываемое лишь звуками втягиваемого в легкие воздуха.
— Я разговаривала с Сашкой. Ездила к нему, чтобы поблагодарить за помощь, и он угощал меня чаем. Боюсь, что он по-прежнему считает тебя сумасшедшей.
— Не форсируй события, — посоветовала Джулия. — Если я верно понимаю происходящее, спешить нам некуда, и…
— Я бы так не сказала.
Джулия удивилась. Это еще что значит?
И в ту секунду поняла.
— Ты шутишь? — простонала она в телефон. — Черт, скажи, что ты шутишь.
Мэрилин усмехнулась, зазвучав на несколько секунд как Мэрилин-насмехаюсь-над-Юлей, а не Мэрилин-чертово-чувство-вины.
— К сожалению, не шучу. На этот раз бабка явилась в человеческом облике. Поймала меня, когда я шла от Саши домой, и сказала следующее: «Без прощения нет будущего, без сомнений нет настоящего. Две прошло, осталось пять. Не верь тем, кто пришел из другого мира. Верь тем, кто хочет спасти этот. Пять — и кровь омоет землю трижды. Четыре — и царь превратится в обманщика. Три — глас бога изменит прошлое. Две — обломок империи пронзит сердце. Одна — и мир погрузится в вечную мглу».
Джулия заскрипела зубами.
Чертова сука. Чертова старая сука!
— Я хотела ее остановить, но она исчезла сразу после того, как произнесла эту галиматью. Юль, как ты думаешь, что все это значит?
Смех вырвался из груди истеричным всплеском.
— Это значит, что на этот раз апокалипсис собирается случиться без нашего участия, Маш. А еще это значит, что у нас всего пять недель на то, чтобы все исправить.
Она не сказала этого вслух, но подумала: пять — это еще щедро, учитывая «и кровь омоет землю трижды». Возможно, от начала апокалипсиса до полного уничтожения мира как раз и пройдут эти пять. Или нет?
— Маш, — сказала Джулия жестко. — Ты понимаешь, что даже если у нас есть пять недель — это очень мало? У нас нет времени предаваться мучениям по поводу того, что случилось. Давай постараемся перешагнуть через это и забыть, будто этого не было?
Мэрилин ответила сразу, словно ответ был у нее давно готов:
— Да. Я хотела предложить тебе то же самое.
Что ж, худой мир — лучше, чем добрая ссора, верно? И притвориться снова-друзьями — это лучше, чем прятать глаза и смущенно теребить пальцы.
Мозг Джулии работал очень быстро, логические цепочки выстраивались одна за другой, образуя причудливые узоры.
— В общем, так, — сказала она вслух. — Сегодня у нас что? Вторник. Отлично. В понедельник утром я буду в Москве, и вы с Сашкой тоже должны быть там. Раз времени так мало — нужно действовать быстро.
— И как ты себе это представляешь? — хмыкнула Мэрилин. — За волосы я его потащу, что ли?
Джулия проглотила вертевшееся на языке «да хоть за яйца» и сказала:
— Тащи за что хочешь. Можешь сказать ему про пророчество или продемонстрировать что-нибудь — у тебя же какие-то силы есть и в этой реальности.
— А ты привезешь Таню?
Она сказала это быстро, без запинки, но фраза прозвучала слишком заученно, словно репетировала.
— Да. Я привезу Таню.
Раз вопрос стоит не о выборе реальности, в которой ей будет лучше, а снова — уже который раз — о спасении, то никакой развилки здесь нет и быть не может. Они нужны будут все четверо, чтобы вернуть все на свои места. Все. Четверо.
— Юль, — сказала Мэрилин после минутного обоюдного молчания, во время которого Джулия сидела на краешке дивана, опустив голову. Когда Мэрилин заговорила, голову пришлось поднять. — Знаю, что все это будет непросто, и… Я постараюсь. Обещаю.
Неясно, говорила ли она это про приезд в Москву вместе с Сашкой или имела в виду все дальнейшее, но Джулия была ей благодарна.
— Скажи, Маш, — попросила она. — В этом мире… Я так поняла, что здесь если мужчина бьет женщину, то женщина должна улыбаться и просить прощения. Почему ты поступила иначе в этих своих Шахтах?
