29
Покои Селесты совсем не изменились: широкая кровать с балдахином аккуратно была застелена, на туалетном столике царил порядок, а на прикроватной тумбе красовалась ваза с засушенными цветами. Ни родители, ни Анжелика не теряли надежды, что рано или поздно она вернется домой, что бы ни говорил Себастьян. Подумать только, он ведь уверял их, будто Селеста либо навсегда останется в руках Тристана, либо погибнет, когда они явятся по его душу.
Впрочем, в чем-то он оказался прав.
— Верить Арседену — себе дороже, пташка, в последний момент он все равно предпочтет тебя собственным интересам, — бросил Тристан как бы между прочим, встав у застекленных балконных дверей. — Ты даже не представляешь, как часто он проворачивал это в прошлом. Как бы глубоко ты не запала ему в сердце, Анна найдет способ на него повлиять.
— Стало быть, ты тоже так и не сумел ее простить, — ответила Селеста с улыбкой и присела на кровать. Плотная ткань платья скользила по шелковому покрывалу. — А я ведь даже не знаю, с чего все началось. Зато прекрасно понимаю, что поместье Ее Величество могла бы уничтожить много лет назад, но так ничего и не сделала. Не лишила тебя титула, не сравняла имение Альваресов с землей, из-за чего местные лорды годами терзались мыслью о том, кто все-таки станет герцогом.
Вместо этого она просто ждала тебя. Может быть, мечтала, что когда-нибудь ты выберешься на свободу или что господь снова вас свяжет, и тогда королева спасет тебя сама — вызволит из поместья и ты будешь должен ей по гроб жизни.
— Ты, пташка, слишком уж романтична. Душа Анны — потемки, и лучше бы мне никогда в них не соваться. Одному богу известно, сколько ей на самом деле лет и как давно она содержит свой маленький клуб любителей жить долго и счастливо: Арседен, вот, состоит в нем уже сотню лет. А вместе с ним еще несколько приближенных королевы.
Они развлекаются тем, что наблюдают за теми, кто предназначен им судьбой, с помощью зеркал, а потом соблазняют и заманивают в свои сети. Бедняги понятия не имеют, что вместо встречи с богатеньким лордом или самой королевой шагают на плаху. Человеческая жизнь стоит для нее ровно столько же, сколько для тебя — новые туфли или выходное платье, пташка. И едва ли когда-то она была в меня влюблена.
Я просто позарился на то, что она любила больше всего на свете. На ее драгоценную жизнь. Не помню, сколько мне было лет, когда мы познакомились, но и тогда она казалась мне до неприличия циничной и самодовольной. Ей нравилось задевать меня, таскать по пышным приемам и первым же делом оставлять меня в одиночестве, Анна обожала привлекать внимание герцогов и баронов, лишь бы мои глаза — глаза ее истинного — горели огнем ревности. А я всего лишь был ужасно жадным.
Тристан коротко усмехнулся, но взгляд его оставался сосредоточенным и серьезным, он смотрел куда-то вдаль, будто выискивал кого-то на заснеженных улицах Бримстоуна за окном. Покачивался с пятки на носок и глубоко, размеренно дышал.
Сколь же многого Селеста не знала о его жизни — такой длинной, что не хватит и пары книг, чтобы записать все, что с ним приключилось, — и как мало он успел ей рассказать. Неужели в те годы в его сердце не было места любви? Хотя бы толике тех чувств, которые бушевали в нем сейчас?
— Почему нет, пташка? — хмыкнул он в ответ на ее мысли. — Я любил себя ничуть не меньше, чем Анна. К несчастью, в один прекрасный день бароном, каких она любила приводить на балы, оказался мой старый друг Арседен. Сколько вокруг него было слухов — новым фаворитом королевы стал сын простолюдинки, вчерашний бастард, которому даровали титул. Да его в те годы терпеть в обществе не могли, не представляю, что Анна в нем нашла. Наверное, просто хотела мне насолить.
