Глава 5.
«Линкольн» плыл по московским улицам, его длинный капот и хромированные крылья лениво ловили июльское солнце, отбрасывая блики на асфальт и стены домов цвета выгоревшей охры. Салон пропитался густым, многослойным коктейлем запахов: едкая острота бензина, пробивающаяся сквозь уплотнители, и приторная сладость ментоловых сигарет. За рулём Космос, его пальцы в такт западному биту из магнитолы отстукивали ритм по ободу руля. Локоть левой руки высунут в открытое окно, ловя встречный поток, а взгляд, скользя по прохожим и редким машинам, был рассеянным, но цепким. На пассажирском сиденье Пчёлкин развалился, как хозяин жизни. Расстёгнутая рубашка распахнулась, обнажив массивную золотую цепь на загорелой груди и серебряный крест на ещё более массивной цепи.
— Ну чё, Пчёл, наведаемся? — Космос бросил вопрос, не отрывая взгляда от дороги, лишь пальцем приспустил "климаточек" на торпеде, чтобы лучше слышать ответ. Голос звучал ровно, будто спрашивал о погоде.
— А то как же, — Пчёла усмехнулся, уголки губ подтянулись вверх. Он вынул сигарету, выпустил струйку сизого дыма прямо в салон, потом резко выдохнул в открытое окно. Часть пепла, подхваченная ветром, закружилась в воздухе, оседая на приборной панели. — Мельников, сука, совсем крышу снесло. Вообразил, будто мы тут в игры играем. Забыл, кому бабки должен вываливать регулярно, фраер ушастый. Совсем оборзел.
— Щас напомним, чё к чему, — Космос резко, почти беззвучно повернул руль влево. Линкольн взревел восьмицилиндровым сердцем, с визгом резины влетел во двор, заставленный ржавыми "рафиками" и деревянными ящиками. Он замер прямо перед дверью мясного магазина, перекрыв проход. Пыль медленно оседала на лак капота. — Только без выкрутасов, Пчёл. Заходим, говорим, не понял - бьём, понял - берëм.
— Ты меня за кого держишь, Кос? — Пчёла ухмыльнулся, широко и неприятно, обнажив ряд ровных зубов. Его рука скользнула за пояс джинс, вынырнула с тяжёлым свинцовым кастетом «звёздочка». Он перебросил его с ладони на ладонь, металл глухо позвякивал. — Я, блять, интеллигент, культурный человек. Диалог – моё всё. Особенно когда аргументы такие... — он сжал кулак в кастете, сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись, — весомые.
Толкнув дверь с потускневшей надписью «Мясо», они шагнули в полумрак. Воздух ударил в лицо – густой, спёртый, пропитанный запахом сырого мяса, железа крови и чего-то сладковато-тухлого. Над прилавком и тушами, висевшими на крюках, гудели назойливые мухи, садясь на жирные пятна на плитке пола. За прилавком, на табуретке, сидел Мельников. Полотенце, больше похожее на грязную тряпку, застряло у него в руке, когда он вытирал пот с лысеющего лба. Увидев вошедших, он вздрогнул так, что табуретка скрипнула, и вскочил, вытянувшись в струнку. На его круглом лице мгновенно расплылась нервная, заискивающая улыбка, губы подрагивали.
— О!.. Пацаны!.. Здорово... Не ждал, честное слово... Дела тут, понимаете ли, завал...
— А мы вот – сюрприз, — Космос сделал неспешный шаг вперёд, руки глубоко засунул в карманы своих брюк. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользнул по Мельникову, по полкам с консервами, по висящим тушам, будто сканируя ценность всего этого. — Говорят, ты за июньскую долю отчёт забыл принести. Как так вышло?
— Да я... — Мельников засуетился, забегал глазами по углам, будто искал спасения. Пальцы нервно теребили засаленный фартук. — Там просто... наличка не прошла вовремя, на базе заминка, понимаете, поставщики... подвели гады... Сам же знаешь, времена сейчас, Космос... Трудные...