В телефоне послышался смех.
— Юль, я поступила иначе, потому что я — другая. У меня всю жизнь с этим проблемы: я веду себя не так, как ожидают этого мужчины. А когда пытаюсь вести себя так, как ожидают, — получается полная ерунда.
— Тогда выходит, что Сашка тоже другой? Он же заступился за тебя, хотя, получается, не должен был?
— Получается, так.
Джулия покивала, забыв, что Мэрилин не может ее видеть. И снова в голову пришла мысль: пока в мире есть люди, способные идти против течения, все не так плохо. Все не так уж плохо.
К утру ее все-таки сморило сном. Проснулась она от шума за стенкой: звучало так, словно там ссорились.
Стоило ей одеться (Очередное платье в цветочек. Джулию чуть не стошнило) и взяться за ручку двери, как где-то вдалеке громыхнуло, и звуки стихли. Джулия вздохнула и вышла из комнаты.
Таню она нашла в спальне — лежащей ничком на кровати и вздрагивающей от рыданий. Села рядом, аккуратно положила руку на спину. Погладила сквозь ткань ночной рубашки.
— Что случилось?
Рыдания усилились, и Джулия, вздохнув, решила отложить расспросы. Она просто сидела рядом и водила ладонью по спине, будто собирая с нее судороги слез и горя. И постепенно Таня успокаивалась. Рыдания становились все тише, всхлипы слышались все реже. А вот нежности, которая заливала грудь Джулии, становилось все больше и больше.
Наконец Таня нашла в себе силы перевернуться на спину и сесть, опираясь спиной о гору беспорядочно наваленных на кровати подушек. Ее лицо раскраснелось от слез, веки распухли, а на губе была видна свежая царапина.
— Он что, снова ударил тебя? — спросила Джулия, холодея от ярости.
— Нет, — она сказала это так, что было ясно: говорит правду. Но откуда царапина? — Мы просто разговаривали о свободе, а потом позвонила его мама, и… И мы поссорились.
О «его маме» Джулия уже составила некоторое представление, поэтому дальнейшее ее ни капли не удивило.
— Она сказала, что раз уж я не в состоянии все делать вовремя, то… То она сама займется подготовкой приема. А я ответила, что все прекрасно успею, и…
Дальше слушать было бессмысленно. И без того ясно: сыночек встал на мамину сторону, как делал это всегда, всю свою сознательную жизнь.
— А царапина откуда? — спросила Джулия.
— Какая царапина?
Не успев осознать, что именно собирается сделать, Джулия протянула руку и пальцем коснулась Таниной губы. Она могла бы поклясться, что этот жест был всего лишь ответом на вопрос, но прошла секунда — и это перестало быть правдой.
Танины зрачки расширились, она вздрогнула, но не отстранилась. Отстранилась сама Джулия: резко убрала руку, отодвигаясь.
— Прости.
— Нет, ничего, — голос зазвучал задумчиво. — Это я ночью ударилась. Спала беспокойно.
Интересно, насколько беспокойно нужно спать, чтобы удариться губой? Впрочем, теперь и это не имело значения. Теперь у Джулии появилась новая задача: за пять оставшихся дней уговорить Таню уехать с ней в Москву. Уговорить любой ценой.
— Послушай, — сказала она. — Раз уж банкетом займется твоя свекровь и у тебя появилось свободное время — может быть, мы снова отправимся гулять по Петербургу? Сходим в Эрмитаж, или в Русский музей, или…
Эрмитаж. Вот оно. Что-то было с ним не так: слишком изменилось Танино лицо, когда она произнесла это слово.
— Что произошло в Эрмитаже? Именно там к тебе подошла эта женщина?
Они молча смотрели друг на друга, но ответ был ясен и без слов. Так же, как ясно было и то, что Таня не хочет быть первой в своей откровенности. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к подушкам, и сжимала собственные пальцы. Ночная рубашка сползла с плеча, обнажив белую кожу.
— Ты знаешь меня в том, другом мире?