Среди напыщенных молодых лордов Арседен — тогда еще безродный мальчишка, — был единственным, кто не заглядывал мне в рот. Кто не вел себя как дурной ребенок. Так мне казалось.
На несколько мгновений Тристан умолк, отвернулся от окна и зашагал из одного конца комнаты в другой, будто не мог найти себе места. На душе у него было неспокойно, брови нахмурены, а губы стали похожи на тонкую бледную линию на лице.
— Но он так радовался подаренному титулу, не иначе как на седьмом небе от счастья оказался. И если бы не его желание выслужиться перед королевой, мы с тобой, пташка, сейчас бы не болтали. Ходили слухи, что это я подмешал Анне яд, из-за чего она якобы скончалась спустя полторы недели после того злополучного бала. И хотя яд и вправду был, как я уже говорил, лошадиная его доза досталась мне — спасибо драгоценному Арседену и его ловким рукам.
Не будь я так ослаблен в тот вечер, у Анны никогда не вышло бы запереть меня ни в поместье, ни уж тем более в зеркалах. Я мог бы дать ей отпор или хотя бы смягчить удар, а вместо этого остался один на один с самим собой. И это оказалось куда хуже, чем я себе представлял.
Ты знаешь, как мне нравились зеркала, пташка?
Селеста медленно покачала головой, пальцами крепче сжимая ткань изрядно потрепанного в поместье платья. Господь, вспомни она о приличиях хоть на мгновение, давно уже переоделась бы. Где это видано, чтобы леди представала перед возлюбленным в таком неприглядном виде? Матушка бы обязательно отчитала ее, сразу вслед за отцом — тот уже сейчас, должно быть, сгорал со стыда при мысли, что его дочь осталась наедине с герцогом Альваресом.
И кто знает, не сунется ли отец проверить, соблюдает ли она приличия.
— Я обожал зеркала, пташка. В поместье нет ни единой комнаты без зеркал — какие-то из них висят вместо портретов в коридоре, какие-то сделаны на заказ и идеально вписываются в интерьер, а о зеркальной зале и говорить нечего. Стоит ли упоминать, что за прошедший век я возненавидел их так сильно, как только мог?
Сколько раз ты думала о том, как неприятен мне Арседен, но, поверь мне, моя нелюбовь к нему и рядом не стоит к ненависти к собственному отражению. Ты даже не представляешь, чего мне стоило бродить мимо зеркал те четыре месяца, что мы провели вместе.
За окном завывал ветер, крупные снежные хлопья падали на балкон и липли на оконное стекло. Казалось, небеса вторили настроению Тристана, когда тот умолк и облокотился руками на дубовый туалетный столик. Селеста поднялась с кровати и неуверенно, осторожно подошла к нему поближе. Положила хрупкую ладонь ему на плечо и прикрыла глаза.
Иногда им были ни к чему слова, стоило сосредоточиться — и чувства возлюбленного как на ладони. От неприятного, пробирающего до глубины души страха до жалости и разочарования. Тристан столько лет провел в одиночестве, наедине с тем, кого когда-то любил сильнее остальных — с самим собой, и удивительно, как он себя не возненавидел.
Но ему очень хотелось бы, и Селеста это понимала.
— Ты больше туда не вернешься, — сказала она тихо и прижалась к нему со спины, обняла поперек торса и уткнулась носом в мягкую ткань рубашки между лопатками. — Теперь ты свободен, Тристан, и все, что тебя мучило, осталось в прошлом.
— Не может быть, чтобы ты выбросила из головы все, что рассказали тебе обо мне Анна и ее цепной пес. — Он усмехнулся и накрыл ее ладони своими, но так и не обернулся. — И ты, пташка, до зубового скрежета верная господу, могла бы презирать меня уже за то, что я умею творить чудеса ничуть не хуже него. Раньше за это предавали огню.