Пчёла, бесшумно обойдя прилавок сзади, как тень, вдруг оказался рядом. Он наклонился к самому уху Мельникова. От него пахло дешёвыми сигаретами, потом и чем-то резким, одеколоном «Саша». Голос Пчёлкина был тихим, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень:
— Мельников... Слушай меня очень внимательно. У тебя сегодня есть ровно три часа. До закрытия. Или завтра... — Пчёла сделал паузу, давая словам впитаться, — у тебя этого магазина уже не будет. Совсем. Понял меня? А деньги... — он легко постучал костяшками пальцев по деревянной стойке прилавка, — мы всё равно стрясем. Ты же нас знаешь.
Он говорил без повышения тона, почти ласково, но в каждом слоге звенела стальная, неоспоримая угроза. У Мельникова побелели губы, по спине пробежал заметный холодок, заставивший его съёжиться. Космос всё это время просто стоял, слегка прищурившись. Он медленно, с подчёркнутой тяжестью, кивнул, подтверждая каждое сказанное Пчёлкиным слово. Его молчание было красноречивее слов.
— Пошли, Витёк. Дела ждут.
Они вышли из тяжёлой атмосферы лавки в знойное марево московского дня. Воздух ударил горячей волной. Хлопок дверцы «Линкольна» прозвучал как точка в разговоре. Мотор заурчал.
— Слышь, Кос, — вдруг произнёс Пчёлкин, глядя не на товарища, а куда-то поверх крыш соседних гаражей. Он достал новую сигарету, чиркнул зажигалкой с изображением обнажённой девушки. Пламя дрогнуло на ветру. — Ты с Саньком говорил? После... вчерашнего?
— Да он что-то молчит. Сам не звонит. Хуй знает, что у него в башке. — Космос нахмурился, резко включил первую передачу. Машина дёрнулась с места. — Ни тебе звонка, ни намёка.
— Я херню сморозил, Космос, — выдохнул Пчёла, затягиваясь так, что щёки втянулись. Лицо его выражало неподдельную вину и сожаление, морщинки у глаз углубились. — Знаю, знаю. Ляпнул, как последний лох, сам не понял, как язык повернулся. Чёрт дёрнул.
Космос усмехнулся коротко и сухо, пытаясь разрядить напряжение:
— Пчёла, ты, блять, дундук. Сначала базаришь, а потом башкой думаешь. Поговори с Саньком нормально, он же у нас не злопамятный. Брат, в конце концов.
Пчёла помолчал, наблюдая, как тает сигарета между его пальцев. Взгляд его был устремлён вдаль, на обшарпанную стену пятиэтажки, покрытую трещинами и детскими рисунками мелом.
— Ладно. Сегодня заскочу к Беловым.
Ночь Пчёлкин помнил кусками, как разбитое зеркало. Картины всплывали обрывками, перемежаясь провалами. Алкоголь – водка «Столичная» пополам с пивом – старательно затуманивал сознание, пытаясь выжечь стыд за вчерашнее. Драку с Сашей он помнил отчётливо: свист кулака, угодившего в челюсть, вкус крови на губах. Помнил и сам разговор с Викой – её глаза, полные не то жалости, не то раздражения, её слова. Остальное словно кто-то вырезал ножницами из киноленты его памяти, оставив лишь смутное, тягостное чувство собственной глупости и жгучее желание провалиться сквозь землю. После её молчания Пчёлкин, оглушённый собственным позором, побрёл домой не в расстроенных, а в растоптанных чувствах. Слова Вики засели глубоко, как ржавый гвоздь, напоминая о его идиотизме и взрывном характере. Перед Сашей было стыдно вдвойне. Наговорил дерьма, не подумав, поддавшись минутной слабости и водочным парам. Поговорить с ним Пчёлкин хотел ещё вчера, но сначала решил объясниться с Викой – и получил по полной. Теперь надо было разгребать последствия.
