Глава 4.
Если вдруг наболит —
Приходи ко мне, жалуйся.
Можешь даже кричать
или бить посуду.
Только не забывай моё имя, пожалуйста.
Я твоё никогда не забуду.
Сергей Есенин.
***
Старый Дворец Культуры высился над тротуаром как усталый гигант из другого времени. Его некогда гордый фасад был изъеден временем и небрежением: лепнина щербилась, обнажая кирпичную плоть, белая краска облупилась, оставив причудливые разводы мела и грязи, похожие на карту забытых земель. Главный вход, когда-то парадный, зиял пустотой, словно беззубый рот. Здесь царила атмосфера застывшего времени, где величие советской эпохи тихо сдавалось под натиском ветра, дождя и равнодушия. Под ногами Оли хрустел гравий, разбросанный по треснувшей плитке дорожки. Где-то за углом здания, в его темных недрах, с глухим, отдающим пустотой хлопком захлопывалась массивная деревянная дверь. Звук этот, резкий и неожиданный, резал тишину, как ножом, заставляя Олю вздрогнуть и на мгновение затаить дыхание. Мимо нее сновали прохожие – спешащие на работу, несущие сумки из магазина. Никто не поднимал головы, чтобы разглядеть увядающее величие здания. И уж точно никто не замечал одинокую фигуру мужчины, прислонившегося к его прохладной стене.
Фил стоял, нарочито расслабленный, плечом и лопаткой опершись о шершавую поверхность. Его взгляд, казалось, был устремлен куда-то далеко за трамвайные пути, где сливались в серой дымке дома. Но Оля, выйдя из троллейбуса двумя кварталами раньше и осторожно приближаясь, знала: он ждет. Ждёт её. И в этой его кажущейся небрежности, в чуть опущенных плечах, в руке, засунутой в карман потертых джинсов, читалось напряжение ожидания. На нем была та самая серая рубашка из мягкой ткани, рукава которой он всегда закатывал до локтей, обнажая предплечья, покрытые легким загаром и тонкой сеточкой вен. Ту самую рубашку, которую Оля в один из их первых теплых вечеров, лукаво прищурившись, назвала «разбойничьей».
— Разбойничья? — тогда усмехнулся Фил, его темные глаза блеснули смешинками. — Ну, значит, ты у меня тогда – царица крымская. Я за тобой, Олька, хоть на крышу. Хоть на край света.
Легкий ветерок, теплый и игривый, подхватил ее кудрявые волосы, заиграл с подолом легкого летнего платья цвета спелой сливы, мягко прилипавшего к ногам. Она хотела растянуть эти последние мгновения перед встречей, тайком понаблюдать за ним – за резкой линией скулы, за тем, как легкая тень щетины ложится на сильный подбородок, за привычным движением, когда он проводил пальцами по виску. Он обернулся на грохот подъезжающего троллейбуса, чуть нахмурил брови, вслушиваясь в шум улицы, и... увидел ее. Не сразу, его взгляд скользнул мимо, но потом вернулся, остановился. Напряжение в его плечах мгновенно растаяло. На губах проступила та самая улыбка – легкая, чуть кривая, не лишенная привычной насмешливости, но в которой, словно золотая прожилка, светилась неподдельная нежность. И что-то еще. Что-то глубокое, озабоченное, что он всегда тщательно прятал за маской бравады. Это видела только она.
— Ты, как всегда, с эффектом, — его голос, чуть хрипловатый, прозвучал, когда она подошла вплотную. Он не стал ждать, протянул руку – сильную, с шершавыми подушечками пальцев – и взял ее ладонь в свою. Не просто держал. Он заключил ее руку, будто это был хрупкий сосуд или ключ от сейфа, где хранилось что-то очень важное. Казалось, он держит не просто пальцы, а собственное сердце, которое давно и безвозвратно доверил ей.
Оля фыркнула, прикусив пухлую нижнюю губу, отчего в уголках ее губ заиграли ямочки.