— Ты вечно твердишь о том, каким ужасным человеком был в прошлом, но на моей памяти ты не сделал ничего плохого, Тристан. Ты заботился обо мне в поместье, хотя мог сотворить что угодно — свести с ума, убить или просто... обесчестить. — Селеста замолчала на мгновение, прочистила горло и продолжила все тем же серьезным тоном: — Но ты просто был рядом, пока Ее Величество не явилась поглумиться над тобой. И что же самое страшное ты сделал? Сотворил для меня полог в спальне?
Она глухо рассмеялась, но смех этот быстро затих. Как бы там ни было, в одном Тристан прав — Господь не даровал магию своим детям, и если возлюбленный до сих пор в силах превратить поместье из заброшенного дома в настоящий дворец или сотворить еду из ничего, то и к его чудесам приложил руку Дьявол. Но думать об этом совсем не хотелось.
На памяти Селесты Тристан никогда не творил зла.
— Когда-то этого было достаточно, чтобы прослыть приспешником дьявола.
— Тогда пусть господь сейчас же тебя покарает.
Но ничего не произошло: не ударила с небес молния, не налетел на город рой саранчи, свежая вода в кувшине у кровати не превратилась в кровь. И если Господь не желал наказать Тристана за его магию, то с чего бы это делать Селесте? Она желала лишь одного — спасти его душу, как наверняка уготовано ей небесами. Быть рядом и наслаждаться взглядом его темных глаз, наслаждаться густым ароматом амбры и любоваться изящными чертами его лица.
Любить его.
Пусть Тристан будет хоть четырежды магом, хоть сыном самого Дьявола — Господь сам направил ее к нему.
— Что ж, раз уж даже господь не желает меня наказать, то тут ничего не поделаешь, — ухмыльнулся Тристан, повернувшись к Селесте лицом и склонившись к ней чуть ниже. — Придется смириться.
И поцелуи его достойны самих небес. Короткие и мягкие прикосновения губ, непозволительно тесные объятия и горячее дыхание. В них хотелось раствориться без остатка, и Селеста с удовольствием потянулась к нему навстречу и приоткрыла рот. Запустила пальцы в густые волосы Тристана и прижалась к нему всем телом.
На мгновение желание забыть обо всем и отдаться на волю чувств перевесило все остальное, но лишь на мгновение. Едва в легких закончился воздух, а губы приятно заныли от поцелуев, Селеста вспомнила, что время играет против них.
Совсем скоро королева выдвинется к поместью, а к ним в имение нагрянет королевская гвардия. Если, конечно, Селеста не ошиблась, и Себастьян действительно явится, как и обещал.
Не говоря уже об отце. Его тяжелые шаги уже раздавались в коридоре.
— Нет, не сейчас, — пробормотала она между поцелуями и отстранилась на пару дюймов. Поправила перекошенный ворот платья и отвела взгляд.
Щеки у нее горели, а глаза наверняка блестели ничуть не хуже, чем в свое время в библиотеке — в тот самый раз, когда у нее с трудом получилось остановить Тристана. Ох, господь, будь у них хоть немного времени в запасе...
— Слышала бы ты со стороны, какой беспорядок у тебя в голове, — весело хмыкнул он ей на ухо и нагло, совершенно непристойно прихватил мочку зубами. Селеста коротко вздрогнула. — Я даже не могу сказать, кого ты боишься сильнее — Анну, отца или меня, пташка. Думаешь, я забудусь и не сумею остановиться?
— Нет. — Она вновь выпуталась из его объятий и отступила поближе к дверям. Сердце стучало в груди подобно набату, и успокоить его оказалось даже сложнее, чем вовремя вспомнить о манерах. — Ты никогда не забываешься, Тристан. Но сейчас...
Шаги стали громче, и Селеста поспешно бросилась к балкону и приоткрыла двери — через балкон можно запросто попасть в соседнюю комнату для гостей, и пусть уж лучше Тристан выйдет из ее покоев именно через балкон. Отца удар хватит, если он пересечется с ее возлюбленным в коридоре.
