Охотник за сновидениями

Горячие лучи весеннего солнца били в окно. Откуда-то издалека доносились звуки проснувшегося города. Карек хотел было приоткрыть глаза, но, даже не попытавшись, оставил эту идею. Ему было слишком хорошо. Настолько, что шевелиться не хотелось. Хотелось лишь неподвижно лежать, утопая в своей блаженной, сонной неге. Мысли просыпаться тоже не спешили. Голова была пустой и легкой. Но вдруг яркой вспышкой полыхнули воспоминания, от которых перехватило дыхание. Все было. Все то, от чего сейчас ему так хорошо. Карек распахнул глаза, порывисто повернулся и сразу же наткнулся на насмешливый взгляд сверкающих голубыми искрами глаз.

— Проснулся? Я думала, ты до полудня проспишь. - Марья усмехнулась. — Хотя не удивительно. После такого-то марафона!

Карек отвел глаза. Чтобы скрыться от пристального взгляда смеющихся глаз, обвил руками тонкое тело и уткнулся Марье куда-то в шею. Сам себе удивляясь, почувствовал, что смущен. Он точно знал, как в такой ситуации повел бы себя раньше. Наверняка, лениво и слегка небрежно приобнял бы свою очередную подружку, чувствуя себя хозяином положения и раздуваясь от собственной мужской гордости. А рядом с Марьей почему-то смутился и, чтобы она не увидела его вдруг заалевших щек, спрятал лицо, зарывшись в белоснежные пряди волос.

Будто услышав его мысли, Марья улыбнулась.

— Ну, и что ты пытался доказать? И главное кому?

Карек смутился еще больше. "Дурак! - молнией пронеслось в голове. — Вот ведь дурак! И правда, кому и что ты пытался доказать?!" Он хотел было что-то объяснить, или хотя бы отшутиться, уже вдохнул поглубже, на ходу придумывая, что сейчас скажет, но втянул носом разливающийся аромат меда, корицы и яблок и тут же растерял все слова.

— Прости... - только и смог вымолвить он.

— Да ничего. - Марья усмехнулась. — Мне даже понравилось. Я и не предполагала, что кто-то по мне вот так с ума сходит.

— А потому что не надо быть такой офигенной! - так и не подняв лица, ворчливо буркнул Карек. Но сквозь недовольный тон, Марья почувствовала, как он улыбается.

Карек ощутил на своих волосах легкое прикосновение, и почти сразу же почувствовал, что Марья от него ускользает. Он вздрогнул, порывисто вдохнул и инстинктивно крепче стиснул руки.

— Да успокойся ты наконец! - Марья тихонько погладила его по голове. — Не собираюсь я никуда исчезать. По крайней мере, сейчас. – Она взяла с тумбочки телефон и демонстративно сунула его под нос Кареку. — Пиццу я хочу тебе заказать. Насколько мне помнится, смертным нужна еда. И желательно не один раз в день.

Карек чуть ослабил хватку.

— Можно подумать, тебе она не нужна? – проворчал он, чувствуя, как при упоминании о еде желудок скрутило голодным спазмом.

— Мне не нужна, - уткнувшись в телефон, пробормотала Марья.

— В смысле, не нужна?! – Карек аж приподнялся на локте от удивления. — Чем ты тогда питаешься?!

Марья пожала плечами.

— Ты вчера сам все видел.

Карек нахмурил лоб, пытаясь сообразить, что такого он видел вчера, но, вспомнив кружащийся вокруг Марьи песчаный вихрь, поперхнулся.

— Детка, не пугай меня! - Он взглянул на Марью удивленно и настороженно. — Только не говори мне, что ты песок ешь?

Марья оторвалась от телефона, укоризненно взглянула на Карека и сокрушенно покачала головой.