Вопрос прозвучал, и Джулия отшатнулась от него, как от удара. Нет, ничего она не помнит. А вот рассказали ей, судя по всему, достаточно. Но кто? Старая сука?
— К тебе приходила предсказательница, да?
Странная игра: задавать свой вопрос, не отвечая на чужой, и надеяться, что тебе ответят и ты поймешь, как действовать дальше. Игра, в которой не может быть победителя.
— Она сказала, что в другом мире у меня есть сын, — Таня сдалась первой. — Это правда? Потому что это единственное, что мне важно знать.
Джулия вздохнула. Это сейчас тебе кажется, что важно знать только это.
— Правда.
Танины глаза вспыхнули, щеки окрасились румянцем. Она даже смогла улыбнуться. Что ж, похоже, что именно ребенок станет той причиной, по которой ее можно будет уговорить на что угодно. Забавно: и в этом мире ребенок станет причиной, по которой уговорить другого будет трудно.
Значит, Эрмитаж. И мир, в котором у нее есть сын. И великий и ужасный Дух. Ладно.
— Мне нужно съездить в одно место, — сказала Джулия, вставая. — Что, если я зайду за тобой через час и мы пойдем гулять?
Таня кивнула, слегка удивленная, и Джулия пошла одеваться.
До Эрмитажа дошла пешком. По пути рассматривала прохожих, который раз удивляясь их странному гардеробу, отводила взгляд от вывесок вроде «Булошная» и «Обком комсомола» (они и это сохранили, надо же), выдавливала улыбки улыбающимся ей мужчинам.
Дворцовая площадь поразила ее отсутствием толп людей. Обычно в летнее время здесь не протолкнуться было из-за разномастных толп туристов, щелкающих своими фотоаппаратами, но… Не в этом мире.
— Здравствуйте, — изобразила Джулия самую очаровательную из своего арсенала улыбок, подходя к администратору на первом этаже. — Я ищу женщину по имени Лилия, она работает у вас. Дело в том, что меня попросили передать ей маленький подарок, а я забыла ее фамилию. Она такая, знаете, красивая, худая, с немного раскосыми глазами…
Еще не договорив, она поняла, что попала в точку.
— Лиля на втором этаже, с группой, — сквозь зубы ответила администратор. Кажется, ей не понравилось слово «красивая». Или, возможно, «худая». — Но я не пропущу вас без билета.
Стоимость билета оказалась сравнима со стоимостью проезда до Шахт и обратно, но Джулии было все равно. Она продемонстрировала администратору кусочек картона и почти бегом поднялась по ковровой дорожке, укрывающей мраморную лестницу.
В сумке что-то запиликало. Телефон. Нет, не телефон, черт бы его драл, утка! Конечно, утка.
— Да, Адам?
— Ты нашла Лилит?
Голос Адама звучал встревоженно и гулко. Интересно, как он догадался?
— Юля, я чувствую изменения в воздухе, — быстро сказал он. — Я чувствую, как сгущается энергия. Ты очень злишься, ты практически в ярости, и я прошу тебя: не делай того, о чем пожалеешь.
Пожалею? Ну что ты, Адам! Я всего лишь собираюсь придушить эту гадину своими собственными руками. И получить от этого массу удовольствия!
— Юля, не делай этого! Ты не понимаешь. У тебя нет способностей здесь, и тебя тут же поймают. И расстреляют. Слышишь?
Она остановилась и усилием воли заставила себя выдохнуть. Расстреляют? Серьезно?
— Серьезнее некуда. Юль, я очень тебя прошу: уходи оттуда. Уходи, не нужно тебе с ней встречаться.
— Она виделась с Таней, Адам. Эта тварь снова наговорила ей всякой чуши. Понимаешь?
— Понимаю, — голос Адама звучал успокаивающе. Где-то наверху мимо прошла группа из трех человек. — Но если ты начнешь менять что-то в этом мире — кто знает, как это отразится на других вариантах реальности? Посмотри сама: вы не доделали в нашей реальности один ритуал, и что вышло? Хочешь вообще все уничтожить?
Нет. Она не хотела.
— Злобный Люци пришел вершить суд по второму разу? Какая прелесть.