— Эффект – это когда я опаздываю на час. — парировала она, игриво сверкнув небесно-голубыми глазами. — А сегодня я всего на десять минут задержалась. И, между прочим, это я тебя ждала. Мысленно. Очень интенсивно. — она кокетливо поправила выбившуюся из-под заколки прядь волос, откинув голову назад.
— Мысленно? — он приподнял одну темную бровь, уголок рта дрогнул в полуулыбке. — Серьезная нагрузка для твоей светлой головушки.
— Мысленно и с полной самоотдачей! — подтвердила Оля, делая шаг вперед и слегка наклоняясь к нему. — А ты тут стоишь, прислонившись, как памятник герою какого-нибудь забытого сражения. Серьезный. Немного грозный. Совсем не похож на человека, ожидающего свидания.
Фил рассмеялся коротко, но искренне. Звук был низким, теплым, как гул далекого грома.
— А я и есть памятник. Только не герою, а преступной романтике. Застыл в ожидании приговора. — парировал он, и в его глазах мелькнул знакомый огонек самоиронии.
— Приговора в виде меня? Лестно, — Оля склонила голову набок. — но ты, как всегда, явился без цветов, господин преступный романтик. Совсем не по протоколу свидания. — она наигранно нахмурила брови, изображая обиду.
Фил не растерялся. Он медленно, с преувеличенной серьезностью, полез в карман своих джинсов. Достал не букет, а слегка помятую пачку жвачки «Turbo» с ярким логотипом. Удерживая ее между указательным и средним пальцем, он протянул Оле с лукавым прищуром.
— Зато смотри, что у меня для тебя есть. Для особых случаев.
Оля фыркнула, но взяла жвачку. Ее пальцы на мгновение коснулись его. Затем, резким, почти воровским движением, она встала на цыпочки и чмокнула его в щеку, чуть колючую от короткой щетины.
— Подарок принят. Но цветы я еще взыщу, Филатов. — прошептала она ему на ухо, чувствуя, как под пальцами дрогнули его мышцы.
Он шутил легко, почти устало, как всегда. Но Оля улавливала нюансы. За этой показной бравадой, за ухмылкой, скрывалось что-то другое. Упрямая тень тревоги в глубине темных глаз. Та самая хищная осторожность в движениях, в том, как его взгляд постоянно сканировал пространство вокруг, – осторожность, которую он впитал, как губка, сделав ее частью своего ремесла выживания. Она ловила эти мгновения, когда он, думая, что она не видит, чуть отстранялся, и его лицо на долю секунды становилось непроницаемым, каменным, словно высеченным из гранита забот и риска.
— Ну что, пошли? — спросил он наконец, сжимая ее руку чуть сильнее. — У меня для тебя сюрприз есть. Только смотри – не пугайся раньше времени. — загадочная нотка в его голосе заставила Олину кровь пробежать быстрее.
Он повел ее не по широким проспектам, а нырнул в лабиринт дворов-колодцев. Они шли мимо обшарпанных подъездов, где краска облупилась, как старая кожа, обнажая серый бетон, исписанный кричащими граффити и трогательными признаниями в любви, выведенными корявым почерком. Мимо покосившихся заборов, за которыми слышался лай собак и крики детей с соседних площадок. Мелькали лица: усталая женщина с авоськами, старик, ковыряющийся в моторе «Жигулей», подростки, курящие в подворотне. Жизнь бурлила своим чередом – грязным, шумным, настоящим. А они двигались по своей, особой траектории, словно Фил вел ее по тайным тропам своего мира. Он знал каждый закоулок, каждый поворот, каждую покосившуюся дверь. Иногда его рука на ее талии чуть направляла, огибая лужу или груду мусора. Его пальцы были твердыми и уверенными.
По пути Фил вдруг остановился у маленького лотка с мороженым, притороченного к велосипеду. Хозяин, пожилой мужчина в клетчатой кепке, дремал на складном стульчике.
— Какое будешь? — спросил Фил, глядя на Олю с полуулыбкой, которая заставляла ее сердце биться чаще. В его глазах светилось что-то почти мальчишеское.
— Эскимо! — выпалила Оля без раздумий, радостно хлопая в ладоши, как ребенок, которому обещали праздник.
