Над судьбой

 Черт возьми, она чуть было не прокололась. Слишком расслабилась, дура, слишком увлеклась разговором, и вот результат: теперь в ней подозревают разведчика Исаева, который пришел, чтобы посадить плохих тетенек в тюрьму. 
      После неудачного упоминания Брэдбери оставаться в этой квартире было уже невозможно. Они скомкано попрощались и вышли — задумчивая Таня и мысленно ругающая себя на чем свет стоит Джулия. 
      — Куда пойдем? — по вопросу Тани, заданному сразу же после выхода на улицу, Джулия поняла: очарование ушло, уступив место подозрительности. 
      Нужно было срочно что-то сделать. Что-то, что вернет обратно доверие, и нежность, и волнительность, которой — уж Джулия-то видела точно — немало возникло между ними в этот прекрасный день. 
      — Знаешь, — сказала она, отходя чуть в сторону. — Дай мне сделать звонок, ладно?
      И добавила, заметив испуганный Танин взгляд: 
      — Просто звонок другу, ладно? Ничего особенного. 
      Она видела, что Таня ей не поверила, но проигнорировала этот факт. Чертыхаясь про себя, поводила пальцем по экрану утки, выискивая номер. Нажала «Звонить». 
      — Юля? — Адам ответил моментально, будто сидел и ждал ее звонка. — Как прошло?
      — Позже расскажу, — пообещала Джулия. — Мне нужна твоя помощь. Найди, где в Петербурге прямо сейчас идет какой-нибудь концерт. 
      — Концерт? — удивился Адам. — Но…
      — Да знаю я, знаю! — Джулия посмотрела на стоящую в сторонке и пытающуюся изображать независимость Таню. — Но должны же быть квартирники, или тайные встречи, или что-то вроде? В общем, найди и сбрось в смс. 
      — В сообщения, — поправил Адам, прежде чем отключить связь, и Джулия с силой сжала утку в руке, испытывая бешеное желание швырнуть ею об асфальт. 
      Подошла к Тане, заглянула в глаза, улыбнулась. 
      — За нами что, сейчас приедут? 
      Черт, похоже, она и правда испугалась. Ну не комедия ли? Джулия Ванг — агент советской разведки. Или контрразведки? 
      — Тань, — сказала она улыбаясь. — Посуди сама: разве все происходящее — не слишком сложная схема для того, чтобы поймать двух дам за раскуриванием сигарет и распитием нелегального спиртного? Если бы мне так уж было нужно кого-то посадить — разве я не смогла бы сделать это в Москве и не ехать ради этого в Петербург?
      Таня помолчала, обдумывая. 
      — Почему ты называешь его Петербургом? — спросила она, и Джулия еще раз мысленно выругала себя. — Так Петроград уже давно никто не называет. 
      — А мне нравится именно такое название. 
      От дальнейших объяснений ее спас звук, оповещающий о пришедшем сообщении. Что ж, когда хотел, Адам умел быть оперативным. Джулия прочитала: «Николаевский проспект, 49. Кафе „Сайгон“». 
      Сайгон? Черт, его же закрыли в конце восьмидесятых! Или в этой реальности — нет?
      Впрочем, это не было так уж важно. Джулия взяла Таню за руку, отметив, что уже почти не вздрагивает от прикосновения к теплой коже, и повела к метро, не отвечая на вопросы и не обращая внимания на испуганные возгласы. 
      «Сайгон» и правда оказался «Сайгоном». Не совсем таким, как Джулия представляла его себе, но по-прежнему хранящим в себе ауру шестидесятых и эдакого хиппового декаданса, странно выглядящего на фоне этой прилизанной и набриолиненной реальности. 
      — Ты с ума сошла? — остановила ее Таня, едва осознав, что еще несколько шагов — и они окажутся внутри. — Это же… 
      Джулия повернулась к ней лицом и заглянула в глаза. 
      — Ты мне веришь? — слова вырвались неожиданно, но оказалось, что попали в самую точку. Таня смотрела на нее, будто кролик на удава — растерянно и испуганно. — Ты веришь мне?