Джулия сделала шаг назад, едва не свалившись с лестницы, и медленно выключила телефон, из которого все еще доносился встревоженный голос Адама. Она сделала глубокий вдох, собрала все внутренние резервы, мысленно запретив себе шевелиться вообще. И посмотрела на Лилит.
На кривящую губы в насмешливой ухмылке, на стоящую в картинной позе, на глядящую исподлобья Лилит.
На Лилит, которая сделала Таню темной в той, основной реальности. На Лилит, которая едва все не уничтожила.
— Не приближайся ко мне, — сквозь зубы предупредила Джулия. — Стой там, где стоишь, иначе…
— Иначе что? — она откровенно насмехалась. — Сотрешь меня и отсюда? А силенок-то хватит? Насколько я вижу, с силенками у тебя пока небогато, правда?
Только не шевелиться. Только не шевелиться.
— Мне не нужны особые силы, чтобы стереть тебя в порошок. Силы рук вполне хватит, знаешь?
Лилит рассмеялась, картинно упирая руки в бока. Ни дать ни взять — деревенская барышня.
— Валяй, милая. Придуши меня прямо здесь и познай на собственной шкуре всю силу советского правосудия. Хочешь, я закричу? Скажу, что ты угрожала мне. Казнить они тебя за это, конечно, не станут, а вот на пару лет посадить смогут.
Мерзкая тварь. Чертова мерзкая тварь.
— Что ты наговорила Тане? — спросила Джулия, изо всех сил удерживая себя в руках. — Я не спрашиваю зачем, потому что не хочу слышать ложь. Я спрашиваю: что?
— А она тебе не сказала? — искренне удивилась Лилит и снова засмеялась. — Как мило. Похоже, в этой реальности Темный герцог не так уж доверяет своей Темной герцогине, верно?
Мимо них прошла маленькая группа экскурсантов, и Лилит помахала им рукой, улыбаясь. Джулия нащупала ладонью перила лестницы и вцепилась в них до боли в побелевших пальцах.
— Что тебе с этого? — спросила она, когда они снова остались вдвоем. — Тебе не может здесь нравиться, для понимания этого мне даже силы не нужны. Ты хочешь вернуть настоящую реальность, я хочу того же. Зачем мешаешь?
Лилит шутливо погрозила ей пальцем.
— Милый Люци хочет получить ответы на свои вопросы? Сладенькая, но ведь в этом мире я не так уж от тебя зависима, правда? И не обязана отвечать.
Это «сладенькая» что-то взорвало в голове у Джулии, пальцы разжались, а через мгновение сомкнулись на горле Лилит. Сомкнулись крепко, изо всех сил, и Джулия поразилась силе наслаждения, пронзившего ее тело.
— Ты не учла одно, — сказала она холодно, вглядываясь в вытаращенные от ужаса глаза и продолжая сжимать пальцы. — Что, если я не боюсь тюрьмы? Что, если я не боюсь даже расстрела? А, Лилит? Что, если я всего этого не боюсь?
Лицо Лилит становилось все белее и белее. Где-то поблизости слышались приближающиеся шаги, но Джулии было все равно. Она смотрела в глаза и сжимала пальцы. Пока не услышала или, скорее, не почувствовала жалобный хрип: «Отпусти».
Подержав еще мгновение, она разжала пальцы и шагнула назад. Лилит согнулась, истошно кашляя и хватаясь за горло. Джулия холодно смотрела на нее.
— А теперь говори, — велела она, когда кашель затих. — И не забывай, что в любой из реальностей я выше тебя. Даже если тебе кажется, что это не так, я все равно, всегда, повсюду выше тебя.
На лицо Лилит постепенно возвращались краски. Правда, говорить она, похоже, не могла: молча махнула рукой, приглашая, и пошла по длинному коридору. Дошла до неприметной двери, толкнула ее и жестом пригласила войти.
Это была каморка с хозинвентарем — узкая, без окна, заваленная швабрами, тряпками и бытовой химией. Лилит закрыла дверь, и в каморке стало темно.
— Ну?
