Глава 6.
В сигаретном дыму
Таял твой силуэт
А я молча сидел
И смотрел тебе в след
Ни единой слезы
Лишь усталость в глазах
Ты меня не простишь
И нет смысла в словах
Время - зыбкий песок
Мысли плавят виски
Я судьбу променял
На любовь без любви.
***
— Я просто выдохлась, — Вика резко прикрыла глаза ладонью, будто от внезапной вспышки, хотя жгло лишь неумолимое июльское солнце, пробивавшееся сквозь густую каштановую крону золотистыми лучами-кинжалами. Пятнистая тень дрожала на раскаленном асфальте тротуара по улице Горького, а жара, густая и липкая, словно патока, обволакивала кожу, затрудняя каждый вдох. Казалось, сам воздух плавился, наполненный запахом асфальта, выхлопных газов «Жигулей» и далекого дыма мангалов. — Он… будто призрак. Рядом, но за стеклянной стеной. И ты права, черт возьми, — она ткнула пальцем в сторону Оли, задевая влажную от пота ткань ее блузки, — с тобой я вижусь чаще, чем с ним. За последний месяц — точно.
Вике вдруг захотелось выговориться до хрипоты, выплеснуть наружу все, что копилось неделями, как перегретый паровой котел. Выговориться, потому что накипело до краев, до тошноты. Выговориться, потому что устала не физически, а какой-то глубокой, выматывающей душу усталостью. Ежедневное, методичное пренебрежение со стороны Вадима начало конкретно ее изводить, как наждак по нервам. И это было не просто девичье "ой, он мало внимания уделяет, обидно". Нет. Вика все прекрасно осознавала с самого начала их отношений. Она четко понимала, что если выбрала парня старше, аспиранта, погруженного в академическую среду, то должна была рационально к этому относиться, без истерик на почве нехватки времени. Она и сама знала цену амбициям; будь она на его месте, с таким же упорством гналась бы за успешной карьерой. Но вот вопрос, который гвоздем сидел в голове: ставила бы она карьеру на первое место, намеренно отодвигая живого человека на задворки своего расписания? Как вещь, о которой вспоминают в перерывах между лекциями? Иногда ей казалось, что Вадима такое положение вещей вполне устраивает, он просто не видит в этом никакой проблемы. И это бесило не меньше самого пренебрежения. Как можно не замечать, что между ними вырастает стена? Стена из невысказанных слов и неуслышанных вздохов.
— Ты про Вадима, что ли? — Оля усмехнулась, коротким, привычным движением перекидывая потрепанную кожаную сумку через плечо. Вика услышала резкий, знакомый щелчок зажигалки – неизменный «Клипер» с выбитым на корпусе стилизованным солнцем. Оля затянулась, выпуская струйку дыма, которая тут же растворилась в тяжелом воздухе. — Не смей трогать моего любимого зануду. Он же интеллектуал, им по статусу положено быть серьёзными, витать в облаках высоких материй и пропадать на своих лекциях, как чеширский кот. Исчезать, оставляя лишь улыбку в виде цитаты из Бахтина.
— Дело не в лекциях… — Вика вздохнула, нервно поправляя тонкий, уже натерший кожу ремешок своего ситцевого платья, прилипшего к спине влажным пятном от зноя. Она смахнула со лба каплю пота, оставившую соленый след. — Год. Целый год, Оль! А с его родителями я знакомлюсь только сейчас, в эту субботу. Будто для меня там места не предусмотрено, затерялась где-то между строк его диссертации. Консерватория для прослушивания камерной музыки - обязательно! Статьи для «Филологических записок», семинары по структурализму, ночные бдения в Ленинке… И так по замкнутому кругу, как заезженная пластинка с записью лекций по старославянскому.
— О, началось, — Оля театрально закатила глаза, но беззлобно, с легкой усмешкой, прищурившись на солнце. — Девочка влюбилась по уши в мозги, а теперь требует души, требует сердца. А он у тебя, между прочим, не сантехник дядя Вася из ЖЭКа. Он почти святой от науки! Будущий светило филологии, не меньше.
— Я просто хочу, чтобы он был… живым. Настоящим. — Вика остановилась, вглядываясь в проплывающие мимо «Волги» и автобусы Икарус. — Чтобы хоть раз сорвался с этой своей натянутой, как струна, цепи академической корректности. Сказал что-то простое, человеческое, от себя. От сердца. Чтобы посмотрел на меня так… — она искала слова, сжимая кулаки, — будто видит меня. Вот здесь, сейчас. А не как сноску, случайную опечатку в своей чертовой статье про чеховские подтексты.