      Она медленно кивнула. Джулия улыбнулась и, снова ухватив ее за руку, вошла внутрь. 
      Внутри, у самого входа, располагался бар. Маленькая стойка, несколько стульев, табличка «Раз в месяц, зато все триста разом!» и бармен — ох, мама дорогая! — с ирокезом на голове. 
      Он подмигнул Джулии с Таней и вопросительно поднял брови. Джулия покачала головой, проходя дальше, в большой зал. 
      Надо же… Она думала увидеть здесь толпы хиппи и панков, осаждающих кофейные столики («Маленький простой», «Большой двойной», да?). Но увидела лишь обычных людей, которых немало было на улицах Петербурга. Обычных людей, стоящих небольшим кружком вокруг пожилого мужчины, играющего на гитаре. 
      — Джулия, — прошептала Таня, дергая ее за руку. — Если меня здесь кто-нибудь увидит…
      Джулия привлекла ее к себе и обняла за плечи, шалея от собственной смелости. 
      — И что же будет, если тебя здесь кто-нибудь увидит? Донесет мужу, что ты посмела побывать на небольшом концерте? Просто скажешь ему, что это я тебя затащила, а ты постеснялась возражать. Тем более что это практически так и есть. 
      Как и в каждую секунду этого странного дня, Джулия старалась не думать о том, как близко стоит рядом с ней Таня, о том, как легко и пьяняще пахнет ее кожа, о том, как восхитительно полузабытое ощущение прикосновения — просто к руке, к плечу, спине. 
      Но не думать не получалось. Вернее, получалось, но… Но не теперь, когда она была так близко, когда они стояли рядом, соприкасаясь боками, когда рука Джулии лежала на ее плечах и пальцы легко могли касаться предплечья. 
      «Прекрати, — скомандовала себе Джулия, убирая руку и проталкиваясь через круг. — Ты уже совершила достаточно необдуманных поступков. Не добавляй в этот список еще один».
      Таня шла за ней, и через минуту они оказались в самом первом ряду. Джулия подтянула Таню ближе и, объяснив это себе как «не хочу, чтобы ее затолкали», поставила ее перед собой и обняла сзади, сомкнув руки в замок на животе. 
      Гитарные струны звенели, сильный мужской, чуть хриплый голос выводил мелодию незнакомой песни, а Танина спина прижималась к груди Джулии. 
      Певцу было лет пятьдесят, не меньше. Раскосый разрез глаз, темные — с сединой — волосы, простые черные брюки и черная же водолазка. Он держал гитару так, словно обнимал женщину, любимую женщину, единственную в целом мире. 
      — Что ж, а теперь споем что-то из старого, да? — предложил он, закончив песню несколькими аккордами. 
      Люди вокруг восторженно взревели, и — Джулия видела — Таня едва удержалась от того, чтобы не взреветь вместе с ними. 
      А певец начал играть. И петь. 

      Они говорят: им нельзя рисковать, 
      Потому что у них есть дом, 
      В доме горит свет. 
      И я не знаю точно, кто из нас прав, 
      Меня ждет на улице дождь, 
      Их ждет дома обед. 

      Джулию покачнуло. Она едва устояла на ногах и не смогла ничего ответить на удивленный возглас обернувшейся Тани. Тани восторженной, Тани-с-горящими-глазами, Тани явно счастливой. 
      Твою мать. 
      Да твою же мать!

      Закрой за мной дверь, я ухожу. 
      Закрой за мной дверь, я ухожу. 

      Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Но вот же он — темноволосый, с сильными пальцами, с улыбкой, гуляющей на серьезном, ужасно серьезном лице. И низкий голос, и широкие крылья носа, и небритый подбородок…

      И если тебе вдруг наскучит твой ласковый свет, 
      Тебе найдется место у нас, 
      Дождя хватит на всех. 
      Посмотри на часы, посмотри на портрет на стене, 
      Прислушайся — там, за окном, 
      Ты услышишь наш смех. 