— Вот ведь дурень! - тяжело вздохнула она. — Да не песком я питаюсь, а энергией. - Она снова вернулась к телефону и начала торопливо скользить пальцами по нужным иконкам. — Хотя человеческую пищу тоже употреблять приходится. Я все-таки среди людей живу. Если все время буду отказываться от еды, это будет подозрительно выглядеть. Поэтому ем иногда, чтобы не забыть, что это такое.

Глаза Карека озорно блеснули.

— А все остальное?

— Что остальное? - не поняла Марья.

— Например, вот это. - Карек выразительным взглядом окинул смятые простыни. — Тоже для того, чтобы не забыть, что это такое?

Марья внимательно посмотрела на Карека. Взгляд был не то заинтересованным, не то задумчивым.

— Ты случайно не знаешь, почему временами у меня возникает непреодолимое желание тебя ударить? - наконец спросила она.

Карек широко улыбнулся, откинулся на подушки и раскинул в стороны руки.

— Я весь твой, детка.

Марья усмехнулась.

— На твоём месте я бы не была столь беспечной. – Она подняла руку. В ладони закрутился песчаный шар.

— Э-э-э! – Карек поспешно перехватил её руку, схватив за запястье. — Только давай без этих твоих штучек! - Он потянулся губами к ее ладони и вдруг замер. Взгляд скользнул по застарелым шрамам, обезобразившим ладонь. — Что это? – будто приклеившись к ним взглядом, пробормотал Карек. Марья дернула рукой, пытаясь высвободиться, но Карек молниеносным движением схватил её за другую руку и развернул ладонью к себе. На ней красовались такие же шрамы. — Что это, черт возьми, такое?!

Марья поспешно сжала ладони в кулаки, пряча уродливые отметины.

— Это старая история. – Она отвела глаза. — Тебе не нужно знать.

— Что значит, не нужно знать?! – Карек почувствовал, как где-то внутри штормовой волной поднимается злость. — Это твоя, так называемая, служба?! Это сделали Светлые?!

Марья слабо мотнула головой.

— Нет. Они здесь ни при чем. – Она криво усмехнулась. — Они, скорее, меня спасли.

Карек затих, но ненадолго.

— Расскажи мне! – Карек не просил. Он требовал.

Марья пожала плечами.

— И что ты хочешь услышать?

— Всё! – В голосе Карека звучала непоколебимая твёрдость. – Я хочу услышать о тебе все.

Марья поморщилась.

— Нет там ничего интересного. Всего лишь дела давно минувших дней. – На пару мгновений она задумалась. — Да я и не знаю, с чего начать.

Карек обнял её и притянул к себе.

— Начни сначала. Хотя бы с родителей.

Марья невесело усмехнулась.

— А вот это у меня точно не получится. - И перехватив недоуменный взгляд Карека, добавила: — У меня их никогда не было.

Карек резко приподнялся.

— Как это не было? Ведь так не бывает?

Марья пожала плечами.

— Ну, почему же не бывает? Иногда бывает и так.

— Но ты же должна была откуда-то появиться! - не унимался Карек. — Не аист же тебя принес.

Марья посмотрела на него долгим глубоким взглядом.

— Меня нашли в почтовой коробке у ворот монастыря, - тихо сказала она. — Я не знаю, кто меня принес. Может быть и аист.

Карек замер. В его лице что-то едва уловимо дрогнуло. Может причудливо изогнутые крылья носа, или чуть шелохнулись ресницы в уголках миндалевидных глаз. И это было единственное движение, вырвавшееся из внезапно охватившего Карека оцепенения. Пораженный слетевшими с губ Марьи словами, он сидел, не двигаясь, и неотрывно смотрел на Марью. В глазах, сменяя друг друга, мешались жалость, боль, злость и сострадание.

— Марья.... - порывисто вдохнув, только и смог вымолвить он.

Марья поморщилась и недовольно мотнула головой.

— Не надо меня жалеть. Сейчас это уже не имеет никакого значения.