Фил расплатился, кивнув продавцу. Они продолжили путь, поедая мороженое на ходу. Оля смешно морщилась и ахала от холода, когда ледяная сладость касалась неба. Капли растаявшего шоколада стекали по ее пальцам и запястью. Не задумываясь, она слизывала их кончиком языка, ловя на себе его пристальный, одобрительный взгляд. Он наблюдал за ней с нескрываемым удовольствием, как будто ее детская непосредственность была для него редким и драгоценным зрелищем.
— Смотри, — Фил остановился у подножия высокого, старого дома. Его фасад был темным от городской копоти, окна на верхних этажах казались слепыми. Он кивнул вверх, на пожарную лестницу, уходящую в небо. — Помнишь, ты говорила: "Хочу на крышу, как в кино, где сидят, курят и глядят на город, как на ладони"?
Оля настороженно посмотрела на ржавые перекладины, затем на его лицо, где играла загадочная, чуть дерзкая ухмылка.
— Помню. И что? Ты что, предлагаешь...?
— Так вот. Пойдем. Твой личный сеанс начинается, — он не стал ждать ответа, первым схватился за холодную, шершавую перекладину и легко подтянулся. — Только осторожно. Ржавчина коварна.
Оля, собрав волю в кулак, последовала за ним. Ее ладони скользили по холодному металлу, ноги искали опору на узких ступеньках. Ветер, игравший внизу, здесь, на высоте, превращался в настойчивый поток, трепавший ее волосы, забивавшийся под платье, заставляя ее крепче держаться. Она старалась не смотреть вниз, где люди и машины превратились в маленькие, почти игрушечные фигурки. Все ее внимание было сосредоточено на его спине в серой рубашке, на его руке, которая то и дело протягивалась назад, чтобы подстраховать ее, на его голосе: "Левая ступня выше... Держись крепче... Не торопись...". Добравшись до последнего пролета, упирающегося в стену под самой крышей, Фил поднажал плечом на заржавевший люк. Тот со скрипом и протестующим лязгом поддался, открыв темный, пахнущий пылью и старым деревом проем.
Перед тем как нырнуть в черноту, Фил задержался, указывая пальцем на одно из окон соседнего пятиэтажного дома.
— Вон в том окне, на третьем этаже, бабка нас с Пчёлой однажды веником гоняла. — усмехнулся он, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. — Мы вишню срывали с ее драгоценного деревца во дворе. Думаем – мелочь, безобидно. А она как высунется, багровая от злости, и заорёт так, что стекла задрожали: "Тьфу, бандюганы! Шпана беспризорная! Только порог мой не переступайте, а то милицию позову!".
— А вы? — спросила Оля, заинтересованно, цепляясь за его рассказ, чтобы отвлечься от высоты.
— А мы? — Фил фыркнул. — Мы, как честные джентльмены, решили не искушать судьбу и бабкины нервы. Через крышу этого дома спустились в соседний двор. Космос, вечный неудачник, ногу подвернул, прыгая с водостока. И орал потом, как будто его на дыбу тянут: "Отпусти, я жить хочу! Сейчас концы отброшу!" — Фил передразнил голос Космоса, заставляя Олю рассмеяться. — А Пчёла, наш силач, взвалил его на спину и потащил, как мешок картошки. Представь картину: Космос, бледный как смерть, на горбу у Пчёлы, и орёт благим матом, а мы вокруг бегаем и шикаем: "Тише ты, дурак, сейчас вся округа сбежится!".
Оля рассмеялась звонко, от души, до слез, забыв на мгновение о высоте и страхе. Ее смех, чистый и радостный, разнесся над крышами.
— Да вы просто сумасшедшие! — выдохнула она, вытирая слезы. — Вам с вашими трюками и правда в кино сниматься надо!
— Да Космос, может, и снялся бы, — подмигнул Фил, помогая ей подняться на последнюю перекладину перед люком. — Он у нас натура артистичная. Драматический талант пропадает впустую. — он первым ловко нырнул в темный проем, исчезнув на секунду, затем его рука протянулась к Оле из черноты. — Давай, руку. Я тебя подстрахую.