      Ее толкали в плечи и слева, и справа. Те немногие люди, которые пришли сюда послушать его, послушать, как он поет, посмотреть на него, — они приплясывали, они подпевали, они как будто были единым целым и едва удерживались от того, чтобы закинуть руки друг другу на плечи. 
      Черт возьми. Все-таки кое-что не меняется никогда.
      И какой бы ни стала реальность, всегда найдутся люди, готовые прийти вот так, после работы, в кафе «Сайгон» на углу Невского и Владимирского или в кафе «Подмосковье» на углу Николаевского и Екатерининского, прийти, и стоять в кругу, и притоптывать подошвами летних туфель, и подпевать несущемуся и сливающемуся со звуками гитарного боя «Перемен требуют наши сердца. Перемен требуют наши глаза». 
      И кричать все вместе: «Земля. Небо. Между Землей и Небом — война. И где бы ты ни был, что б ты ни делал — между Землей и Небом — война!»
      Черт возьми, это было так поразительно, что Джулию с ног до головы затапливало гордостью. Гордостью за людей, которые были, есть и будут. Людей, которых мало, но людей, с которых все начинается. 
      Они дослушали концерт до конца и ушли, продолжая напевать вполголоса «Звезда по имени Солнце» среди людей, напевающих то же самое. 
      На улице Таня остановилась и сказала: 
      — Спасибо. Это был лучший вечер из всех вечеров за последние годы. И лучший день. 
      Джулия кивнула. Потому что он был лучшим и для нее тоже. 
      Они пошли к дому, а в ушах все продолжал звучать гитарный бой и низкий голос. И слова, каждое из которых как нельзя лучше подходило этому миру и этой реальности. 
      — Я чувствую себя выполосканной, — сказала вдруг Таня, когда они проходили мимо сквера. И за руку потянула Джулию за собой. — Давай посидим на скамейке? До сигнала еще час, а у меня настроение… Настроение…
      Она не смогла подобрать слова, но Джулия поняла. После услышанного, после почувствованного настроение могло быть только одно, и имя этому настроению было «непокорность». 
      В сквере почти никого не было. Во всяком случае, с лавочки, утопающей в тени, на которую они сели, не было видно ни единого человека. Таня села вполоборота, расправив на бедрах ткань сарафана, и улыбнулась Джулии. Ласково и тепло. 
      — Знаешь, это так… Так удивительно, — сказала она. — Я не понимаю, почему люди больше не хотят музыки? Почему на него не приходят тысячи людей? Ведь его песни стоят того, чтобы их услышать?
      Тысячи… Джулия едва сумела спрятать усмешку. 
      — Впрочем, я понимаю почему, — сама себе ответила Таня. — Он поет… Он поет странные вещи. Правда? Если вслушаться, он поет странные вещи. 
      — Чем странные?
      Она замялась. 
      — Ну, все эти слова о переменах и какая-то грусть о том, что слишком мало тех, кто и правда способен что-то менять. Он же поет про неудовлетворенность, правда? Когда живешь и чувствуешь, что чего-то не хватает, как будто солнце недостаточно желтое, а небо недостаточно синее. 
      Ого. Джулия была искренне поражена. Серьезно? Хорошая девочка из советской семьи расслышала это в его песнях?
      — Ты тоже чувствуешь эту неудовлетворенность? — спросила она. 
      Таня качнула головой. 
      — Не знаю. Иногда кажется, что нет и что меня все устраивает. А иногда, как сегодня, — да. Чувствую. 
      Помолчали. Темнота сгущалась вокруг, наползала из-за густых листьев деревьев. Ветер усиливался, плечи уже начали покрываться мурашками, но Джулии не хотелось уходить, не хотелось прерывать это молчание, полное глубокого смысла — она знала! — для каждой из них. 
      Она уже проходила это, и не раз. Момент первой встречи, момент узнавания, момент возникновения в груди сосуще-тревожного, которое впоследствии набирало силу, набирало вес, чтобы однажды разлиться по телу безудержной, сумасшедшей, яростно-сладкой любовью. 
      Не с первого взгляда, нет, почти никогда не с первого взгляда! Медленно или быстро, аккуратно или стремительно, но всегда, всегда узнавая друг друга. 