— Сейчас тебе лучше отправиться к себе, — сдавленно прошептала она.
— Я мог бы поставить лорда Хагнифорда на место, пташка, — улыбнулся Тристан, прежде чем в пару коротких движений смахнуть с ее плеч плотный сюртук и накинуть его на плечи. — Но, так и быть, сегодня мы сыграем по твоим правилам.
В замке повернулся ключ, и стало ясно — еще мгновение, и отец будет здесь. Селеста нетерпеливо толкнула Тристана на балкон.
— Быстрее, прошу тебя!
Возлюбленный лишь ухмыльнулся напоследок.
— Я надеюсь, Селеста, ты отослала лорда Альвареса в комнату для гостей, — строго сказал отец, заглянув в ее покои, едва за Тристаном закрылась балконная дверь. Он осмотрелся, прищурив покрасневшие от усталости глаза, и с облегчением выдохнул. — Рад, что ты еще помнишь, как важна для молодой леди честь.
— Вы слишком категоричны, отец, — покачала головой Селеста. Сердце предательски часто билось в груди. — И даже не представляете себе, что творится на самом деле.
Они с матушкой попросту сошли бы с ума, расскажи дочь, что на самом деле Тристан вовсе не потомок герцога Альвареса, что он провел в старом поместье добрую сотню лет и едва ли вписывается в те рамки, какие день за днем навязывало молодым леди общество. Отцу, однако же, хватило пары слов и опустевшей спальни с единственной горящей на туалетном столике свечой.
— Вот утром и узнаем. Теперь отдыхай, Селеста. И не думай, будто я не сдержу слово — о нашем госте как следует позаботятся, до утра он в полной безопасности. А там все будет зависеть от капитана Арседена. Уж он точно побольше нашего знает.
Дверь за ним закрылась с легким хлопком, а Селеста шумно выдохнула через рот. Расстегнула мелкие пуговицы на потрепанном и пыльном платье, безжалостно скинула его на пол и осталась лишь в шелковой нижней сорочке и слабо затянутом корсете. Стоило бы переодеться в ночную рубашку, привести себя в порядок, но она так устала, но что сил не осталось даже на то, чтобы распустить прическу.
Селеста попросту повалилась на кровать и всмотрелась в мелкое кружево балдахина. В полумраке комнаты оно отбрасывало на стены причудливые тени, создавало витиеватые узоры и казалось, будто и скромное убранство имения Хагнифордов ни в чем не уступает шикарным интерьерам поместья Альварес. Господь, страшно и подумать, что на самом деле все это было лишь иллюзией.
Чудом, если уж на то пошло.
О чем еще страшно было думать, так это о скопившемся в нижней части живота возбуждении. Тристан вышел из комнаты всего-то несколько мгновений назад, Селеста сама его выпроводила, но на губах все еще ощущался жар его поцелуев, а в груди трепетало сердце. Быть может, уже завтра они погибнут и никогда больше не сумеют прикоснуться друг к другу. Или же Себастьян так и не явится, и отец выставит Тристана из дома.
Возможно, им придется сбежать.
Боже милостивый, да случиться может что угодно. А она так просто отказалась от его горячих прикосновений, от страстных слов и частых поцелуев. Какая уж теперь разница, помолвлены они или нет? Выдаст ли отец ее замуж? Господь давно распорядился судьбой Селесты, и у нее не было права пойти иным путем. И если...
Почувствовав, как к щекам прилил жар, Селеста уселась на кровати и спешно расстегнула крючки на корсете. Нечего об этом и думать. Тристан ушел и наверняка уже готовился ко сну, после такого-то сумасшедшего дня. Увидятся они лишь утром, а там не будет ни времени, ни сил думать о любви и ласке. Корсет свалился поверх грудой лежащего на полу платья, потухла единственная в комнате свеча, и Селеста с головой накрылась одеялом.
