Ведьмочка

Клим стоял на улице, прислонившись к мотоциклу, с опущенной головой. Он знал, что она придёт не потому, что был уверен в ней. А потому, что верил. Просто... верил.
Селеста шла медленно, будто каждый шаг через стекло.

- Привет, - сказала она, подходя. Голос сорвался.

Он поднял взгляд. В его глазах не было гнева. Ни ревности, ни боли только ожидание. И страх. Негромкий, человеческий страх потерять кого-то, кого ты не держишь силой.

- Ты жива, - сказал он наконец.

Она кивнула.

- Я...Я не знаю, что мне сказать, Клим. Всё, что скажу будет или ложью, или оправданием. А я не хочу ни того, ни другого. Я была у него. - Она смотрела прямо. - И это не была ошибка. Я хотела. Я сделала это сознательно. Мне казалось, я справляюсь но я проиграла себе. Не Ярославу. Себе.

Он склонил голову, вдохнул медленно. И не сказал ни слова.

- Я не знаю, кого я люблю. Я не знаю, кем хочу быть. Только знаю, что ты единственный, рядом с кем я чувствую, что мне не нужно быть кем-то особенным. Только собой.

Слёзы подступили, но она не отступила.

- Прости. Не за то, что я сделала. А за то, что не могла сказать раньше. Я просто боялась, что потеряю тебя. Но, может, уже и потеряла.

Он приблизился. Молча. Пальцы его коснулись её щеки, и она сжалась как от удара. Но удара не было. Он только смахнул слезу.

- Селеста, - сказал он тихо. - Я не святой. Я тоже ревную. И злюсь. Но я с самого начала знал, с кем рядом. И если ты упадёшь я подниму. Если уйдёшь подожду. Только не ври. Себе, мне, ему никому.
- Мне так страшно... - прошептала она. - Всё рушится. Я не знаю, что будет дальше. Кого выберу. Кого предам.
- Не надо сейчас выбирать, Просто дыши. Я рядом. Просто тот, кто не бросит.

Он обнял её. Медленно. Без претензий.
И в этом объятии Селеста впервые позволила себе быть не ведьмой, не женщиной, не любовницей просто человеком. Ранимым. Живым.
В его руках мир перестал быть чёрно-белым. И, может, впервые она почувствовала, что даже среди хаоса можно найти тихое "я с тобой", и этого хватит, чтобы выжить.

Ярослав сидел на балконе с бокалом, глядя на туманный город. Его тени стелились по крышам, будто он смотрел не на улицы, а на развернутую карту. Как генерал. Как бог.
Он чувствовал её. Даже не физически по магическому узлу, которым связал их в ту ночь. Кровь на губах, её дыхание вино, и те слова, что вырвались, когда она думала, что никто не слышит: «Я не могу без тебя...»
Он усмехнулся, криво, с наслаждением.

- Не можешь. Вот и хорошо.

Черное венчание, проведенное без алтаря, но с согласием её тела и боли, слило их сильнее любых брачных уз. Он не спросил её. Он просто взял в этом и была суть их союза. Потому что она шла к нему не за лаской. А за силой. И он дал ей силу. На свою цену. Он провёл рукой по груди место, где ожог остался после обряда. Руна власти, выгравированная на коже. Он вложил в неё свою сущность, свой эгрегор, своё Имя.
Селеста теперь принадлежала ему. Пусть даже она сама этого ещё не поняла.

- Украина, - прошептал он, выдыхая дым сигареты. - Такая гордая. Такая упрямая. Такая... вкусная.

Он говорил не только о ней.
Он говорил о всей земле, что не покорялась столетиями, но всегда возвращалась в цепи.

- Москва всегда держала Киев на коротком поводке. Сначала обещаниями, потом кровью, потом страхом.

Он знал, как это работает. Сначала ты даёшь независимость чтобы потом вырвать её из рук. И он сделал то же самое с Селестой. Сначала дал ей выбрать.
Потом забрал у неё выбор.
Любовь? Нет. Это было не про любовь. Это было про власть. Про то, что женщина, которая плюёт тебе в лицо в итоге всё равно приползает в твою постель, в твой эгрегор, в твою тень. И это священное. Это больше любого хэппи энда.

Он не был дураком. Знал, что она сейчас с Климом. Пусть. Пусть выльет слёзы на чужие руки. Пусть расскажет, как устала, как запуталась. Но он в ней. Он в её крови. В её внутреннем храме.
И никто не вычистит его из её души.
Ярослав поднялся, посмотрел на ночное небо.

- Ты будешь моей, - сказал он в пустоту. - Или умрешь. Но даже в смерти — будешь моя.

Он обернулся. В его глазах не было безумия.
Только уверенность. Хищная. Историческая. Имперская. Он вошёл в комнату, где ещё витал её запах. Не духи. Не шампунь. Что-то первобытное, что цепляло его изнутри, как зов крови.
Её рубашка всё ещё лежала на спинке кресла. Он провёл пальцами по ткани, и по телу прошёл ток. Он чувствовал её будто в себе. Будто она теперь не женщина а орган внутри него, живая, пульсирующая, болеющая.

- Моя, - прошептал он.

Ярослав встал у зеркала и, не мигая, смотрел в своё отражение. Оно было другим. Чужим. Чёрные глаза, впалые щёки, вены под кожей — будто он не человек, а сосуд. И он знал, кем стал.
Не просто мужчина, не просто любовник.
Он стал её господином. Эгрегором. Пастырем.

- Я дал тебе имя. Я дал тебе суть, - прошептал он. - Без меня ты пепел.

Он вспоминал, как вино стекало по её губам, как она дрожала под ним и говорила: «Я тебя ненавижу». Но он слышал другое. Он слышал: «Я принадлежу тебе».

А потом он провёл обряд. Внутри неё. В самый кульминационный момент, когда разум выключен, а душа нараспашку. Он начертал на её теле невидимые символы, соединив их астрально, вложив имя, силу, власть. Это и было чёрное венчание тело в тело, тень в тень, воля в волю.
И Селеста даже не поняла.
Не поняла, что отдала ему себя.
Не как женщину а как душу.
Он знал: пройдёт время и она начнёт меняться. Её сны станут другими. Её желания исказятся. Её воля станет хрупкой, как тонкий лёд. Она начнёт тянуться к нему даже тогда, когда будет его ненавидеть.
Это и есть идеальное подчинение.
Он налил себе ещё вина. Тёмного, как кровь. Поднёс бокал к губам, глядя в ночь.

- Я тебя окрестил. Не водой. Не огнём.
Собой. И теперь ты часть меня. Киев, что всегда сопротивлялся, снова на цепи.
И ты будешь ползать. И будешь молить. И будешь моим. Пока не умрёшь.
А если умрёшь переродишься снова. Моей. Всегда. Он улыбнулся. Его улыбка была холодной, как сталинская статуя.
Потому что любовь для таких, как он, не чувство. А форма правления.