      И всякий раз — с самого начала. 
      — Мы построили великое общество, — сказала вдруг Таня, обнимая себя за плечи и зябко ежась. Джулия дернулась, но заставила себя не двигаться, не пытаться обнять. — Но я иногда спрашиваю себя: не спрятали ли мы за красивым фасадом что-то другое? Что-то… Возможно, немного более настоящее. 
      Джулия не нашлась с ответом. Отвечать искренне значило бы открыть карты, рассказать о нереальности, но тогда пришлось бы рассказывать и все остальное. А она не была уверена, что об этом вообще стоит рассказывать. 
      Судя по тому, что она успела увидеть за эти сутки, Таня вполне органично ощущает себя здесь, в этом мире. Она любит мужа, муж (черт бы его побрал) любит ее. Да, у нее явно не слишком складываются отношения с родней, да, она лишена возможности заниматься любимым делом, но…
      Не лучше ли это, чем бесконечный поиск себя, чем постоянное, день за днем, погружение в чужую боль, чужие печали? Не лучше ли это, чем зарабатывание денег во имя и во славу, и постоянные переезды туда-сюда по стране с группой таких же чокнутых, и недодружба с другим вариантом Наташи, и недолюбовь с другим вариантом Юлика?
      Вот только неясно, кто должен решать. Решать, что лучше, и решать, беря на себя ответственность за принятое решение. 
      — Расскажи мне про Духа, — попросила Джулия, прогоняя пришедшие в голову мысли и отмечая, как разочарованно выдохнула Таня. — О чем там вообще речь?
      Таня потерла плечи ладонями, пытаясь согреться. И Джулия поняла: она тянет время. Думает: довериться или не стоит. 
      — Впрочем, я понимаю: двух дней знакомства маловато для откровений, так что, если не хочешь рассказывать — просто скажи, и я пойму. 
      И снова этот удивленный взгляд. Как будто не ожидала таких слов. Или ожидала совсем других. 
      — Мы с Наташей, — начала Таня неуверенно, и Джулия удивилась вспышке ревности, кольнувшей кожу. — Мы некоторое время назад начали видеть похожие сны. И ощущать что-то, говорящее о том, что наш мир — не совсем настоящий. 
      На этот раз изумление скрыть не удалось. Впрочем, оно смотрелось вполне органично в контексте разговора. 
      Ну и что, черт возьми, все это значит? Она что, помнит?
      Джулия всматривалась в Танино лицо и не понимала. Судя по спокойствию, и по жестам, и по голосу, — нет, не помнит. Но тогда как она может догадываться? 
      — Не сочти меня сумасшедшей, но мы решили: раз мы обе это чувствуем, вряд ли у нас одновременно поехала крыша, правда? 
      Она кивнула. А Таня продолжила: 
      — И вот несколько дней назад я познакомилась со странной женщиной, которая наговорила мне много поразительных вещей. Сказала, что я — колдунья и мои силы очень велики. Еще она сказала, что наш мир ненастоящий и что придет какой-то Дух, который захочет его уничтожить. 
      Джулии хотелось рычать. Кто? Какая сволочь посмела явиться с этим к Тане? Кто успел ее опередить?
      Чертова пророчица? Не менее чертова Катька? Кто-то еще? 
      — Как она выглядела? — вопрос вырвался прежде, чем Джулия успела его остановить. И достиг своей цели: Таня снова напряглась. Даже отодвинулась на скамейке. 
      — А что? — вкрадчиво спросила она. — Почему тебя это интересует? 
      Почему? Потому что я тот самый Дух и действительно хочу уничтожить этот вариант вселенной? Или потому, что я догадываюсь, кто это мог быть, и собираюсь уничтожить эту тварь своими собственными руками. 
      — Тань, я… 
      Джулия запнулась. Если она сейчас солжет, то потом, когда Таня все узнает, а, помня ироничность мироздания, она узнает точно, — эта ложь может стать огромным камнем преткновения, огромной ошибкой. 
      Но сказать правду… Сказать правду, ничего не решив? Сказать правду, взвалив груз решения на Танины плечи?