Сон избавит ее от постыдных желаний. Исцелит, как мог бы исцелить от простуды, и к утру от них не останется и следа.
Но стоило прикрыть глаза, как на обратной стороне век как наяву всплыл образ Тристана: он нахально улыбался Селесте и поправлял свободную, старомодную рубашку. Брошь с рубином сверкала в отблесках пламени, а бледная кожа светилась изнутри. Но хуже всего, конечно, были его глаза — два темных омута, провалиться куда проще простого. И она была бы не против утонуть в них этой ночью, хоть раз проявить смелость и пойти на поводу у собственных желаний.
Ах, до чего же часто Селеста себе отказывала! Она прикусила губу в попытках отогнать наваждение прочь, но стало только хуже.
Ворочаясь в постели, не находя себе места, она не услышала скрипа балконной двери, почувствовала лишь дуновение холодного ветра, а следом за ним — как опустилось на кровать что-то тяжелое. Господь, только этого не хватало. Перепугавшись, что отец вернулся в покои спросить что-то еще или проверить, послушалась ли его дочь, Селеста откинула одеяло и застыла на пару долгих мгновений.
Вот они — настоящие глаза Тристана, едва различимые в темноте. Почти черные, чарующие и такие чистые, словно Господь и впрямь когда-то благословил его своим прикосновением. Даровал не только возможность творить чудеса, но и неземную красоту. Ее жертвой и пала когда-то королева, а теперь Селеста пошла по ее стопам. Замерла перед возлюбленным, как лань перед волком, и натянула одеяло чуть повыше.
Не хватало еще, чтобы он увидел ее в одной только нижней сорочке.
— От твоих желаний, пташка, не скрыться даже в соседней комнате, — усмехнулся Тристан вполголоса и ласково убрал прядь ее волос за ухо. Придвинулся чуть ближе и едва не обжег дыханием ее губы. — Но лорд Хагнифорд уже пожелал спокойной ночи нам обоим, не думаю, что он хватится меня до рассвета.
— Даже не думай, что я позволю тебе остаться в моих покоях, — упрямо покачала головой Селеста, но голос ее предательски дрожал. — И уж тем более в моей постели!
— Тише, пташка, иначе кто-нибудь обязательно нас услышит. А леди не может себе этого позволить, правда?
— Я не!..
Договорить ей было не суждено. Тристан утянул Селесту в медленный, тягучий поцелуй и прижал ее к себе крепче. Скользнул ладонью по обнаженной спине, по талии, по бедрам под тонкой шелковой тканью, даже не постеснялся. Господь, неужели у него ни стыда ни совести? Но совесть самой Селесты тоже услужливо отступила в сторону, стоило Тристану коснуться губами шеи, прихватить кожу зубами и оставить на ней едва заметный красноватый след.
Он ласкал Селесту нежно, но с ощутимой страстью, и все его чувства были у нее как на ладони — желание и нетерпение, возбуждение и голод. Ох, господь, не стоило пытаться проникнуть в его мысли — теперь Селеста едва держалась в сознании, тонула не только в своих, но и в его ощущениях. Правду говорили, настоящая любовь может свести людей с ума, оттого их так редко благословили связью.
Но они с Тристаном связаны навеки. И оттого раствориться в его объятиях хотелось еще сильнее. Уже спустя мгновение Селеста сама потянулась к нему, крепко обняла за шею и поцеловала пусть неумело, но откровенно и с явным желанием. Никогда она не оставалась наедине с мужчиной, никогда и не думала, что однажды под покровом ночи к ней в покои прокрадется не кто-нибудь, а сам герцог Бримстоунский, но ей не хотелось ударить в грязь лицом.
— Ты всегда так торопишься, пташка, — прошептал Тристан ей на ухо и чуть отстранился. Усадил Селесту на край кровати и опустился перед ней на колени, отчего она коротко вздрогнула. — А как же удовольствие? Поверь мне, в любви нет ничего страшного, если сделать все правильно.