Джулия ощутила дыхание на щеке и услышала хриплый шепот:
— Я сказала ей, что ты попросишь у нее то, что ей трудно будет отдать. Сказала, что ты захочешь уничтожить этот мир. По сути, я сказала ей правду.
Правду? Интересно. Видимо, Лилит знает куда больше, чем все остальные.
— Что такого я у нее попрошу?
Хриплый смех был ей ответом.
— Милая, у меня нет ответов на все вопросы. Я сказала все, что знаю.
Ой, едва ли.
— Откуда ты это знаешь? — задала Джулия новый вопрос, пытаясь отодвинуться. В тесном пространстве тело Лилит невольно прижалось к ней слишком тесно, и это вызывало отвращение где-то в животе.
— Откуда? — Лилит попыталась засмеяться, но из горла вырвался только лающий кашель. — Оттуда же, откуда и всегда. Я тоже кастрирована в этой реальности. Что-то вижу, но это «что-то» — всего лишь разрозненные кусочки. К сожалению.
Похоже, она говорила правду. Что ж, ладно. Даже если и знает что-то еще — все равно не скажет. Не теперь.
Джулия наклонилась к ней и положила руку на плечо. Сжала пальцы.
— Еще раз подойдешь к Тане — убью, — спокойно сказала она. — Имей это в виду в своих планах на будущее.
Она нащупала рукой дверь и толкнула ее, впуская в каморку свет. И, когда уже переступила порог, услышала:
— Она не такая, какой ты привыкла ее видеть, милая. Она здесь вообще не такая. И тебе тоже стоит иметь это в виду.
***
С Юликом они, конечно, помирились. Он вернулся домой с букетом летних цветов, Таня попросила прощения, и скандал был забыт как страшный сон. Вот только осадок остался, и этот осадок почему-то больше, чем обычно, царапал уставшее сердце и заставлял думать о том, о чем еще несколько дней назад подумать было страшно.
Несколько дней, проведенных с Джулией, сильнее, чем хотелось бы, затронули ее. Они гуляли по Петрограду, и пили чай в столовых, и разговаривали — действительно разговаривали! И Таня все думала: откуда в этой женщине, в женщине-москвичке, в женщине-библиотекаре столько свободы? Она как будто вся была суть — свобода. Дышала свободой и пахла ею.
Она говорила о том, что каждый должен сам выбирать свою дорогу. Говорила о равных правах, о свободе принятия решений. О том, что мужчина (О боже!) вовсе не обязательно должен решать все сам, он может и (Как?) должен прислушиваться к мнению жены.
Чем-то это напоминало позицию Наташи, но позицию, увеличенную в сотню раз, возведенную в десятеричную степень. Позицию не аккуратно-скрытую, а откровенную, выпяченную, твердую.
Джулия так и не сказала, тот ли она Дух, и зачем она пришла, и чего хочет. И самое ужасное, что с каждым новым днем, проведенным вместе, Таня чувствовала, что ей становится все более все равно. Ей не хотелось, чтобы эта странная женщина исчезала из ее жизни. Хотелось находиться рядом, подпитываться ее силой, ее уверенностью, ее… свободой?
Но до окончания отпуска оставалось всего несколько дней. Сегодня прием в честь дня рождения Юлика, а послезавтра она проводит Джулию на вокзал и помашет рукой уходящему поезду.
— Тань, во сколько мы должны выйти из дома?
Она недоумевающе посмотрела на растрепанного Юлика, пытающегося завязать галстук, и с трудом вернулась в реальность.
— Через десять минут. Как думаешь, стоит ли поторопить Джулию?
Под проворными Таниными пальцами галстук сдался и завязался в красивый узел. Воротничок рубашки встал на свое место и ткань на животе перестала топорщиться. Таня еще раз осмотрела мужа с ног до головы и осталась довольна увиденным.
— Юлик, — сказала она, подумав, и ласково погладила его чисто выбритую щеку. — Может, нам не стоит брать ее с собой? Там же твоя семья, и…
— Таня.
Она отшатнулась, сдаваясь. Ладно. Хорошо. Ты мужчина, тебе и решать. Но представить себе, как Джулия будет разговаривать с Ниной Павловной…
Валяющаяся на кровати утка посигналила, и Таня бросилась к ней, торопливо открывая сообщения. В это время ей могла писать только Наташа.