      — Ты не просто так оказалась в Петрограде, да? — тихо спросила Таня. — Ты не агент ОО, конечно, но и сюда ты приехала не просто так. 
      Джулия набрала в легкие воздуха и… кивнула. Просто кивнула, не произнося ни слова. 
      — Ты и есть тот самый Дух? — задала Таня новый вопрос. — Теперь я почти уверена, что да. Но я хочу услышать. 
      Свет и тьма, добро и зло, вечное и сиюминутное. Снова этот ядерный компот сомнений и предчувствий, снова эта чертова развилка, по которой куда ни пойди — едва ли встретишь что-то по-настоящему хорошее. Так, может, и не ходить вовсе?
      Джулия опустила голову, нарисовала знак на скамейке — невидимый, но она-то знала, что теперь он там есть. 
      — Тань, — позвала, решившись. Таня внимательно посмотрела на нее. — Какая у тебя фамилия? Родительская, до замужества?
      — Ларина. 
      Она усмехнулась. Ларина. Ла-ри-на. 
      — Мне нужно время, — сказала Джулия. — И я прошу тебя дать мне его. Дать мне эти несколько дней, за которые я смогу принять решение: открыть перед тобой карты или исчезнуть из твоей жизни навсегда. 
      Таня подумала, покачала головой. 
      — Звучит почти как признание, верно? — усмехнулась она. 
      — Почти, — согласилась Джулия. — Я не хочу тебе лгать. Поэтому и прошу дать мне время.

***

      До самого дома они шли молча. Джулия старалась идти так, чтобы даже случайно не касаться друг друга, и Таня была благодарна ей за это. 
      Она чувствовала, что слишком многое произошло за этот день, и хотела обдумать все случившееся, вобрать в себя, разложить по полочкам и принять решение. Впрочем, какое тут могло быть решение? Ответить ей: «Нет, я не дам тебе время? Говори сейчас или уходи»? Но Таня не хотела, чтобы она уходила. Ответить: «Мне все равно, кто ты и зачем ты здесь»? Но это было бы ложью. 
      В темной квартире никого не оказалось, кроме кота, который с воплем кинулся Тане под ноги. Видимо, Юлика снова задержали на работе: в любом другом случае он предупредил бы, что задерживается. Лишь бы не забыл взять пропуск на хождение после семейного часа, а то он такой рассеянный…
      — Хочешь есть? — спросила Таня у переминающейся с ноги на ногу Джулии. — Я буду ждать мужа, но тебя могу покормить сейчас.
      Джулия покачала головой. 
      — Если только кофе. 
      Они прошли на кухню, и Таня принялась варить кофе: достала пачку порошка, турку, включила плиту на малый огонь. Присевшая на стул Джулия молча наблюдала за ней, и с каждой минутой это молчание начинало тяготить все больше. 
      А в ушах продолжали звенеть гитарные струны и звучал мужской красивый голос. 
      — Как думаешь, о чем он поет на самом деле? — спросила Таня, разлив кофе по чашкам и поставив одну перед Джулией. Она села напротив, положив локти на стол (свекровь убила бы, если бы увидела) и опершись подбородком о сложенные в замок пальцы. 
      — О свободе, — немедленно ответила Джулия. Сделала глоток кофе и удивленно посмотрела на Таню. — А ты отлично варишь кофе.
      — Но ведь Советский Союз — самая свободная страна в мире! — Таня отмахнулась от комплимента, ей хотелось поговорить о другом. — Неужели ему не хватает этой свободы?
      Джулия задумчиво потерла лоб, будто сомневаясь, отвечать или нет. И ответила: 
      — Смотря что называть свободой. Для одного свобода — это возможность говорить все, что ему вздумается, и делать все, что хочется. Для другого свобода — иметь право самому решать, как часто пользоваться мобильным и во сколько приходить домой вечером. 
      Таня вспыхнула, заволновалась. 
      — Что такое мобильный? 
      Возникшая пауза сказала ей больше, чем любое объяснение. Видимо, это был один из тех вопросов, на которые Джулия была отвечать не готова. Что ж, пусть так. 