И вот они стояли на крыше. Весь город внезапно распахнулся перед ними во всей своей громадной, шумящей, сверкающей красоте. Москва лежала у их ног, как гигантская, живая мозаика. Ленты дорог, усыпанные движущимися огоньками машин. Зеленые островки парков. Купола церквей, золотящиеся в лучах заходящего солнца. Сам закат был фантастическим: небо пылало багрянцем, охрой и расплавленным золотом, окрашивая облака в невероятные персиковые и лиловые оттенки. Ветер здесь, наверху, был сильным, свежим, пахнущим городом – выхлопами, нагретым асфальтом, далекими цветущими липами и чем-то неуловимо свободным.
Он обдувал лица, заставляя волосы Оли развеваться, как золотистое знамя. Высоко над ними, как древние мачты кораблей призраков, возвышались телевизионные антенны, их металлические переплетения создавали причудливые тени на гравии крыши.
— Ну что, кино? — спросил Фил, опускаясь на теплую, чуть шершавую поверхность кровли. Он вытянул длинные ноги в джинсах, уперся руками сзади и повернул лицо к горизонту, вдыхая полной грудью. Закатный свет золотил его профиль, подчеркивая резкую линию скулы, сильный подбородок.
Оля медленно опустилась рядом с ним, подставив лицо ласковым, уже не палящим лучам. Солнце окрашивало ее волосы в чистый, живой металл. Она окинула взглядом панораму, потом повернулась к нему.
— Нет, — сказала она тихо, но очень четко. — нет, это не кино. В кино все по сценарию, все предсказуемо. А тут... — она провела рукой по воздуху, охватывая весь вид, а потом указала на него, а потом на себя. — ...тут – ты. И я. И этот город. И ветер. И никакого сценария. Только то, что есть. Настоящее. Вот это – лучше кино. — в ее голосе звучала глубокая, чистая уверенность.
Фил посмотрел на нее, и в его обычно насмешливых или настороженных глазах что-то дрогнуло. Что-то теплое и беззащитное. Он молча достал из кармана помятую пачку сигарет «Прима», выбил одну, зажал в губах. Щелчок зажигалки, короткое пламя осветило его лицо на мгновение – сосредоточенное, с тенью затаенной мысли в уголках губ. Он затянулся, выпустил струйку дыма, которая тут же была подхвачена ветром и унесена прочь. Затем протянул сигарету ей. Оля взяла ее, их пальцы снова соприкоснулись. Она затянулась, ощущая горьковатый вкус табака, и выпустила дым, наблюдая, как он растворяется в багряном воздухе.
— Так вот ты какой, Филатов, — хихикнула Оля, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Романтик. Я не ожидала. — ее глаза искрились смесью нежности и легкой иронии. — Но знаешь что? Мне нравится, что ты со мной... настоящий. Реальный. Не пытаешься казаться кем-то другим.
— Реальный, да, — Фил усмехнулся, но усмешка была беззлобной, скорее усталой. Он снова посмотрел вдаль, на темнеющие силуэты высоток. — Смешно. Обычно мне говорят: "Фил, ты как будто не отсюда. Странный ты."
— А мне, — Оля подтянула колени к груди, обхватив их руками, — говорят, что я слишком громкая. Слишком веселая. Слишком все принимаю близко к сердцу. Оптимистка до мозга костей. — она ухмыльнулась, но в ее глазах мелькнула тень той боли, которая иногда скрывалась за ее постоянной улыбкой. — Говорят, надо быть серьезнее. Сдержаннее.
Фил повернул голову, его темный, проницательный взгляд утонул в ее синих глазах.
— Ну, значит, нам с тобой вместе и быть, — произнес он тихо, но очень твердо. — Ты – смеяться, я – молчать и слушать. — его палец легонько коснулся ее колена, через тонкую ткань платья. Прикосновение было невесомым, но оно пробежало по Олиному телу электрической искрой.