Витя решил не тянуть. Сразу после разборки с Мельниковым, пока Космос отвозил машину в гараж, он пешком направился к Беловым. Затушив окурок о шершавый бетон подъезда, он зашёл внутрь. Прохладная полутьма после уличного зноя обдала кожу мурашками. Он долго стоял перед знакомой дверью не решаясь поднять руку. Наконец, палец дрогнул – резкий, пронзительный звук звонка разорвал тишину подъезда. Сердце колотилось где-то в горле. Через минуту, показавшуюся вечностью, дверь открыл Саша. На нём были простые треники и майка. Его взгляд, прямой, не моргающий, упёрся в Пчёлу, словно физически ощупал.
— Санёк... — начал Пчёла, сглотнув комок в горле. Он почувствовал себя последним подонком, вором, пойманным с поличным. — Ты это... Извини, братан, за вчерашнее. Ляпнул хуйню, не подумав. Алкашка мозги вынесла напрочь. Совсем крыша поехала.
Саша молчал. Стоял в дверном проёме, опершись о косяк. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто смотрел на Пчёлкина, изучающе, без злобы, но и без тепла. И вдруг, через эту напряжённую паузу, на его губах появилась знакомая, чуть ехидная усмешка. Он коротко, по-мужски кивнул:
— Пчёла, ты мне брат. Забили. — Его рука, сильная, с выступающими венами, протянулась через порог.
Витя с облегчением выдохнул, воздух вышел со свистом. Он крепко вцепился в руку Саши, почувствовав, как каменная тяжесть на душе начинает таять. Они по-братски, с силой хлопнули друг друга по плечам, по спине.
— Зайдёшь? — спросил Белов, кивнув внутрь квартиры, откуда пахло едой и домашним уютом.
— Да не, Сань, спасибо, — ответил Пчёлкин, отступая на ступеньку. — Дел ещё... как нехуй делать. Как-нибудь в другой раз, ладно?
С одной проблемой разобрался, но легче не стало. Гораздо тяжелее было понять, что делать с Викой. Наговорил ей такого... Чего он вообще хотел? Знал же, что она с тем... с этим Уваровым. Глупо, самонадеянно, как последний идиот, решил, что у него есть шанс. Что она может что-то чувствовать. Но просто так отпустить её... Он не мог. Не хотел. В голове роился рой мыслей, сплетаясь в тугой, болезненный узел. Она была его слабостью, его незаживающей царапиной.
Вечером все четверо собрались в просторной, но неуютной квартире Космоса. Его отец и мачеха укатили на дачу. Космос не мог упустить шанс и созвал друзей. На столе в гостинной, застеленном клеёнкой с выцветшими цветочками, стояла початая бутылка армянского коньяка «Арарат», дорогая сервелатная нарезка, банки с шпротами и красной икрой, палки «Краковской», брусок сыра «Пошехонский», солёные огурцы из трёхлитровки и несколько пачек «Marlboro» – валютных, с фильтром. В комнате царил полумрак – горела только настольная лампа с зелёным абажуром да экран телевизора, транслирующего помехи. Фил сидел на табуретке, вертя в руках граненый стакан. Саша молча сидел в глубоком кожаном кресле, сжимая в руке свой любимый кастет «четырёхлистник», перекатывая его пальцами, словно это был талисман, дающий силу. Космос нервно шагал из угла в угол, затягиваясь сигаретой до хрипоты, пепел сыпался на ковёр.
— Пацаны, ну чё киснем? — внезапно остановился он, стряхивая пепел в пустую пивную кружку. — Может, девчонок позовём? А то вяло, как на поминках. У меня тут на примете есть парочка гимнасток... — он ухмыльнулся, похотливо облизнув губы, и изобразил руками в воздухе пышные женские формы. — Такие ласточки... Закачаетесь!
Идею не поддержал никто. Саша даже не повернул головы, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в кулаке сжимался кастет. Пчёлкин сидел на краю дивана, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку на стене, где висела дешёвая репродукция Айвазовского – думы были только о Вике, о её холодном взгляде.