      — Свобода без ограничений — анархия, разве нет? — спросила Таня. 
      — Да. Мама — анархия, папа — стакан портвейна, — напела Джулия, и вдруг оборвала себя на полуслове. — Тань, на самом деле вопрос всего лишь в степени свободы, правда? Для кого-то достаточно той свободы, которая у него есть. А кому-то нужно больше — только и всего. Речь не об ограничениях как таковых, а, скорее, о потребностях.
      Таня кивнула. Она и сама частенько думала об этом. О том, что общество, в котором каждому выдается одинаковый кусок, не может быть счастливым по определению: ведь каждому нужно просто разное. 
      Но, с другой стороны, если счастливо большинство — почему нет?
      Она не заметила, что произнесла это вслух, а Джулия услышала и отреагировала:
      — Потому что большинство не двигает общество вперед. Прогрессом правят исключения. 
      Ничего себе заявленьице. Получается, рабочий класс, единым духом строящий светлое будущее, на самом деле ничего не двигает? А двигают отщепенцы?
      — Я говорю именно о прогрессе, — уточнила Джулия. — Так же всегда было. Основная масса людей делает все, чтобы поддерживать текущий порядок. Но всегда находились те, кто шел поперек, создавая что-то новое. 
      Она встала из-за стола и, подняв руки, принялась изображать ими что-то странное. 
      — Первобытные люди веками умирали от лесных пожаров, — она показала пальцами что-то огромное, страшное. — Пока не нашлись те, кто сумел приручить огонь. Первого, кто это сделал, вероятно, сожгли свои же сородичи, но благодаря ему мы теперь пьем горячий кофе, а не березовый сок, верно? 
      Джулия говорила все быстрее и быстрее, голос ее становился при этом мягче и делался очень глубоким. 
      — А письменность? Древние инки, например, посылали сообщения при помощи узелков, навязанных на бечевку. — Она изобразила, как именно. — Потом появилась пиктография, иероглифы и — венец творения! — алфавит. И все это — меньшинство, так? Меньшинство, которому недостаточно было того, что они имели. Меньшинство, которое хотело большего. 
      Она махнула рукой и принялась ходить туда-сюда по кухне, Таня следила за ней завороженным взглядом. 
      — Что такое свобода на самом деле? Свобода — это иметь возможность развиваться, создавать новое, учить и учиться, и самому нести ответственность за собственные поступки. Почему кто-то диктует мне, какие книги читать? Я хочу сама выбирать нужную литературу, и ошибаться, и пробовать снова. Почему мне запрещают выходить из дома ночью? Кому помешает, если я отправлюсь в ночное приключение? Кто знает, возможно, именно ночью я увижу необычные рисунки на изломах Петропавловки и совершу великое открытие. 
      Таня больше не могла молчать. 
      — В том, о чем ты говоришь, полностью отсутствует порядок. Ты сама сказала у Наташи, что если дать людям возможность пользоваться уткой без ограничений — они будут спать с ней, есть с ней и жить с ней, так?
      — Так, — кивнула Джулия, остановившись на секунду, и снова принялась ходить. — Но, Ларина, черт побери, разве не в этом смысл нашей дурацкой жизни? Разве он не в том заключается, чтобы ошибаться и учиться на собственных ошибках?
      Это «Ларина», слетевшее с ее губ, как будто звоном отозвалось в Таниных ушах и опустилось ниже, к межреберью. Это было одновременно что-то новое и ужасно, просто ужасно знакомое. Как будто так и должно быть, как будто так и было всегда. 
      И захотелось немедленно схватить меч, или щит, или что там берут великие воители, и отправиться спасать мир, менять его, даря людям свободу, а себе — тот самый смысл. 
      И стало страшно. 
      — Он пел об этом, — напомнила Джулия. — Кто-то должен стать дверью, а кто-то — замком, а кто-то — ключом от замка. Дверей много, замков — тоже. А вот с ключами, Ларина, постоянно какие-то проблемы. Их слишком мало. И поди подбери нужный…
      Таня вскочила и подошла к ней. Остановила прикосновением пальцев к ладоням. Заглянула в лицо, задрав голову. 