Марья надолго замолчала. Карек тоже затих. Боясь помешать ее мыслям, он тихо лежал рядом, надеясь, что Марья все-таки заговорит. И она заговорила.

***

Марье не повезло дважды. Первый раз, когда ее, еще совсем крохотную, бросили родители, второй – когда она попала в монастырский приют. Все эти годы, она пыталась представить, какой могла бы быть ее жизнь, попади она в чью-то семью. Пусть бедную, неполную, многодетную. Да какую угодно! Только бы в семью. Но судьба не дала ей даже такого крохотного послабления. Марья попала в монастырский приют. И все сложилось так, как сложилось.

Ее история началась серым, промозглым утром, когда сестра Агнесса, выходя из ворот католического монастыря, наткнулась на лежащую на земле небольшую коробку. Подумав, что озорные мальчишки в очередной раз подбросили монахиням бездомных котят, и представив, что сестрам опять с великим трудом придется пристраивать их в добрые руки, она нахмурилась, но тут же спохватилась, укорила себя за жестокосердие, и возвела глаза к небу, мысленно произнося слова молитвы. Услышав донесшийся из коробки едва различимый писк и уверившись, что в коробке и впрямь брошенные котята, она сокрушенно покачала головой, тяжело вздохнула, наклонилась и открыла коробку. Увидев то, что находилось внутри, монахиня оцепенела. Несколько мгновений она непонимающе смотрела на содержимое коробки, и вдруг в страхе отпрянула, испуганно прижала ладони ко рту и сдавленно вскрикнула. В коробке лежал младенец. Ребенок был совсем крохотный. Сестре Агнессе на своем веку не довелось иметь дело с новорожденными, но даже ей было ясно, что ему не больше двух недель от роду. В коробке не было ни одеяльца, ни хоть какого-нибудь покрывала или подстилки. Ребенок лежал на голой картонке. Маленькое тельце было замотано в старые, застиранные тряпки. Младенец был настолько слаб и измучен, что даже не плакал. Он лишь издавал чуть слышный звук, даже отдаленно не похожий на плач, и неудивительно, что монахиня сначала приняла его за кошачий писк. Ребенок сморщился и снова пискнул. Слабый голосок вывел монахиню из оцепенения. Она схватила коробку в охапку, прижала ее к груди и бросилась обратно в монастырь.

Запыхавшаяся, с испуганными глазами, она вбежала в комнату к настоятельнице.

Ее встретил строгий, недовольный взгляд аббатисы.

— Сестра Агнесса! Ты не знакома с правилами монастыря? Как ты посмела ворваться сюда? Да еще и без стука.

— Ребенок! - едва справляясь со сбившимся дыханием, торопливо прошептала монахиня. — Здесь ребенок! - Она подбежала к столу и поставила коробку. — Вот!

Аббатиса подошла к столу, заглянула в коробку и брезгливо поморщилась.

— Где ты это взяла? - даже не пытаясь скрыть своего недовольства, спросила она.

Не ожидавшая такой реакции монахиня растерялась.

— У монастырских ворот, - пролепетала она. — Я собиралась на сбор добровольных пожертвований, а тут...

— Это девочка? - даже не дав монахине закончить, строго спросила аббатиса.

— Я... Я не знаю, - еще больше растерявшись, пробормотала сестра Агнесса. — Я сразу прибежала сюда.

— Снимай пеленки, - приказала настоятельница. Взволнованно поднявшись со стула, она сделала несколько торопливых шагов. — Ради всего святого, пусть это будет мальчик, - молитвенно сложив руки, прошептала она.

Дрожащими пальцами монахиня стала разматывать застиранные тряпки. Аббатиса не смотрела на нее. Торопливо перебирая четки, она нетерпеливо расхаживала по комнате, беззвучно шепча слова молитвы. Все, о чем она молила, это то, чтобы младенец оказался мужского пола. Тогда бы у нее появилась веская причина от него избавиться.