Космос нахмурился, почувствовав себя лишним на собственной же хате.
— Ну вы даёте! Совсем скулы свело? — Он резко подошёл к столу, схватил бутылку коньяка. — Давайте хоть выпьем! Зажмём тоску! — Он с шумом начал наливать тёмную жидкость в гранёные стаканы, наполняя их до краёв. — Давайте выпьем за нас! За бригаду!
— Какая на хрен бригада, Космос? — резко, как удар хлыста, прозвучал голос Саши. Он не кричал, но каждое слово резало воздух. Он сжал свой стакан так, что пальцы побелели. — Бригадир хренов.
Всё же чокнулись. Стаканы звонко стукнулись. Выпили молча, залпом, не произнося тостов. Горечь коньяка разлилась по горлу. Космос плюхнулся в кресло у окна, Пчёла – в соседнее. Фил и Саша остались на диване. Космос закурил новую сигарету, выпуская густые клубы дыма к потолку. Запах табака смешался с ароматом коньяка и еды.
— Муха воду мутит, — начал Космос, глядя сквозь дым на остальных. Голос его звучал устало. — Сашка ему башку проломил, это факт. Я сегодня ездил к старшакам. Пока тихо. Завтра ещё раз поеду. Попробую втолковать, объяснить, что Муха сам нарвался. Но... — он сделал глубокую затяжку, — что-то мне подсказывает, что воз и ныне там. Бесполезно это всё.
— Надо было его там, на месте, пришить, — огрызнулся Саша, сверля Космоса взглядом, полным неподдельной злобы. Он потёр костяшки о кастет. — Концы в воду. И никаких бы проблем не было. А теперь сопли жуём.
— Ты в курсах, что у Мухи двоюродный брат в ментовке? — Космос резко затушил недокуренную сигарету в переполненной пепельнице, раздавил окурок с силой. — Ты только из армии вернулся, Сань, и сразу на зону захотел? Подумай своей башкой, прежде чем ляпать! Тут и так всё хуже некуда. Ситуация – пиздец полный.
На следующее утро Космос и Пчёлкин снова направились к Мельникову. Решили не давить вчера, дали лавочнику ночь на раздумья, надеясь, что страх сделает своё дело и деньги будут готовы. Линкольн катил по Кутузовскому проспекту, солнце слепило в лобовое стекло. Из приоткрытых окон дул свежий ветер, пахнущий липами и бензином. Громко, на всю катушку, орала кассета. Машина шла уверенно, мощно, будто проспект принадлежал только им, а все остальные «жигули» и «москвичи» должны были уступать дорогу. Космос слегка притопывал в такт музыке, подпевая хрипловатым голосом. Пчёла, откинувшись на кожаном сиденье, сосредоточенно пересчитывал пачку купюр, перебирая их тонкими, цепкими пальцами, как крупье. Машина плавно остановилась у входа на вещевой рынок у станции метро.
— Дай сигаретку, а? — попросил Космос, заглушая мотор. Он потянулся рукой.
— А ты такие не куришь, — отозвался Пчёлкин, не отрывая взгляда от денег.
— Какие? — Космос фыркнул, улыбаясь.
— «Самэ́ц». — нарочито выделяя второй слог, произнёс Пчёла.
— Конечно, не курю, — усмехнулся Космос, закатывая глаза к потолку салона. — Я «Marlboro» курю.
Космос всё же выдернул одну сигарету из пачки, зажатой в руке Пчёлы, ловко чиркнул зажигалкой. Дым понёсся в открытое окно.
— Сбил меня, — возмутился Пчёла, но без злобы, возвращаясь к деньгам. Он поднёс пачку к лицу, притворно глубоко вдохнул запах денег. — Космосила... — выдохнул он с театральным придыханием. — И это всё – нам! — он встряхнул деньгами перед самым носом Космоса, бумаги шуршали соблазнительно.