Оля замерла. Это было больше, чем просто слова. Это было... обещание? Признание? Она коснулась его плеча – кончиками пальцев, осторожно, словно боясь спугнуть момент.
— А ты... — ее голос стал тише, почти шепотом, заглушаемым ветром, — ...ты часто думаешь обо всем этом? Про нас... про то, что между нами? Про то, куда это... все ведет?
Фил не ответил сразу. Он медленно повернулся к ней, полностью. Отложил сигарету, притушив ее о гравий. Его глаза, казалось, поглотили весь окружающий свет заката, став еще темнее, еще глубже. В них плескалась целая вселенная чувств – тревога, надежда, какая-то древняя усталость и... нежность. Такая неожиданная и сильная, что у Оли перехватило дыхание.
Он смотрел на нее не просто в глаза – он смотрел сквозь них, прямо в душу.
— Думаю, — выдохнул он наконец. Одно слово. Короткое, обжигающе честное. В нем не было бравады, не было уловок. Была только правда. — Каждый день. Каждую ночь.
Оля почувствовала, как внутри что-то сжалось, а потом распахнулось, как бутон под солнцем. Комок подступил к горлу. В его взгляде, в его тишине, в этом простом слове было больше откровенности, чем в самых красивых признаниях. Она не нашла слов. Просто смотрела на него, чувствуя, как ее сердце бьется где-то в горле.
Фил не стал ждать ответа. Он подвинулся ближе, его движение было плавным и решительным. Его рука скользнула за ее спину, другая коснулась ее щеки, ладонью, шершавой от работы и городской пыли, но невероятно нежной в этот момент. Он притянул ее к себе. Не просто обнял. Он заключил ее в объятия, крепко, надежно, словно пытаясь оградить от всего мира, от ветра, от забот, от невидимых угроз, которые, казалось, всегда витали вокруг него. Его подбородок уперся ей в макушку. Оля уткнулась лицом в его шею, в теплую кожу, пахнущую табаком, дешевым одеколоном «Шипр» с его терпкими хвойными нотами и чем-то неуловимо своим. В этой тишине, нарушаемой только шелестом ветра в антеннах и далеким гулом города, она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Как в единственном, самом надежном убежище на свете. Их дыхание синхронизировалось. Мир сузился до точки – до крыши, до заката, до тепла его тела вокруг нее.
Когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом, окрасив небо в глубокие индиговые тона, а первые огни города зажглись, как россыпи драгоценных камней, Фил осторожно пошевелился.
— Пора, — сказал он тихо, его голос звучал чуть хрипло от долгого молчания. — а то твои родители волноваться начнут. И моя репутация джентльмена пострадает.
Спуск с крыши в наступивших сумерках оказался сложнее подъема. Люк казался черной бездной. Фил первым ловко нырнул в него, спрыгнул на чердачные доски с глухим стуком. Его рука тут же протянулась вверх, нащупывая Олину в темноте.
— Давай, Оль. Руку. Крепче. Не смотри вниз, смотри на меня. — его голос доносился снизу, обволакивающий и уверенный.
Оля, глубоко вздохнув, села на край люка, свесив ноги в черноту. Страх сжал горло. Но его рука была якорем – твердым, надежным. Она доверилась. Оттолкнулась. На миг ее охватил ужас свободного падения, но тут же сильные руки подхватили ее, прижали к твердой груди. Они стояли в тесном пространстве чердака, в облаке пыли, поднятой ее прыжком, смеясь и спотыкаясь друг о друга. Его смех был редким и таким заразительным.
Спускаясь по пожарной лестнице, Фил шел на ступеньку ниже, постоянно указывая: "Сюда ногу... Держись здесь... Осторожно, скользко..." Его рука лежала у нее на талии, страхуя каждое движение. Он двигался с кошачьей грацией и уверенностью человека, для которого высота и риск – привычная стихия. Оля чувствовала себя под его защитой абсолютно безопасной.