— Это девочка, - донесся до нее голос сестры Агнессы. Настоятельница резко остановилась и повернулась к младенцу. — Девочка... - еще раз робко повторила монахиня.

Несколько мгновений аббатиса стояла, не двигаясь. Лишь перебирала четки, и только их перестук нарушал повисшую в комнате тишину.

— Пусть та блудливая тварь, что притащила это сюда, горит в аду! - сквозь зубы прошипела аббатиса. — Распутная девка! - Она перевела взгляд на ребенка. — И это отродье пойдет по ее стопам.

Сестра Агнесса побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Это всего лишь ребенок, - попыталась заступиться она за младенца. — Мы не можем знать, кем она вырастет.

— Это плод греха! - отрезала аббатиса. — На ней от рождения лежит печать блуда и разврата. Ничего хорошего из нее выйдет! - Настоятельница села на стул и обхватила голову руками. — Что теперь с этим делать? - недовольно пробормотала она. — Будь она благородного происхождения, от нее бы был хоть какой-то толк. – Она вскочила со стула и беспокойно заходила по комнате. — Я бы подняла все свои связи, узнала, из какой она семьи и добилась бы ежемесячных пожертвований на ее содержание. А что прикажешь делать с этой безродной дворнягой?!

— Но при монастыре ведь есть приют, - слабо попыталась сопротивляться сестра Агнесса. — Там живут такие же сироты.

Аббатиса взглянула на монахиню и сдвинула брови.

— Да, но их родители, пока были живы, оставили монастырю деньги на их содержание. Кроме того, все эти сироты вполне самостоятельны и способны выполнять посильную им работу, поэтому не зря едят свой хлеб. - Она кивнула в сторону младенца. — А что может эта? Сколько ещё пройдет времени до тех пор, когда она станет хоть чем-то полезной? - Настоятельница нависла над монахиней грозовой тучей. — И все это время я должна ее бесплатно кормить?!

Сестра Агнесса втянула голову в плечи и робко пролепетала:

— Но мы же не можем просто выбросить ее на улицу!

— К сожалению! - отрезала аббатиса. - Она посмотрела на маленький сверток и досадливо вздохнула. — Уж лучше бы ты оставила ее там, где нашла! - Она еще раз взглянула на младенца, брезгливо поморщилась и отвернулась. — Убери ее отсюда. Не хочу видеть это блудливое отродье. Отнеси ее в приют. Там разберутся, что с ней делать.

Монахиня быстро схватила младенца и направилась к выходу. У самой двери она замешкалась и осторожно повернулась.

— Имя... - робко произнесла она. — Девочке нужно имя.

Аббатиса недовольно повела плечом.

— Мне все равно, как будут звать эту безродную дворнягу. - Она окинула младенца брезгливым взглядом, но, понимая, что сестра Агнесса права, недовольно поджала губы. — Пусть будет Беатриса. - Она еще раз взглянула на измученное, изможденное тельце. — Надеюсь, Господь будет к нам милостив, и долго она не проживет, - воздев глаза к небу, добавила она.

Но Беатриса выжила. Вопреки ожиданиям и прогнозам. И даже немало повидавшие на своем веку целительницы монастыря диву давались, откуда в этом маленьком тщедушном тельце такая неукротимая тяга к жизни.