— Что ты делаешь? — пробормотала она бессвязно, пытаясь стыдливо свести колени.
— Хочу научить тебя получать удовольствие. Расслабься, пташка, и выбрось из головы все те глупости, что наплели тебе напыщенные леди в дурацких платьях.
О чем, а о других Селеста думала в последнюю очередь. Всякие мысли и вовсе вылетели из головы, когда Тристан с осторожностью развел ее колени в стороны и коснулся губами внутренней стороны бедра, покрыл поцелуями бархатистую кожу. Селеста задрожала с головы до пят и судорожно стиснула пальцами его длинные волосы, не зная, чего хочет больше — потянуть за них и оттолкнуть Тристана в сторону, или же зарыться в них поглубже и насладиться удивительными ощущениями.
Кожа горела в тех местах, где касался ее Тристан, и стоило ему задрать юбку нижней сорочки повыше, провести пальцами по низу живота Селесты, как она судорожно выдохнула и тут же прикусила губу. Нет, не мог же он...
Но он — герцог, проживший на этом свете уже два века, и мог позволить себе что угодно. Прикусить чувствительную кожу у самого ее естества и поцеловать ее вновь, бесстыдно приспустить нижнее белье Селесты и коснуться ее языком — так откровенно, как не касался никто и никогда.
Господь, она и представить себе не могла, что так бывает. Дрожа, как осиновый лист на ветру, Селеста запрокинула голову и едва слышно заскулила. А когда Тристан крепко сжал ее бедра ладонями, пропустила шумный стон и прикрыла рот ладонью.
Она качалась на волнах удовольствия и едва ли соображала, где находится и почему. Тело будто перестало ей подчиняться, превратилось в раскаленный сгусток чистого желания. Иначе как объяснить, что оно отзывалось на каждое короткое прикосновение Тристана? На то, как проникал в нее его язык, как он оставлял у нее между ног постыдные поцелуи, как царапал нежную кожу бедер короткими ногтями.
— Боже, хватит, я... — прошептала она сбивчиво и откинулась на кровать, закрыв лицо ладонями.
С губ вновь сорвался короткий стон.
Казалось, еще мгновение, и все внутри взорвется, подобно фейерверку. Селеста замерла и попыталась свести бедра, но ничего не случилось. Вдруг прислушавшись к ней, Тристан отстранился, поднялся на ноги и опустился рядом с ней на кровать. Навис над Селестой и улыбнулся на удивление довольно. Так, словно в жизни не делал ничего прекраснее. Боже, до чего стыдно! Она была уверена, что ее лицо сейчас напоминает переспелый помидор — настолько оно, должно быть, красное.
— Больше не выдержишь? О, я знаю, пташка, — ухмыльнулся Тристан, когда провел ладонью по ее животу и ниже.
Хватит, боже! Но он не остановился: коснулся ее пальцами, дразня, и вдруг проник внутрь — с теми же нежностью и осторожностью, но Селеста все равно вздрогнула и замерла в страхе. Никогда ей не простят такого бесстыдства. Но до чего же это приятно, как хотелось выгнуться дугой и качнуться навстречу его пальцам. Так хотелось, что Селеста и сама не заметила, как именно так и поступила.
Из груди вырвался томный стон. Господь, отец обязательно узнает. Услышит или почувствует, и тогда...
— Выброси эту ерунду из головы, — шепнул Тристан, обжигая ухо горячим дыханием. — Сейчас ты должна думать только обо мне, пташка. И у тебя отлично получалось.
— Так нельзя, — ответила она словно в забытье. — Ты не можешь...
— Ты даже не представляешь, на что я способен. Прошу тебя, расслабься. — Он навалился на нее всем телом и проник пальцами глубже. Селеста податливо застонала. — Вот и молодец. Ты прекрасна, пташка, так что дай мне насладиться тобой хотя бы сегодня. Кто знает, что случится с нами завтра.