Поздним вечером, когда город оделся в ночные огни и тени, Фил проводил ее обратно – снова через лабиринт дворов-колодцев. Их силуэты, вытянутые и таинственные, отражались в темных витринах закрывшихся магазинов «Союзпечать» и «Обувь». Они шли молча, но это молчание было легким, наполненным общими воспоминаниями о закате и высоте. Он крепко держал ее за руку, пальцы его переплелись с ее пальцами. Казалось, он чувствовал: если разожмет руку, она растворится в этой ночи, как сон.
Перед знакомым подъездом, под тусклым светом лампочки, он остановился. Повернулся к ней. Свет падал сверху, освещая его лицо – резкие черты смягчились, в глазах плавало что-то сложное, невысказанное: нежность, смешанная с тенью грусти и какой-то неизбывной ответственности. Он притянул ее к себе снова, обнял крепко, почти до боли, как будто прощаясь не на ночь, а навсегда. Его губы коснулись ее виска.
— Спасибо за сегодняшний вечер, — прошептал он, и его дыхание, теплое и влажное, коснулось ее уха. — За крышу. За... за то, что ты есть.
— Спасибо тебе, — ответила Оля, чувствуя, как бешено колотится ее сердце, готовое вырваться из груди. — За сюрприз. За... настоящего себя.
Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. Его руки легли ей на плечи. Его взгляд, темный и бесконечно глубокий, заглянул ей в самые потаенные уголки души. Он медленно наклонился. Оля инстинктивно прикрыла веки, ощущая приближение его дыхания, его тепла. Его губы коснулись ее губ. Сначала нежно, почти робко, как первый луч солнца после грозы. Это было похоже на вопрос, на пробу, на священный ритуал прикосновения к чему-то хрупкому и драгоценному. Оля ответила. Ответила всем своим существом. Ее губы приоткрылись в ответ на его легкое давление. Нежность сменилась страстью – внезапной, всепоглощающей. Его поцелуй стал глубже, настойчивее, требовательнее. Она отвечала с такой же готовностью, с таким же жаром, растворяясь в этом сладком огне. Она чувствовала шершавость его губ, вкус табака, его запах, его дыхание – все смешалось в один пьянящий, головокружительный коктейль ощущений. Это был не долгий, но невероятно насыщенный поцелуй, каждая секунда которого выжигалась в памяти навсегда. Когда он оторвался, они оба дышали часто, прерывисто. В его глазах горел огонь, который она видела впервые.
— До завтра. — прошептал он, его голос был хриплым от нахлынувших чувств. Его большой палец провел по ее влажной от поцелуя нижней губе.
— До завтра. — выдохнула Оля, чувствуя, как пылают ее щеки. Она боялась, что ее ноги подкосятся.
Фил стоял и смотрел, пока она не скрылась в подъезде. Только тогда он повернулся и зашагал прочь, медленно, погруженный в свои мысли. Он все еще чувствовал тепло ее тела, вкус ее губ, запах ее волос – легкий, цветочный, как летнее утро. Он не заметил, как какой-то подвыпивший тип в помятой кепке попытался к нему пристать: "Мужик, сигарету стрельни!" Фил машинально отмахнулся, даже не глядя, и тот, пробормотав что-то невнятное, поплелся дальше. Сегодняшний вечер был слишком ценен, чтобы что-то могло его омрачить. В нем была какая-то хрупкая надежда, какой-то новый отсчет.
Оля заперла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось. Она сбросила туфли, не глядя куда, прошла в комнату, упала в кресло. Некоторое время она просто сидела в темноте, глядя в одну точку перед собой, но видя только его лицо в лучах заката, чувствуя его руки на своей спине, его губы на своих. Потом, будто движимая внутренней пружиной, она поднялась, подошла к телефону на тумбочке. Ее пальцы дрожали, когда она набирала знакомый номер.
— Вика? — ее голос прозвучал в трубке тихо, с хрипотцой, но в нем звенела неподдельная, почти детская радость и мечтательность. Она накручивала прядь своих светлых волос на палец, закусив пухлую нижнюю губу, все еще чувствуя на ней его прикосновение. — Это я. Ну что, хочешь послушать, как Валера сводит с ума, даже не прикладывая особых усилий?