Пока сестры выхаживали младенца, аббатиса прилагала всевозможные усилия в попытках сбыть ненужного ребенка с рук. Что было сил она пыталась пристроить его, как тех бездомных котят, в добрые руки, но желающих не находилось. Уж слишком много в появлении Беатрисы было настораживающего. Никто не знал, откуда взялся этот ребенок, кто его родители, какой он крови и здоров ли он. Про Беатрису не было известно ровным счетом ничего. В коробке, в которой ее нашли, не было ни записки, ни какого-либо другого предмета, хоть как-то проливающего свет на ее происхождение. Все это пугало потенциальных усыновителей. Им казалось, что за неизвестностью непременно скрывается какой-то изъян, который обязательно проявится в будущем. Девочку жалели, ей сочувствовали и, сокрушенно качая головами, участливо приговаривали: "Бедное дитя". Но как только речь заходила об опеке, в воздухе повисало неловкое молчание, которое красноречивее всяких слов говорило одно: приводить Беатрису в собственный дом и пускать ее в свою семью никто не собирается. Так повторялось из раза в раз, неделя за неделей, месяц за месяцем. В конце концов аббатиса поняла, что от "плода греха", как она неизменно называла Беатрису, избавиться не получится, прекратила попытки и, скрепя сердце, оставила девочку в монастыре.

Для Беатрисы началась монастырская жизнь, но даже у самого неисправимого оптимиста не получилось бы назвать эту жизнь счастливой. Монастырь и так не самое подходящее место для ребенка. Тянущимся к жизни детям не стоит расти среди людей, с утра до ночи занятых подготовкой к смерти и переходу в вечность. Но в случае с Беатрисой дела обстояли гораздо хуже, и временами ей казалось, что было бы лучше, если бы она не выжила, а отошла в мир иной.

Как только маленькая Беатриса начала что-то соображать, она поняла, что мир ее появлению не рад, и жизнь ее зародилась лишь по досадной случайности. А то, что ее рождения не желали, не оставляло никакого сомнения. Желанных детей не упаковывают в коробки и не оставляют под стенами монастырей.

Очень рано Беатриса поняла, что никому не нужна. Сначала ее за ненадобностью выбросили собственные родители, потом такой же ненужной она стала и в месте своего нового пристанища. Временами случается, что мир не хочет определенных людей. Мир Беатрисы ограничивался стенами монастыря, и этот мир ее не просто не хотел. Он ее отторгал.

То, что Беатрисе разрешено было остаться, еще не означало, что монастырь стал ей домом, а то, что здесь она не что иное, как обуза, ей давали понять ежедневно. Изо дня в день Беатрисе напоминалось, что всем, что у нее есть, - именем, датой рождения, крышей над головой, да и самой жизнью - она обязана монастырю, а если быть точнее, аббатисе.

С присутствием Беатрисы настоятельница так и не смирилась. И дело не в том, что девочка была непоседливой или непослушной. Напротив, вечно испуганная малышка, чувствуя к себе острую неприязнь, старалась вести себя тише воды, ниже травы. Но аббатису это не трогало. Ее раздражал сам факт ее, Беатрисы, существования. Завидев ребенка, она сурово сдвигала брови, недовольно поджимала губы и ее лицо неизменно принимало пренебрежительно-брезгливое выражение, словно Беатриса была назойливым насекомым, которое аббатиса сколько ни старалась, так и не смогла вытравить.

Монахини тоже Беатрису не жаловали. Поначалу они привечали малышку, но аббатиса, заметив, как какая-нибудь из сестер приветливо разговаривает с Беатрисой, окатывала ту волной холодного презрения и впоследствии нагружала такой непосильной работой, что сестры в конце концов перестали приближаться к ребёнку. Такова жизнь. Когда живешь в ограниченном пространстве во главе с тираном, от которого целиком и полностью зависит твоя судьба, закон «Каждый сам за себя» начинает работать с удвоенной силой.

Постепенно поведение взрослых переняли и воспитанницы. Видя холодно-пренебрежительное отношение к Беатрисе монахинь, дети начали вести себя так же. Беатрису сторонились, будто она была зачумленной, а если она сама приближалась к кому-то из воспитанниц, от нее отворачивались и молча уходили прочь. Медленно, но верно Беатриса превращалась в изгоя. Она жила среди таких же, как и она, сирот, но временами ей казалось, что вокруг нее кто-то выстроил стеклянную стену, которую она, как ни старалась, ни разбить, ни преодолеть не могла.