«Удачно развлечься. Если никто никого не поубивает, милости прошу ко мне на зализывание ран. Ваш Натан».
Очень смешно. Вот прямо очень-очень смешно.
Таня удалила сообщение, еще раз проверила наряд мужа и вышла из комнаты. Остановилась у двери в гостевую, подумала и аккуратно постучала.
— Две минуты, — услышала она.
Юлик подкрался сзади и ущипнул ее за бедро. У него было отличное настроение, лицо так и сияло улыбкой.
— Я пошел заводить машину, — сказал он весело. — Жду вас на улице.
Стоило ему захлопнуть за собой дверь, как Джулия (не обманула, надо же!) вышла из комнаты. И Таня открыла рот от изумления.
Господи, она была похожа на… На принцессу? На королеву? Нет, скорее на демона, но на безумно красивого демона. На демона, перед которым хочется упасть на колени и преподнести ему свою душу на бархатной подушечке.
Только у демонов могут быть такие огромные, обведенные черным, переливающиеся всеми оттенками зеленого глаза. Только демон мог надеть на себя такое длинное, темно-синее, обтекающее фигуру и как будто стекающее по рукам платье. И только демоны могут так улыбаться пухлыми, яркими, влажными, чуть подрагивающими губами.
— Ты смотришь на меня, как на исчадье ада, — усмехнулся демон, и Таня засмеялась, поднимая руки.
— Думаю, если бы все исчадья ада выглядели как ты, люди бы давно пересмотрели свои вероучения, — сказала она.
Джулия подняла брови.
— Что ж, возможно, им и правда давно пора это сделать.
Они вышли из дома и сели в машину. Юлик с водительского сиденья с удивлением посмотрел на Джулию и хмыкнул:
— Вы как специально наряды выбирали. Черное и белое.
Да, Таня тоже это заметила. На фоне Джулии она в своем белоснежном, чуть ниже колена, с длинным рукавом платье смотрелась то ли монашкой, то ли невестой. И, как ни странно, ей это даже нравилось.
По дороге на прием настроение, поднятое появлением Джулии, ухудшалось с каждой минутой. Таня с тревогой думала о том, как Нина Павловна при встрече обведет ее взглядом с ног до головы, подожмет губы, а потом скажет что-то такое, от чего захочется немедленно провалиться сквозь землю и еще сверху чем-нибудь присыпать для гарантии.
И, странное дело, нападки свекрови на ее саму не так уж пугали. Пугало то, что она может напасть на Джулию.
Юлику повезло: на стоянке у парадного оказались свободные места, и их двадцать третья «Лада» заняла почетное место между чьей-то «Волгой» и «Фордом». Таня, покрытая с ног до головы холодным потом, вылезла из машины и посмотрела на украшенный шариками козырек парадного.
— Не бойся, — услышала она тихий шепот рядом. — Все будет хорошо.
Но хорошо не было.
Они втроем поднялись на второй этаж и вошли в квартиру. В просторной прихожей уже было немало людей: Таня узнала кое-кого из родни Юлика, двоих его сослуживцев и младшую сестру Леночку. А через секунду увидела свекровь.
Она не шла к ним, боже мой, конечно нет! Она как будто плыла по натертому до блеска паркету, высоко держа подбородок и выпрямив и без того идеально прямую спину. При виде ее Юлик приосанился, а Таня втянула живот.
— Здравствуй, сынок. Прими мои поздравления.
Они расцеловались трижды, после чего Нина Павловна посмотрела на Таню. Поджала губы, но все же кивнула — мол, и тебе здравствуй, раз уж никуда от тебя не деться.
И перевела взгляд на Джулию.
— Мама, разреши тебе представить. Подруга нашей семьи, Юлия. Юля, это моя мама — Нина Павловна.
Таня хорошо знала этот прием. Свекровь могла долго, мучительно долго рассматривать человека, и под ее взглядом человек становился меньше, незначительнее, усыхал и сжимался. А потом она говорила что-то вроде:
— Добрый день, милочка. Странно, что я раньше о вас ничего не слышала. Возможно, это потому, что о вас нечего рассказать?