Машина тронулась, медленно проплывая между рядами лотков и палаток. Линкольн казался огромным, инопланетным кораблём в этом кишащем людьми муравейнике. Продавцы в ярких китайских ветровках, бабушки с авоськами, мужики с клетчатыми сумками-тележками – все расступались перед его хромированным величием.
— Куда теперь? — спросил Пчёла, кивнув на дорогу, ведущую из рынка.
— Саню заберём. Он ждёт.
— А где он?
— За городом.
Машина вырулила на оживлённую улицу, двигатель заурчал мощнее, набирая ход.
— В общем, я ему: кто такой? — Космос увлечённо начал рассказывать какой-то вчерашний эпизод, повернувшись к Пчёле, жестикулируя свободной рукой. — С кем работаешь? Ты понял, с кем связался?..
Машина резко, с визгом тормозов, остановилась на красный свет. Рядом, параллельно, замерла чёрная «девятка». Космос и Пчёла синхронно, как по команде, повернули головы в её сторону. Ветерок шевелил волосы Пчёлкина.
— Во дела-а... — протянул Космос, его брови поползли вверх. На переднем пассажирском сиденье «девятки», вальяжно развалившись, сидел Муха. Голова его была без бинтов, лишь большой лейкопластырь закрывал шов на лбу. Он смотрел прямо на них, его тонкие губы растянулись в медленной, зловещей улыбке.
— Картина Репина «Не ждали», — процедил сквозь зубы Витя. Он медленно, с преувеличенной театральностью, снял свои фирменные круглые очки, сложил дужки и сунул в нагрудный карман рубашки. Его губы растянулись в кривой, вызывающей усмешке, полной презрения.
Едва светофор переключился на жёлтый, Космос вдавил педаль газа в пол. Линкольн рванул с места, шины взвыли. Чёрная «девятка» с рычащим мотором ринулась следом. Началась бешеная, дерзкая гонка по московским улицам. Машины лихачили, набирая скорость, лавируя между потоком, подрезая друг друга. Космос, виртуозно работая рулём и коробкой, держался впереди, не давая «девятке» приблизиться, резко тормозя перед зебрами, заставляя Муху визжать тормозами. Пчёлкин, подстёгнутый адреналином, вывалился по пояс из окна, крича что-то нечленораздельное, и согнув левую руку в локте, правой рукой ударяя в середину левой с зажатым кулаком. Когда после очередного виража чёрная машина отстала, скрывшись за поворотом, Космос и Витя вырвались вперёд. Пчёла втянулся обратно в салон, с диким смехом ударил ладонью по торпеде.
Забрав Сашу, они поехали к их привычному месту сборищ – полуразрушенной беседке на окраине, окруженной зарослями. Весёлый настрой от удачной гонки моментально испарился, как только они вышли из машины. Космос прислонился к деревянной колонне беседки, нахмурился, закурил, затягиваясь с такой жадностью, что сигарета трещала. Дым выходил густыми клубами.
— Ездил я сегодня к старшакам, — начал он, глядя не на Сашу, а куда-то поверх его головы. Голос был глухой, без интонаций. — Ты ж разбил башку Мухе, на их земле. Два часа назад их люди встречались с нашими старшаками. — Он сделал паузу, выдохнул дым. — Они хотят твою, Санька, голову. — Космос наконец перевёл взгляд на Сашу. — Срок дали. До послезавтра. До пятницы. Отвечаю за это... я. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Не найдут твою голову – отвинтят мою. Чё делать – сам не знаю, ей-богу. Хоть убей.
Воцарилось тягостное, гнетущее молчание. Даже птицы вокруг замолчали. Саша задумчиво крутил в руках свой кастет, металл тускло поблёскивал в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь крышу. Фил, пришедший следом, присел на старую лавочку в тенек. Пчёлкин сидел на ступеньках беседки, ссутулившись, локти на коленях, и невидящим взглядом смотрел на ржавые банки и окурки в траве. Воздух сгущался. Каждый понимал – дело дрянь.