Возможно, дело и закончилось бы тихой неприязнью, если бы в это противостояние не вмешалась зависть. Беатриса подрастала и, на свою беду, становилась удивительно красива. Даже в застиранном, полинялом приютском платье она выглядела, словно дорогая фарфоровая кукла, лишь по нелепой случайности облаченная в эти старые обноски. Во всем ее облике - в точеных, совсем недетских чертах лица, в изящных движениях тонких рук, неспешном повороте головы - чувствовалось что-то изысканное и ... чужое. Ее отличие от других было настолько разительным, что казалось, будто незадачливый садовник в клумбу с незатейливыми полевыми ромашками по ошибке высадил яркую, экзотичную орхидею, которая неведомо по какой случайности принялась и теперь, перетягивая все внимание на себя, делала свое и без того невзрачное окружение еще более убогим.

Поначалу девочки лишь пренебрежительно фыркали.

— Тоже мне, принцесса! - кривя носы, зло шипели они. — Откуда только она взялась!

Но постепенно подслушанные разговоры взрослых сделали высказывания обиднее и больнее, пока наконец детская дразнилка «Беатриса – помойная крыса» не превратилась в унизительные оскорбления.

— Дитя разврата! - неслось Беатрисе вслед. — Твоя мать - блудница, а ты - плод греха!

Из того, что ей говорили, маленькая Беата не понимала ни слова, но чувствовала, что это что-то унизительное и до боли обидное. Она забивалась в угол, безутешно плакала, пыталась жаловаться монахиням, но те, боясь навлечь на себя гнев настоятельницы, не наказывали зачинщиков, а лишь слегка их журили и проводили душеспасительные беседы о грехе сквернословия. Не найдя защиты у воспитательниц, отчаявшаяся Беатриса как-то набралась смелости и прибежала к настоятельнице. Но та, даже не дослушав сбивчивые жалобы, смерила ее ледяным взглядом и презрительно скривила губы.

— Мне кажется, я поняла, почему от тебя избавилась собственная мать, - сквозь зубы процедила она. — Ты, наверное, и ее изводила своим нытьем, пока у нее не лопнуло терпение и она не выбросила тебя на помойку.

Больше не взглянув на плачущего ребенка, аббатиса удалилась, а Беатриса, боясь, что все это может оказаться правдой, залилась слезами пуще прежнего.

Видя, что помощи Беатрисе ждать не от кого, воспитанницы потеряли всякий страх. В каждом человеке таится его собственный демон и, если его не сдерживать, и подкармливать потаканием и безнаказанностью, он крепнет, растет и, в конце концов, неминуемо вырывается на свободу. Почувствовав беззащитность Беатрисы, их демон вырвался, и слова перешли в действия. Вызвать слезы Беатрисы стало сродни забаве, а кто лучше в этом преуспеет – соревнованием.

Чего только не натерпелась несчастная Беата. Её одежду, разбрасывали по комнате, и она, ползая и вытаскивая её из-под кроватей, опаздывала к утренней молитве, за что выслушивала нравоучения о своей неорганизованности и безответственности, а потом в наказание часами простаивала на коленях перед распятием. Ей в туфли подкладывали жуков, и она, боящаяся их до жути, пронзительно визжала, вызывая дружный хохот своих обидчиков. У неё выхватывались из рук четки и с заливистым смехом перебрасывались по кругу, заставляя бедную Беатрису метаться из стороны в сторону, подпрыгивать в безуспешной попытке их достать и слушать выкрикивания:

— Эй, принцесса! Не получается?! Так позови своего принца! Может он прискачет тебе на помощь!

Время шло. Издевательства становились злее и изощреннее. Однажды кто-то изрисовал непристойными картинками ее молитвенник, за что Беатрису оттащили к аббатисе, и та, выйдя из себя, самолично высекла ее розгами. Ночью Беата, закусив уголок одеяла, еще долго судорожно всхлипывала, а ее обидчики возбужденно перешептывались и хихикали, радуясь, что ненавистной принцесске снова досталось.