И человек уменьшался еще сильнее.
Но только не Джулия. Поразительно, но при разглядывании на ее губах играла улыбка, а произнесенные слова нисколько ее не расстроили. Более того, она — о ужас! — ответила:
— Возможно, Нина Павловна. Впрочем, иногда молчание говорит куда больше, чем самый подробный рассказ, правда?
Таня могла бы поклясться, что услышала, как щелкнула челюсть свекрови. Юлик рядом сиял улыбкой, остальные гости затихли в ожидании грозы. Но грозы не последовало.
Нина Павловна царственно повела подбородком и удалилась в зал, не сказав ни слова.
— Ты с ума сошла? — зашептала Таня, когда Юлик отошел к гостям принимать поздравления. Джулия смотрела на нее сверху вниз, снисходительно улыбаясь. — С ней нельзя так разговаривать!
— Мы хотим видеть дальше, чем окна напротив, — услышала она в ответ. — Открой глаза, Ларина. Эта тетка — всего лишь человек. И с ней можно разговаривать точно так же, как с другими.
Снова она со своими цитатами… Таня покачала головой и подошла к Юлику, рисуя на лице доброжелательную улыбку.
Этот вечер будет долгим. Очень долгим.
***
Прием, организованный августейшей мамой, оказался так себе. Ниже среднего.
Антураж вокруг походил на творчество нуворишей: деньги есть, представление о прекрасном есть, а вот вкуса — никакого. Джулия ходила по залу и, усмехаясь, рассматривала цветы в позолоченных вазах и синие скатерти с бахромой, украшающие круглые столы.
И как Таня это терпит? Свекровь у нее, конечно, та еще штучка: привыкла, что все ее боятся, и не стесняется говорить в лицо гадости. Свекор тоже прекрасен: грохочет басом, постоянно теребит галстук, висящий на нем как на корове седло, и разговаривает так, будто он как минимум президент Союза, а все остальные — наемные клерки или что-то вроде.
Впрочем, все это не так важно. Гораздо важнее то, что до отъезда осталось всего ничего, а она так и не придумала, каким образом уговорить Таню поехать с ней. Ясно одно: говорить правду ей пока нельзя. Кто знает, как она отреагирует? Конечно, аргумент «в той реальности у тебя есть сын» — это козырь, но его маловато для победы в партии. Потому что, если начать рассказывать, придется рассказать и про остальное. Далеко не такое радужное.
Получалось, что способ остается только один. За оставшиеся дни форсировать развитие отношений и просто увести ее. Увести из этой дурацкой семьи, увести от этого дурацкого мужа и забрать себе. Только и всего.
Джулия удовлетворенно улыбнулась, принимая из рук буфетчика бокал советского шампанского (похоже, что на праздники выделялся дополнительный лимит алкоголя: во всяком случае, карточки никто не спрашивал). Ей понравилась мысль о том, чтобы забрать Таню себе. Еще как понравилась.
Вот только как это сделать?
Она поймала момент, когда Таня отошла на секунду от группы родственников, ухватила ее за рукав и потащила за собой на давно примеченный балкон. Там никого не было, и воздух был свежее, чем внутри, и пахло зеленью и летом.
— Давай сбежим? — предложила Джулия в ответ на вопросительный Танин взгляд. — Выйдем потихоньку и сбежим отсюда к чертовой матери?
Конечно, она испугалась. Черты лица, и без того острые от забранных вверх волос, еще сильнее заострились, а глаза сверкнули ужасом.
— Как сбежим?
— Очень просто, — объяснила Джулия улыбаясь. — Сбежим и пойдем гулять по Петербургу. Нам же выдали в честь праздника пропуска на ночное хождение, верно? Вот и используем их.
Она еще не договорила, а Таня уже вовсю мотала головой.
— Ты с ума сошла! Я не могу!
— Да перестань!
Джулия осторожно взяла ее за руки и притянула к себе. Теперь они стояли очень близко, настолько близко, что запах лака от Таниной прически чувствовался так же явственно, как ее собственные духи.