      — Ты действительно так считаешь? — спросила тихо. — Ты правда считаешь, что в этом смысл? 
      — Да. 
      Это было не «да-возможно-и-даже-скорее-всего». И не «да-если-не-обращать-внимания-на». Это было просто «да» — твердое, уверенное «да», обдуманное годами, выстраданное на собственной шкуре, множество раз подвергнутое сомнению, но все же оставшееся тем же, изначальным «да». 
      — Знаешь, — сказала Таня, все еще рассматривая серьезное, отчасти даже суровое лицо Джулии. — Если бы ты была мужчиной — сегодня я влюбилась бы в тебя по уши. 
      Джулия не успела ответить: из коридора послышался звук открывающейся двери, и Таня бросилась встречать мужа, торопясь поделиться с ним тем новым, что открылось ей сегодня. 
      Юлий пришел усталый, но довольный. Бросил портфель на пол, поцеловал Таню в лоб, повесил на крючок пиджак и, вымыв руки, уселся за стол в ожидании ужина. 
      — Чем занимались? — спросил приткнувшуюся к подоконнику Джулию. — Надеюсь, не только домашними делами?
      Таня хлопотала у плиты и вслушивалась в их разговор, не встревая. Кольнуло на мгновение: «Расскажет ли Джулия о… концерте?» 
      — Гуляли по Петрограду, беседовали и заказали торт. 
      Она не сказала. Что ж, это означает, что в своих стремлениях к свободе она умеет уважать чужие решения. 
      — Гуляли? — усмехнулся Юлий. — Трудно представить более бессмысленное занятие. Это, наверное, Татьяна была инициатором? Она любит странные занятия. 
      Таня поежилась, раскладывая салфетки и приборы на столе. А Джулия ответила спокойно: 
      — Напротив, это я предложила. Гулять полезно для здоровья, а кроме того, прогулки по Петрограду добавляют много нового к пониманию истории нашей страны, поэтому бессмысленным это занятие я бы называть не стала. 
      Юлий поднял руки, шутливо сдаваясь:
      — Ладно-ладно. Я не стану спорить об этом с человеком умственного труда, — это «умственного» прозвучало слишком уничижительно, настолько уничижительно, что Таня кинула испуганный взгляд на Джулию: не обидится ли? Но нет, не обиделась: улыбнулась, села за стол, побарабанила пальцами по столешнице. 
      — Знаете, — сказала она спокойно. — Было время, когда во главе угла стояли именно те, кто работал головой, а не руками. И — как знать, возможно, такое время еще будет, верно? Так что я бы не торопилась с выводами. 
      Юлий сделал вид, будто не услышал ее: он был занят тем, что разливал по тарелкам суп из супницы, поставленной Таней на специальную подставку. А Таня, присевшая рядом с ним, вспомнила еще несколько строк из сегодняшней, все еще звучащей в ушах песни:

      Где-то есть люди, для которых есть день и есть ночь. 
      Где-то есть люди, у которых есть сын и есть дочь. 
      Где-то есть люди, для которых теорема верна. 
      Но кто-то станет стеной, а кто-то плечом, 
      Под которым дрогнет стена.

      Ей представилось вдруг, что хлебающий суп Юлий — из тех, для кого теорема и правда верна, из тех, кто стеной стоит на страже общества и не готов двигаться даже на несколько миллиметров. Странно, но Джулию она видела тем самым плечом. И боялась этого. 
      Что, если где-то и правда существует другой мир? Мир, в котором рабочие не кичатся своим статусом, мир, в котором музыканты и танцовщики — равноправные члены общества? Мир, где можно просто купить в кассе билет, и войти в зал, и увидеть на сцене «Лебединое озеро» или «Тоску»? Мир, где утка не пищит противно «Ваш лимит исчерпан», где в магазинах нет табличек «Приготовьте ваши карточки», а ночами действительно можно гулять без страха быть остановленной патрулем? 