Оля фыркнула, наклоняясь вперед, ее лицо вдруг стало насмешливым и чуть ехидным:
— Ты хочешь, чтобы он стал как… Витя, что ли? — в голосе отчетливо зазвенела колкая насмешка. Она дернула Вику за рукав. — Ладно, ладно, не кипятись, не делай такие глаза. Но ты же невольно сравниваешь, да? Подспудно?
Вика резко повернула голову, как от пощечины. На мгновение, лишь на долю секунды, в ее зеленых глазах промелькнула острая, колючая искра гнева и чего-то еще – смущения, стыда. Слова о Пчёлкине задели внутри нее что-то глубоко спрятанное, неприкосновенное, как запретная кладовая. Задели за самое живое. Вика скривила губы, будто почувствовала горечь, и резко дернула плечом, не желая впутывать его в свои и без того запутанные терзания. Пчёлкин всегда, словно нарочно, умел запутать ее мысли, поставить под сомнение очевидное, заставить почувствовать себя глупо. А глупой Вика себя не считала.
— Прекрати, — выдохнула она тихо, но с такой ледяной твердостью, что Оля на мгновение оторопела. — Не сейчас. Не про него.
Но Оля, как всегда, уже отвлеклась. У витрины комиссионного магазина «Светлана», где под мутным, пыльным стеклом красовалось вечернее платье с пайетками – дерзкое, блестящее, почти вызывающе немодное – она замерла, прищурив один глаз, оценивая добычу. Вика знала этот взгляд до мелочей: Оля мысленно уже крутилась перед зеркалом в этом наряде, смеялась в дымном зале дискотеки, ловила восхищенные и завистливые взгляды. Подруга всегда умела с легкостью жонглировать темами, перескакивая с одной на другую, как по горячим углям, быстро теряя интерес к изначальной боли собеседника. Иногда Вике это было на руку – когда сил спорить не оставалось. Ведь если Оля сама не хотела сменить пластинку, хоть из кожи вон лезь, переубедить ее было невозможно. Но чаще это бесило, особенно когда хотелось сто раз пережевать одну и ту же проблему, докопаться до сути, а подруга уже мысленно примеряла следующее платье или строила планы на вечер.
— Слушай, ну а если серьёзно… — Вика снова начала, набрав в легкие липкого воздуха, но ее слова потонули в резком, пронзительном визге шин.
Чёрная «девятка» вынырнула со стороны Пушкинской улицы, словно зловещий призрак из-за угла, и резко затормозила у самого бордюра, в метре от них. Мелкая серая пыль взметнулась облаком, осела на листьях ближайших лип и на их ногах. Машина чуть откатилась назад, затем выровнялась. Окно со стороны водителя медленно, со скрипом опустилось вниз, и в образовавшемся проёме показалось узкое, скуластое лицо – в глубокой тени от козырька кепки, с тлеющей «Примой» в уголке тонких губ и знакомым, оценивающе-наглым прищуром.
Вика медленно выдохнула сквозь сжатые зубы, ощущая, как внутри все сжалось в холодный комок. Только этого "экземпляра" человеческого регресса ей сейчас для полного счастья не хватало. Стараясь не подавать виду, не дрогнуть бровью, Вика все же почувствовала, как мышцы спины и плеч напряглись до каменной твердости. От этого Мухина можно было ожидать чего угодно – от тупой "подкатки" до откровенного хамства. Всегда нужно было быть начеку: либо приготовиться бежать куда глаза глядят, либо собрать всю волю в кулак, чтобы достойно, с ледяным презрением, ответить на его очередную чушь.
— Опа… Муха, — шепнула Оля, настороженно оглядывая подозрительно чистую для района машину. Ее рука непроизвольно сжала Викину выше локтя.
— Девчонки… — протянул он лениво, растягивая слова, будто жвачку. В яркой, кричаще-пестрой рубашке, расстегнутой до самого низа груди, обнажая цепочку, он словно не вёл разговор, а играл с ним, как кот с мышкой. Его пальцы с толстыми перстнями барабанили по рулю. — Конфетка, ты же знаешь. Я парень терпеливый. — Он прищурился именно на Вику. — Но долго ждать не люблю, не в моих правилах. Всё равно будет, по-моему. По-хорошему или по-плохому – твой выбор.