— Тебе же не нравится здесь, — зашептала Джулия, не отрывая взгляда от испуганных глаз. — Это дураку ясно: совсем не нравится. Так зачем мучиться? Зачем терпеть то, от чего тебя тошнит? Если боишься сбежать молча, скажи им, что у тебя разболелся живот и тебе нужно домой, только и всего.
— Нина Павловна… — пролепетала Таня неуверенно. — Она не простит.
— Ну и черт с ней! — возразила Джулия. — Тебе самой не надоело постоянно бояться ее? Что она может с тобой сделать? Еще сильнее поджать губы? Отпустить уничижающий комментарий? Разве ты не привыкла к этому за пятнадцать лет?
Таня смотрела на нее, открыв рот, и молчала. Джулия понимала, что давит, понимала, что, возможно, давит даже слишком сильно, но время, время… Его у нее совсем не было.
— Идем, — она ухватила Таню за руку и повела за собой. — Хватит всего бояться.
Они вышли в зал, и Джулии пришлось буквально тащить Таню за собой. С каждым шагом она все яснее понимала, что совершает ошибку, большую ошибку, но остановиться уже не могла.
До выхода оставалось всего несколько метров, когда перед ними появилась Нина Павловна.
Возможно, она не собиралась перекрывать дорогу, возможно, все вышло случайно, но все же она возникла на их пути, и Джулии пришлось остановиться. Она почувствовала, что Таня пытается вытащить руку из ее захвата, и сжала пальцы еще сильнее.
— Прошу прощения? — Нина Павловна была сама царственность. — Куда это вы собрались?
Джулия прищурилась, чувствуя, как поднимается от живота к горлу ярость.
— Уйдите с дороги, — сказала она сквозь зубы. Таня рядом громко всхлипнула.
— Милочка, — процедила Нина Павловна. — Я не знаю, из какой вы семьи, но в приличном обществе не принято покидать мероприятие до его завершения. Вы в состоянии это понять?
В ушах зазвенело, и сквозь звон явственно прозвучал голос Адама: «Остановись». Но было поздно.
— Я вам не милочка, — усмехнулась Джулия холодно. — И мы все еще живем в свободной стране, правда? Поэтому просто уйдите с дороги.
Она вдруг заметила, как стало тихо кругом. Оглянулась и поняла, что музыку выключили и теперь все присутствующие с интересом смотрят на их живописную группу. Впрочем, Юлик, стоящий рядом с отцом, смотрел скорее с насмешкой, нежели с изумлением.
— Татьяна, — сказала Нина Павловна, и потная ладонь выскользнула из пальцев Джулии. — Я прошу тебя немедленно проводить гостью и вернуться к празднованию. В этом случае мы просто забудем этот досадный инцидент.
Джулия посмотрела на Таню и поняла, что проиграла. На белом, с синеватым отливом лице был написан такой ужас, такая паника, что, казалось, еще секунда — и Таня на коленях поползет вымаливать у свекрови прощения за «инцидент».
— Идем со мной, — отчаянно попросила Джулия. — Это не твоя жизнь. Это не то, чего ты хочешь. Идем со мной.
Таня молча покачала головой. Юлик шагнул к ней и обнял за талию, крепко прижимая к себе и улыбаясь во весь рот. Нина Павловна удовлетворенно кивнула.
— Прошу вас покинуть наш дом, — сказала она почти весело. — И, Юлий…
— Да, мама, — подхватил он, продолжая улыбаться. — Боюсь, мы больше не можем принимать тебя в нашей квартире, Юлия. Я хотел бы, чтобы ты уехала до того, как закончится прием. Ключи оставь вахтерше в парадном.
Черт. Трижды черт. Сто тысяч раз черт.
Джулия поверить не могла в то, что это действительно происходит. Но Таня, прижавшаяся к мужу, и улыбка на лице этого гореть-ему-в-аду мужа, и торжествующая свекровь, и понимающе улыбающиеся гости…
— Разговор не окончен, — сказала она, понимая, насколько жалко это звучит.
Еще раз посмотрела на Таню и вышла прочь, громко захлопнув за собой дверь.