      Она усмехнулась своим мыслям. Утопия. Так не бывает. Таких миров нет и быть не может. А если бы и были — уже бы давно задохнулись в анархии. 
      — Юлик, — сказала Таня вслух, когда муж съел суп и перешел ко второму. — Мы с Джулией весь вечер обсуждаем тему свободы. Как думаешь, что это для человека?
      Если он и удивился, то вида не подал. Положил вилку, вытер губы салфеткой. Улыбнулся и, перегнувшись через стол, ударил Таню по лицу. 
      О господи. Она совсем забыла о правиле «никаких серьезных разговоров за едой». Только светское общение, легкий юмор, ничего больше. Вот что значит — на один вечер почувствовать себя непокорной. Дура. Ну какая дура! 
      — Прости, — попросила она, потерев место удара ладонью. — Я виновата. 
      Юлик кивнул, по-прежнему улыбаясь, и продолжил есть. А Таня посмотрела на Джулию. 
      Боже мой, она выглядела так, словно едва сдерживается от того, чтобы схватить стул и разбить его о чью-то голову. Неужели так разозлилась из-за Таниной оплошности? Возможно, и так: ни в одном приличном доме серьезные вещи за едой не обсуждают, а Джулия явно вышла из приличной семьи. 
      — Извини, Джули, — попросила Таня, склонив голову. — Моя вина. 
      Ей показалось, или огонь в зеленых глазах разгорелся только ярче? Странно. Обычно после «моя вина» люди кивали и возвращались к своим занятиям, но не продолжали злиться. Может, в Москве жена, нарушающая правила, должна получать более суровое наказание? Странно. 
      Ужин заканчивали в тишине. Доев, Юлий поблагодарил Таню, поцеловал ее в лоб, улыбнулся Джулии и ушел в спальню с газетой в руках. Таня принялась убирать со стола. 
      Она чувствовала затылком пристальный взгляд Джулии, но боялась обернуться. Ей не хотелось снова видеть осуждение в этих глазах. Ведь выходка, которую она себе позволила, — это не конец света, правда? Она получила за нее по лицу, и об этом нужно немедленно забыть. 
      Домыв посуду и крепко отжав тряпку, Таня повернулась, чтобы вытереть стол, но Джулия вдруг шагнула к ней и остановила, положив руку на плечо. 
      — Больно? — спросила она, пальцами другой руки касаясь кожи ее щеки. 
      Таня открыла рот от изумления. Что? Что?!
      Твердые подушечки пальцев гладили ее щеку очень осторожно, едва касаясь. Словно забирая боль, словно пытаясь успокоить, утешить. Утешить?!
      — Джули, все в порядке, я…
      Она не договорила. Джулия смотрела на нее, и в глазах больше не было ярости, не было злости. Было что-то другое — что-то, чему Таня никак не могла подобрать названия. 
      Но она знала точно: ей не хотелось, чтобы это заканчивалось. Совсем не хотелось. 
      — Однажды, — услышала она тихое. — Однажды мы будем гулять по ночному Петербургу. Ты же никогда не видела, как разводят мосты, верно? Это очень красиво: как будто две громады, стремящиеся к разным берегам, отделяют части города друг от друга, разлучают их на несколько часов, а потом соединяют снова. И можно бесконечно стоять у воды со стаканом кофе в руках, греть пальцы и смотреть, как две горы расходятся, чтобы однажды сойтись вновь. 
      В том, что она говорила, была такая очаровательная глупость, такая фантазия, что Тане очень хотелось улыбнуться. Но она не смогла. Вместе с этим голосом в нее вдруг вползла уверенность — уверенность в том, что слова Джулии — не выдумка, и мосты правда разводят, и они действительно смогут однажды увидеть это, стоя у воды со стаканами (Только почему стаканами-то? Кто пьет кофе из стаканов?) кофе в руках.
      — Спасибо, — сказала она, делая шаг назад. 
      И знала, что благодарит не только за это прикосновение пальцев к щеке, не только за заботу, звучащую в голосе, не только за этот день, оказавшийся самым ярким за последние лет десять, но и за что-то еще. Что-то, чему пока сама не могла найти имени.