Голос Мухи, низкий, хрипловатый, с нарочитыми паузами, каждый раз умело заставлял Вику внутренне сжиматься, как перед выходом на ринг против голодного, беспощадного хищника. Ощущение было физическим: кровь в жилах словно холодела, заставляя тело покрываться мелкими мурашками, а голову тревожно сигналить, что пора ретироваться пока не поздно.
— Зачем ты опять начинаешь? — выдохнула Вика, машинально ускоряя шаг, пытаясь обойти машину. Она чувствовала себя актрисой, в сотый раз разыгрывающей одну и ту же изматывающую сцену по заученному сценарию. — Я тебе говорила уже миллион раз: нет. Мне это не нужно. — каждый раз девушка повторяла одни и те же слова, как мантру, как заезженную пластинку на старом патефоне. И каждый раз эти слова отскакивали от его напыщенного, непробиваемого самомнения, как горох от стенки.
Машина плавно тронулась с места, медленно покатываясь следом за ними вдоль тротуара, мотор тихо урчал.
— Нет, — как эхо, передразнил он, закусив сигарету уголком рта. — А ты в зеркало-то давно смотрелась, конфетка? — голос его стал сладковато-ядовитым. — С таким личиком, с такими… данными, — он многозначительно окинул ее фигуру взглядом, — да с такой смекалкой в глазах – и не хочешь нормально работать? Бабки приличные получать? Время-то идет, песок сыплется, а ты все бегаешь от меня. Несерьезно.
Оля резко, почти болезненно дернула Вику за локоть, заставляя споткнуться:
— Пошли. Пошли, не смотри. Пусть катится.
Машина, не отставая, продолжала медленно катиться за ними, урчание мотора теперь звучало угрожающе. И Вика почувствовала этот взгляд – липкий, тяжелый, как запах дешевого, приторного одеколона «Саша», витавший вокруг него. Он полз по ее коже, вызывая омерзение. И вдруг – резкий хлопок! Ниже поясницы она ощутила неожиданное, грубое прикосновение, легкое жжение от шлепка чьей-то огромной, волосатой ладони.
Рука, высунувшаяся из заднего окна – грубая, в густой щетине, с массивным перстнем-«печаткой» – шлепнула ее по ягодице. Вика вскрикнула, больше от неожиданности и оскорбления, чем от боли, резко обернулась, глаза ее вспыхнули яростью:
— Ты охренел вообще?!
— Лови момент, красавица! — раздался хриплый, пьяный гогот с заднего сиденья, и «девятка» с визгом шин рванула прочь, оставляя за собой клуб выхлопных газов и чувство глумливого торжества.
— Сволочи конченые, — выдохнула Оля, бледная от возмущения, сжимая кулаки. — Посреди бела дня, на людной улице! К девушкам пристают! Куда менты вообще смотрят?!
— Менты? — усмехнулась Вика горько, пытаясь стряхнуть с себя ощущение грязи. Она тряхнула платьем, как будто сбрасывая невидимую паутину. — Они ему руку пожмут за бдительность, а то и сигареткой угостят. Это же Муха. Если бы они хотели его прижать, то он бы тут не раскатывал.
Её ладони мелко дрожали. Где-то глубоко в груди, под грудной костью – тот же сжатый, холодный ком обиды и тревоги, что не отпускал с самого утра, теперь сдавил еще сильнее, смешавшись с омерзением. Но она провела ладонью по лицу, резким движением, словно стирая с себя и этот налет, и весь этот кошмарный день.
— Пошли в «Берёзку». Срочно. Мне надо отвлечься. Как рукой снимет. В субботу встреча с родителями Вадима, — она произнесла это с усилием. — Я должна быть в форме. Спокойной. Уравновешенной. Идеальной невестой для их сына.
Оля присвистнула, удивленно подняв брови.
— Родители? Серьезно? Ну наконец-то! Значит, таки прорвало его? Идешь все-таки?
— Не знаю, — ответила Вика, и глаза ее вдруг потускнели, потеряли блеск. Она смотрела куда-то мимо Оли, в серую даль проспекта. — Наверное, да. Слишком поздно отступать.
Обиду на Вадима, на его глухое, академическое пренебрежение, теперь наглухо перекрывал леденящий страх перед встречей с его родителями – людьми из другого мира, мира книг, тихих кабинетов и безупречных манер. Вика отчаянно думала отказаться, как последняя трусиха. Придумать нелепую, но убедительную отмазку: внезапная простуда, срочные семейные дела... Оставалось лишь состроить искренне-огорченное лицо и отодвинуть встречу на неопределенный срок. Но что потом? Что делать, когда отмахиваться станет совсем неприлично или просто невозможно? Мысль о том, что с родителями все равно придется столкнуться лицом к лику, рано или поздно, висела над ней дамокловым мечом. Не будет же она всю жизнь прятаться от них, как от чумы? Эта неизбежность давила, не давая вздохнуть.
