Человек для вампира

Эксперимент доктора Франкенштейна

— Ну что, вы, Александр, наконец готовы? — спросил он, стоя у входной двери нашего дома, на нём была всё та же одежда, а в руке сжата ненавистная голова; он устало продолжил: — Уже две недели прошло с вашего воссоединения. Неужели всё ещё не насытились, Александр? — он неизменно продолжал называть меня Александром, а Люциан госпожой, эта его давняя привычка — приклеивать людям именные ярлыки — от которой он никак не хочет избавиться.

— Вот уже сегодня. Он и вещи собрал... — Люциан стояла опустив плечи.

За те дни, что мы были вместе, я хорошенько её подкормил, но болезненная бледность так и не исчезла, а стрелка на весах не поднялась выше семидесяти.

— Тогда предлагаю наконец-то отправиться, пока никто из нас не передумал. Но есть одно «но» с которым вам обоим придется смириться. — Франкенштейн постучал тростью об пол, словно придавая этим значимость сказанным словам, хотя в этом не было нужды, ведь каждый понимал всю серьёзность.

— И какое же? — спросил с настороженностью. 

— Ничего особенного, просто со мной поедете только вы, Александр, а госпоже Люциан придётся довериться мне и верить в наши силы. Ведь я не могу раскрыть тайну, где же на самом деле находиться моя лаборатория. А о поставке крови… С вами, госпожа Люциан, свяжется мой доверенный, он-то и будет доставлять мне вашу драгоценную кровушку. Ну что?

Я уже догадывался об этом. За то время, что мы с ним провели в разговорах, он никогда не говорил больше, чем считал нужным, лишь иногда приподнимал уголок занавеса. Он мутил, иногда беспощадно вводя нас в заблуждение. Или только меня? В любом случае, у нас нет другого выбора, поэтому нам, как бы этого не хотелось, придётся довериться сумасшедшему доктору, безумному старику с потрясающими воображение знаниями и молодым лицом, неизменно стучащий повсюду металлическим концом трости.

Люциан, всё же немного подумав, ответила угрожающим, пробирающим до мурашек голосом:

— Ну что же, так тому и быть, но помни — если с ним что-то случиться, то тебе следует сразу перерезать себе горло, ведь я найду тебя, и не думай, что всё закончится лишь смертью. Поверь мне, за столь долгую жизнь, я научилась причинять боль, невыносимую боль, такую, из-за которой люди сами себе вырывают языки... Знай: тебе не сбежать, — закончив говорить, она беззаботно, почти дружески похлопала его по плечу. — Но я верю, ты справишься.

Наконец-то мерзкая улыбочка стёрлась с лица Франкенштейна, он выдохнул. Только сейчас понял, что всё то время, что она говорила, мы вдвоём не дышали. А Люциан может быть пугающей, с ней лучше не шутить.

— Я понял вас, госпожа Люциан, — ему всё же удалось успокоится и произнести достойный ответ.

***
Много часов — не скажу точно сколько — я ехал в машине, потом в самолёте, потом опять в машине, опять в самолёте и, наконец, машина, и всё. Мне завязали глаза самодельной повязкой, поэтому я практически ничего не видел, лишь через тонкую щель между плотной тканью и щекой виднелись мои ноги. Иногда слышались голоса, разговаривающие на неизвестных языках. Речи текли то плавно, то бурно. Один раз я узнал немецкие слова, а в другой раз несколько итальянских. Даже во время еды мне запрещалось снимать повязку, только в туалете. Тогда меня выталкивали в маленькие помещения, обычно с одной раковиной и унитазом. Быстро справлял нужду и снова завязывал дурацкую тряпку на глаза. Но грех было жаловаться, тем более я ожидал что-то и похуже этого.

***
— Наконец-то мы пришли! — радостно заорал мне в ухо доктор Франкенштейн, одновременно с этим срывая тряпку с моего лица. Он затараторил на неизвестном языке, чем-то похожим на латынь, или, думаю, это она и есть.

Я слегка пошатнулся и упёрся рукой об высокий стол, забитый множеством пробирок, наполненных частично или полностью цветными жидкостями. В нос ещё при входе ударил странный запах, а теперь он стал невыносим — запах реактивов.

Помещение с высоким стенами и без окон было усеяно тут и там огромными столами, заполненными различного рода барахлом. Над самым потолком тянулись толстые и тонкие трубы, почти загораживая те редкие лампочки, которые ещё способны светить. На протяжении всех стен были стеллажи до самого потолка, забитые до отказа книгами, что новыми, что старыми, всё одно. Где-то в углу, заваленном мусором, нашлось кресло и письменный стол напротив, с грязными тарелками и кусками чёрствого хлеба. А у самой двери лежал в вертикальном положении замызганный, покрытый жёлтыми пятнами матрас, видимо, он на нём спит, измученный изнурительной работай.  