Однако последних слов Тристана она уже не услышала. Селеста растворилась в его чувственных прикосновениях, поймала губами его горячее дыхание и нетерпеливо, словно боялась, что в любой момент все закончится, поцеловала. С опаской ослабила ворот его рубашки, дрожащими пальцами расстегнула мелкие пуговицы и потянула ткань в сторону — рубашка соскользнула с широких плеч, и Селеста всем телом прижалась к Тристану.
Как жаль, что он не стянул с нее сорочку целиком. Больше всего на свете ей хотелось почувствовать его кожей, ощутить на себе тепло и принять, что они и впрямь одно целое. От того, чтобы слиться в крепких объятиях любви их отделяли всего несколько мгновений. И как бы ни было страшно, как бы ни дрожала Селеста, возбуждение и накрывающие тело волны удовольствия оказались сильнее страха.
— Прошу тебя, — едва не хныкала она, когда терпеть стало попросту невыносимо.
Низ живота свело от возбуждения, а перед глазами уже добрых несколько мгновений виднелась мутная пелена. Черты лица Тристана, и так слабо различимые в темноте, окончательно смазались.
И он послушался. Улыбнулся и оставил короткий поцелуй в уголке ее губ, пока расстегивал брюки, а затем поцеловал ее куда крепче — и стон Селесты утонул в поцелуе, так и не вырвавшись наружу. Короткая волна боли пронзила тело насквозь, но быстро затихла. Тристан целовал слишком часто, касался ее слишком ласково и двигался слишком медленно, чтобы она успела подумать о боли.
Крепко обнимая его руками и ногами, задыхаясь от близости, она едва ли соображала, где находится и что творит. Царапала ногтями по обнаженной спине, раз за разом на выдохе произносила его имя и зарывалась носом в длинные каштановые волосы. Удивительно, но сейчас Тристан пах немного иначе: все теми же амброй и мускусом, но намного ярче. И глаза его, полуприкрытые от удовольствия, горели чудесным огнем.
Хотелось смотреть в них вечность, вот так вот слившись в единое целое, как и предназначалось им судьбой. И пусть хоть весь мир после этого считает Селесту порочной и бесстыдной леди. Пусть бросают в нее камни, пусть перешептываются за спиной. Ни на что она не променяет эти мгновения близости, никому не отдаст свои сокровенные желания.
Никому не отдаст Тристана, пусть даже самой королеве.
— Ты прекрасна, — повторил он хрипло. Он сбился с ритма и толкался в нее все чаще. — Просто идеальна, пташка.
Так Тристан и замер спустя несколько мгновений. Крепко прижал Селесту к себе и утянул поближе к подушкам, накрыл одеялом, шумно дыша ей на ухо. Низ живота ныл уже не от возбуждения, а от легкой боли, но она чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете. Улыбалась и никак не могла угомонить разбушевавшееся сердце — казалось, оно вот-вот выскочит навстречу Тристану.
И Селеста прекрасно знала, что его собственное сердце сейчас билось так же часто.
— А ты удивительный, Тристан, — сказала она хрипло, уткнувшись носом в его широкую грудь. — И совсем не думаешь, что с нами будет.
— Никто не узнает о нашей маленькой шалости, пташка. А если и узнает, я как-нибудь с этим справлюсь.
— В приличном обществе принято делать девушке предложение, если уж дошло до... — Селеста умолкла, так и не договорив.
Стыдно, до чего же ей на самом деле было стыдно, и станет лишь хуже, когда спадет морок наваждения.
— Неприличным считаешь меня только ты, пташка. Так что как знать, — усмехнулся Тристан и крепче стиснул ее в объятиях. — А сейчас засыпай, будь добра. У нас есть еще пара часов до рассвета.
В голове не укладывалось, как все это случилось, но сил размышлять у Селесты не осталось. И без того уставшая, она легко провалилась в сон, пригревшись на груди Тристана. Его шумное, но размеренное дыхание убаюкивало. До расствета оставалась всего пара часов, но Селеста мечтала, чтобы за это время ей приснилось нечто удивительное.