Поздним вечером, когда дневная духота наконец начала отступать, уступая место влажной, речной прохладе, а огромная Москва запела своими ночными голосами – треском сверчков в палисадниках, далеким гулом машин, обрывками песен из открытых окон и шипением магнитофонных кассет – Вика и Оля направлялись к старой, видавшей виды беседке где-то на окрайне улицы. Вике особенно нравилось бывать здесь в эти часы. Солнце, наконец уставшее испепелять все живое, садилось за горизонт, окрашивая небо в багрово-сизые тона. Воздух становился легче, прозрачнее, пахнул водой, мокрой листвой и свежестью. Мысли, днем мечущиеся и обрывистые, здесь как-то сами собой упорядочивались, становились четче. Нравилось ей там, конечно, бывать одной или, в крайнем случае, с Олей. Но, как повелось с самого начала, когда бы она ни пришла сюда, почти всегда натыкалась то на Пчёлкина с Космосом, весело распивающих «Жигулевское» или по-мальчишески дурачащихся, то на одного Пчёлкина в обществе какой-нибудь новой, смешливой девицы с начесом и в мини-юбке. Видимо, эта старая считалась особенно романтичным местом для поцелуев. В тишине, вдали от людей – самое то, чтобы сблизиться. Реже всего она заставала здесь Валеру, который обычно в это время методично отрабатывал удары по воображаемому противнику или висел на перекладине самодельного турника, установленного неподалеку, его мышцы напрягались буграми в последних лучах заката.
Саша стоял чуть в стороне, прислонившись к покосившейся колонне беседки, задумчивый и сосредоточенный, как всегда перед каким-нибудь важным разговором или делом. Его лицо было серьезным в тени. Космос, развалившись на ступеньках, лениво жонглировал тремя крышками от бутылок пива, подбрасывая их в воздух с небрежной ловкостью и поочередно ловя одной рукой. Фил, как вечный двигатель, метался по небольшому пространству беседки, нанося резкие удары ногами и руками по невидимому оппоненту, его тень причудливо прыгала по стенам. А Пчёлкин – развалился на самой широкой скамейке, откинув голову назад, и с хрипловатым смешком рассказывал очередной анекдот.
— А дальше-то чё? — спросил Саша, не отрывая взгляда от зарослей, окруживших беседку почти со всех сторон, но обращаясь явно к Пчёлкину.
— А, ну вот значит, — продолжил Пчёлкин, весело ухмыльнувшись, его глаза блестели в полумраке. — Бабушка, бабушка, а почему у него такой большой хвост? — он изобразил тоненький, удивленный голосок. — Да это не хвост, сказал волк и густо покраснел. — Витя нарочито смущенно потупился. — И вообще, у тебя молоко на губах не обсохло. А это не молоко, сказала красная шапочка. — Он перешел на кокетливый тон. — Волк покраснел еще больше. — Пчёлкин закончил с громким, раскатистым хохотом, хлопнув себя по колену.
Смех, громкий и непринужденный, прокатился по беседке. Космос фыркнул и закатил глаза, но ухмыльнулся невольно. Фил на секунду прервал свой «бой», фыркнув. И тут из сгущающихся сумерек под деревьями вышли Вика и Оля. Анекдот, пошловатый и, как Вике показалось, совсем не смешной, она восприняла с брезгливой гримасой, морща носик и отводя взгляд в сторону, будто наткнулась на что-то неприятное.
Вика остановилась у самого входа в беседку, на секунду задержав взгляд на Саше и Пчёлкине. Они разговаривали почти спокойно. Без той ледяной стены, того напряженного молчания, которое висело между ними еще пару дней назад после памятной драки. Мир? Уже? Показалось невероятным. У парней, видимо, такие ссоры заживали быстрее, чем у девушек. Вчера могли нагрубить, толкнуть, даже морды набить друг другу в пылу ссоры, а сегодня уже снова «братаны», не разлей вода. Удивительно, учитывая знаменитый, ослиный характер ее брата. Вика внутренне вздохнула с облегчением. Ссора Саши с его другом детства, из-за которой брат ходил мрачнее тучи и был сам не свой, ее тоже тяготила, создавала ненужное напряжение дома.