— А это что? — спросил, одновременно указывая на матрас и отгоняя от лица крупную муху с зелёным брюшком, она громко жужжала и всё наровила сесть на щёку.

— Это для тебя, будешь на нём спать, словно верный пёс, охраняющий дверь в покои хозяина, — произнёс с самодовольной усмешкой, а потом одним молниеносным движением поймал надоедливую муху и с хрустом раздавил её между большим и указательным пальцем.

Я ошарашенно смотрел на него. Не может же он в самом деле заставить меня спать в этой помойке, хотя я и готов на это, лишь бы он поскорее закончил работу.

— Да шучу я, конечно. Твоя комната рядом, а это, — он ткнул носком чёрной туфли в матрас, — я выкину.

— Вот не знал, что вы ещё способны шутить.

— Я и сам не знал…

Уже на следующий день мы преступили к работе, первым делом Доктор Франкенштейн взял целую кучу образцов моих тканей и тому подобное, провёл, кажется, бесконечное количество тестов. Всё это продолжалось в течение недели, пока он окончательно не убедился в своих предположениях, о которых он ничего не говорит мне. И вообще, Франкенштейн, оказывается, любит работать в полной тишине, только изредка включая  проигрыватель с виниловой пластинкой, и тогда чудесная музыка прошлого века окутывала нас нежным звучанием.

В один день Франкенштейн позвал к себе раньше обычного. На его лице играла мерзкая улыбочка, словно в предвкушении чего-то веселого.

— Ну что же, — начал он, — главный ингредиент, наконец, прибыл. Теперь я могу начать настоящую работу, — с этими словами он сдёрнул чёрное покрывало с неизвестного предмета прямо посередине лаборатории.

Я с ужасом взглянул на ЭТО. Огромный прозрачный бидон из толстого стекла был наполнен до самых краёв чёрной кровью, лишь слегка поблёскивающей, если присмотреться, красным.

Тело задолжало, сделал несколько слабых шагов назад, но, споткнувшись об стопку книг, полетел на пол.

— Сколько же, чёрт возьми, здесь крови? Сукин ты сын! Говори!!! — начал визжать на него. Невозможно собрать столько в течение такого короткого времени, просто невозможно.

Франкенштейн снисходительно улыбнулся, похлопал по стеклу и совершенно спокойно ответил:

— Ну... Четыре литра, может чуть меньше, а может больше.

— Т-ты с-сумасшедший… она же…

— Да не волнуйся ты так, она каждый день пьёт по литру человеческой крови, перерабатывает её и сцеживает для тебя. Покамест этого хватит, но в дальнейшем потребуется больше. — Взглянув на моё растерянное лицо, добавил: — Не бойся, от такого она не умрёт.

Кое-как успокоился. Это отдача с двух сторон, даже с трёх, так что нам всем следует постараться.

В этот же день доктор Франкенштейн с четырьмя помощниками приволокли большой каменный стол с кучей ремней разных видов и размеров. Его установили ровно посередине, избавившись для этого от части ненужного барахла. Как только помощники покинули нас, он открыл потайную дверь за одним из книжных стеллажей. Маленькая дверца в темноту. Я увидел только его исчезающую громадную фигуру, а потом послышался грохот, звяканье металла и стекла. Через несколько минут он вышел, загруженный кучей неизвестных приборов.

Всё закрутилось. Двадцать семь часов неустанной работы: он перетащил и установил всё требуемое, а я в это время мирно дрых в его рабочем кресле, иногда просыпаясь и читая одну из старых книг. К слову, он не разрешал помогать себе, делая всю работу самостоятельно, почти не отрываясь. Разве что изредка, чтобы закинуть в урчащий живот немного еды и воды.

Наконец, когда уже всё было готово, меня уложили на каменную поверхность, предварительно заставив выпить целую кучку разноцветных таблеток, обнажённую спину обожгло холодом. Я лежал неподвижно, пока грудь, руки, ноги и голову крепко фиксировали кожаными ремнями.

Франкенштейн, нежалеея меня, вводил толстые иглы под кожу и, когда я весь покрылся ими, начал своё дело. С одной стороны в меня вливалась чёрная кровь Люциан, а с другой стороны высасывалась моя уже частично изменяемая.