Нечто особенное. И пусть господь позволит ей задержаться во сне чуть дольше, лишь бы только не возвращаться к суровой реальности: той самой, где мстительная королева Анна угрожала ее возлюбленному. Где они и впрямь могли погибнуть, если оступятся.
***
Проснулась Селеста от приглушенного шума вдалеке. От горячих объятий Тристана осталось лишь воспоминание — наяву чувствовались только тяжесть одеяла и тепло льняного белья. Она подскочила на кровати в страхе, что возлюбленного уже и след простыл, но он был тут как тут — стоял у туалетного столика, мрачно глядя на двери.
С первого этажа доносились голоса слуг, слышался грохот и пронзительный звон дверного колокольчика. Тристан, криво ухмыльнувшись Селесте, скрестил руки на груди.
— А вот и твой дорогой Сильвестр, — фыркнул он холодно. — Явился, как и обещал. И на твоем месте, пташка, я бы изо всех сил молился господу, чтобы он не арестовал тебя и не бросил в столичную тюрьму по приказу королевы, едва вы встретитесь.
— Ох, господь, да прекрати же. Себастьян пока не сделал ничего плохого! — возмутилась Селеста, поднявшись с кровати, и уже спустя мгновение прикрыла рот ладонью. — Боже, прошу прощения. Я вовсе не это имела в виду.
— В самом деле? — Тристан вскинул брови, обвел ее взглядом — от растрепанных волос до смятой сорочки. — Ты наверняка захочешь привести себя в порядок, прежде чем спуститься. Лорд Хагнифорд сойдет с ума, если его дочь явится на встречу с капитаном королевской гвардии в нижней сорочке.
— Он сойдет с ума уже из-за того, что ты провел в моей комнате всю ночь. Неужели тебя сейчас волнуют такие мелочи?
— Меня? Ни в коем случае, пташка. Я мог бы любоваться тобой и без сорочки вовсе.
Боже, он же откровенно смеялся над ней. Над желаниями тела, причудливо смешавшимися в голове со страхом перед отцом, королевой и ее намерением уничтожить Тристана. Над раскрасневшимся лицом и сбившимся дыханием и даже над проступившим за ухом бледно-красным следом от поцелуя.
— Но в твой век нужно помнить о приличиях. Разве не эта мысль бьется у тебя в голове наравне со страхом за меня? — Тристан уже пару минут стоял в дверях, но все не сводил с нее взгляда. Теплого. Яркого. Влюбленного. — И мне бы до ужаса хотелось выбить всю эту ерунду из твоей прелестной головы. Но не сегодня.
Спускайся, как только сможешь, пташка. Посмотрим, сумею ли я поверить в Арседена так же, как делаешь это ты. Если же нет... Что ж, я думаю, ты найдешь меня и в этот раз.
Глубоко внутри него клокотала злость, но Селеста не чувствовала в Тристане страха — только уверенность в себе и решимость, какой мог бы позавидовать и ангел. Он и впрямь намерен был встретиться со всеми своими демонами. Быть может, сегодня он наконец-то отпустит вековую ненависть и сбросит те оковы, что еще сдерживали его.
И все это благодаря ей. Селеста улыбнулась себе под нос и кинулась к высокому платяному шкафу. Перебирала плотные темные платья, выискивая хоть одно без корсета — сейчас было вовсе не с руки звать Анжелику и тратить на переодевание добрых полчаса времени.
Кто знает, как много времени оставалось у Себастьяна.
Кто знает, действительно ли он ее не обманул. Но Селеста отогнала эту мысль в сторону. Достала темно-зеленое платье с высоким воротником и поспешно надела вместо пусть шикарного, но потрепанного выходного платья из поместья Альварес. Того самого поместья, какое создал для нее Тристан.
Господь, нужно поскорее спуститься вниз. Последние пуговицы она застегивала прямо на ходу.