«Как у них всё просто», — промелькнуло у нее в голове. — «Ссора, мат, может, и по лицу разок - а потом уже плечом к плечу».
Оля, весело щебеча что-то Филу про платье на витрине, уже прошла вперёд и уселась рядом с ним на скамейку, тесно прижавшись. А Вика осталась стоять у входа, как завороженная, ощущая внезапную скованность.
Пчёлкин взглянул на неё. Мельком. Краем глаза. Секунда – и его взгляд, скользнув по ее фигуре, тут же ушел в сторону. Ни привычной ухмылки. Ни «Ну привет, Викуль», ни даже колкой насмешки в ее адрес. Вике стало непривычно, странно, словно парня подменили. После их последнего, тяжелого разговора у подъезда, где Пчёлкин неожиданно разоткровенничался, вывернув душу наизнанку, они так и не виделись. Тот разговор выдался таким откровенным и неудобным, что Вика потом несколько дней просто надеялась проснуться и понять, что это был страшный, нелепый сон. Настоящий кошмар наяву.
Его слова – неожиданные, грубоватые, но какие-то… беззащитные – глубоко засели у нее в голове, навязчиво повторяясь, как заевшая пластинка, от чего Вика даже спустя два дня не могла успокоиться, чувствуя вину и растерянность. И тот прямой, неудобный вопрос, который она тогда оставила без ответа, просто сбежав, теперь давил грузом невыполненного долга. Пчёлкин всегда умел смутить ее, заставить вспыхнуть, задуматься о чем-то сокровенном. Сама его аура, энергия, казалось, будила что-то глубоко запрятанное внутри, под огромным, тяжелым замком, ключ от которого Вика бережно прятала.
Сейчас же Витя смотрел куда-то мимо Вики, поверх ее головы, и в какой-то миг ей даже показалось, что она и вправду невидимка, прозрачнее воздуха. Его безразличие резануло неожиданно остро.
Саша поднялся, потянулся, хрустнув костяшками пальцев:
— Ну чё, кто в домино на интерес? А то просто так – скучно.
— А в чём интерес-то? — фыркнула Оля, прижатая сильной рукой Фила к его боку.
— Проигравший читает стихи у гастронома. — Саша засунул руки в карманы своих потертых джинс, гордо задрав подбородок. Улыбка на его лице была совсем мальчишеской, беззаботной – той самой, которую Вика помнила с самого детства, которой всегда радовалась, зная, что Сашка, несмотря ни на что, не изменился в глубине души, не предал себя и свои простые, честные принципы. — В голос. С выражением. С листа. Без запинки. И чтоб народ слушал!
— Беру Витю в пару! Он у нас артист.— заявила Олька, вскочив со скамейки.
По лицу Фила было видно, как он изобразил наигранную обиду, уныло уставившись на Ольку немым вопросом «А я-то чем хуже?».
— Не, — Пчёлкин вдруг встал со скамейки, его движение было резким, почти порывистым. Он избегал смотреть в сторону Вики. — Я пас. Что-то утомили меня ваши культурные инициативы. Голова гудит. Пойду отойду, воздухом подышу, пока не стемнело совсем.
Он направился к выходу из беседки. Прошёл мимо Вики. Буквально в сантиметре. Не коснулся. Не дотронулся даже мимолетным взглядом. Только резкий, знакомый запах дешевых сигарет и чего-то еще – пота, кожи, мужского – пронесся шлейфом, окутав ее на мгновение, задерживаясь в ноздрях. Когда он прошел так близко, плечом к плечу, Вика инстинктивно задержала дыхание, ожидая хотя бы кивка, взгляда... Но он прошел мимо, словно мимо пустого места, мимо чужого, незнакомого человека, которого Витя видит впервые и совершенно не заинтересован в общении.
Она стояла, будто обожжённая этим внезапным холодом и этим запахом, который теперь казался горьким.
«Кажется, и правда обидела его тогда... по-настоящему», — пронеслось у Вики в голове, пока она смотрела его удаляющейся, чуть сутулой фигуре в синей майке. И не думала она раньше, что Пчёлкин может быть таким ранимым. Обижать его серьезно не хотелось, но и выбора у нее не было. Вика села на край скамейки. Вечерняя прохлада окутала Москву, солнце уже зашло за горизонт, над ухом начали пищать надоедливые комары, то и дело, пытаясь, высосать кровушку. Вику и так уже почти полностью опустошили последние события, девушка чувствовала себя как нельзя хуже. Когда жизнь успела покрыться такой черной, непроглядной полосой, конца которой видно не было?