Вот так начался первый день мучений.

Не могу сказать точно, сколько продолжалось это "изменение свойств крови", как говорил доктор Франкенштейн, но по моим ощущениям где-то недели три. Всё это время я был прикован к столу, а Франкенштейн не отходил от меня, всё что-то записывал в свой потрёпанный блокнот, кожаный переплёт которого постоянно мелькал перед глазами. Даже когда я засыпал, то постоянно видел его, мне снилось ритмичное движение костлявой руки, что-то чиркающей на жёлтой бумаге.

Туалет и приёмы пищи — это отдельная тема. Освобождали меня только раз в сутки — при необходимости  и больше — я разминал затёкшие мышцы, кушал, смывал пот в маленькой душевой и справлял нужду. Приковали меня к столу не столько для удобства, сколько для безопасности: частые судороги и приступы беспричинной ярости постоянно охватывали меня, заставляя пугаться новообретённых возможностей и мыслей, заполняющих голову. Постоянно хотелось крови… просто убить кого-то…  Острые когти с громким скрипом царапали камень, оставляя глубокие борозды, перед глазами всё мутнело, а два огромных клыка выпирали из под верхней губы, врезаясь в нижнюю и терзая её до чёрной крови. Но тут длинная игла плавно входит в кожу, зеленоватая жидкость впрыскивается в кровь и я спокоен.

Когда же, наконец, закончилось всё — я стал совсем другим, но только телом, в душе оставалась всё такая же нежная и безграничная любовь.

В один день доктор Франкенштейн радостно воскликнул, и тогда я понял, что всё закончено.

— Великолепно! Великолепно! Получилось даже лучше, чем я мог себе представить, ты — моё лучшее творение.  Просто потрясающе! Какое тело! Какой прогресс!.. — он всё продолжал выкрикивать слова восхищения.

А я лишь молчал, измученный длительной трансформацией.

Франкенштейн освободил меня от ремней, помог встать, а после принёс узкое зеркало в человеческих рост.

Я удивлённо ахнул. До сих пор мне не удавалось увидеть своё отражение, лишь изредка, например, в чаше супа или кровавой луже на блестящей поверхности  стола после съедения сырого куска мяса. Тогда я видел клыки, длинные лохмы волос и два черных глаза с красными белками. Но теперь я увидел себя целиком.

Я стал выше, пальцы тоньше и длиннее, ногтевые пластины потемнели почти до чёрного цвета, волосы отросли ниже плеч, а на висках виднелась лёгкая седина, как у Франкенштейна. Лицо приобрело хищные черты, обострилось скулы.  Клыки слегка уменьшились, а глаза стали более… человеческими — чем несколькими днями ранее — исчезло покраснение. Я стал шире в плечах, а мышцы налились силой и объёмом. Всё тело наполнилось лёгкостью. Некогда испорченное зрение снова стало стопроцентным.

— Вы даже лучше, чем я, господин Александр, — прервал самолюбование Доктор Франкенштейн.

— Господин?

— О-о, да, теперь вы на совсем другом уровне, нежели обычные людишки.

— Не забывайте, что мы с вами тоже были когда-то «обычными людишками»,  мы, в каком-то смысле, и сейчас ими остаёмся.

— Великолепно!.. — снова начал выкрикивать бессмысленные восторги. Достал тот самый блокнот, начиркал в нём несколько непонятных слов и захлопнул его со словами «всё, я закончил».

— Всё же вы чокнутый, доктор Франкенштейн, — произнёс я, стараясь отыскать в ворохе грязной одежде хоть что-то маломальский приличное, чтобы прикрыть наготу.

— Правда, господин Александр? — Я кивнул. — Как я рад это слышать, вы даже не представляете. Можно теперь, после столь трудной и длительной работы, отправиться на пятидесятилетний отдых.

— Длительный? И сколько же прошло времени? — удивился я.

— Вот уже почти два месяца. Вы не замечали, потому что большую часть времени спали. А бедный я работал.

— Значит, сейчас уже лето… Уже год, как я её знаю…

— Да-да, давайте без сентиментальности. Я уже сообщил госпоже Люциан о завершении эксперимента полным успехом, — он посмотрел на наручные часы. — Самолёт через час, он доставит вас прямо к ней.

Сердце заликовало. Я несколько раз подпрыгнул на месте и стал с удвоенным усердием приводить себя в порядок. Первым делом отправился в тесную душевую. Только здесь, убрав подобие набедренной повязки с паха, заметил, что там тоже всё преобразилось: стало больше и толще. Вот я Люциан порадую…