Как-то раз ее постель залили водой, и бедной Беате пришлось полночи сидеть на стуле, в ожидании, чтобы та хоть немного просохла, но, так и не дождавшись, она в бессилии свалилась на каменный пол, а потом до утра стучала зубами и куталась в ветхое одеяло, стараясь хоть как-то согреться.

От холода Беатриса страдала постоянно. Ледяной холод окружал ее повсюду, окутывал с ног до головы, забирался под старое платье и пробирал до костей. Даже летом, когда на улице вовсю светило солнце, тепло не проникало сквозь толщу монастырских стен, оставляя в коридорах и кельях промозглую сырость. Ей казалось, что, как принцесса из услышанной когда-то сказки, она заключена в этих ненавистных стенах, и ни убежать, ни вырваться из них у неё нет ни малейшего шанса. На всем белом свете не было ни одной живой души, которая могла бы ее спасти.

В какой-то момент Беатриса не выдержала. Издали заметив проходящую мимо настоятельницу, она решительно двинулась ей навстречу.

— Почему Вы меня так не любите?! - даже не поприветствовав аббатису, почти выкрикнула она. — Что я Вам сделала?!

Аббатиса остановилась и удивлённо взглянула на девочку. Вид у неё был такой, будто она только что увидела говорящего таракана. Вроде бы диковинка, но желание раздавить никуда не исчезло.

— А за что тебя любить? - В голосе аббатисы звучало неподдельное недоумение. — Ты это заслужила? - и больше не удостоив Беатрису не единым словом, двинулась прочь.

— Не заслужила... - едва слышно пробормотала Беатриса, глядя вслед настоятельнице. — Не заслужила... - снова повторила она и вдруг улыбнулась.

Впервые за время жизни в монастыре у нее появилась надежда. Оказывается, любовь надо просто заслужить, и тогда у нее появится шанс все исправить.

И Беатриса заслуживала. Заслуживала, когда двигала тяжелые чаны с водой на монастырской кухне. Когда, обжигая руки, крутила в маленьких ладошках горячий воск, мастеря церковные свечи. Когда, перебирая холодными пальцами четки, молилась, не сводя глаз с висящего на стене распятия. Словно верная собачонка, ждущая похвалы хозяина, она старалась изо всех своих маленьких сил, наивно полагая, что, если будет делать все правильно, то все изменится, и ее обязательно полюбят. Но сколько бы она ни старалась, как бы ни изводила себя трудом и молитвой, все оставалось по-прежнему. Любви она не получала.

Неделя шла за неделей, месяц за месяцем, год за годом. И за все это время жизнь Беатрисы не стала ни на йоту легче. В ней царила все та же холодная отстраненность монахинь и необузданная жестокость детей.

Скорее всего, Беатриса не выдержала бы и сломалась, но в этом темном царстве у нее был маленький луч света - сестра Агнесса. Монахиня была единственной, кто не отвернулся от несчастного ребенка, и только от нее Беатриса получала такую необходимую ей кроху тепла и человеческого участия. Доброе отношение к Беате не прошло для сестры Агнессы бесследно. Аббатиса ее наказывала за малейшие промахи, нагружала самой тяжелой и грязной работой, придиралась к мельчайшим мелочам, но сестра Агнесса стойко держалась и, как бы ни лютовала настоятельница, от малышки не отказывалась. Стараясь не попадаться никому на глаза, она тайком забирала Беату и приводила ее в свою келью. Гладя устроившегося у нее на коленях ребенка по голове, она распрашивала Беатрису о ее делах, рассказывала ей сказки, а потом обязательно угощала чем-нибудь вкусным.

Покупка для Беатрисы сладостей всегда становилась для монахини настоящим испытанием. Денег у нее не было, и каждый раз отправляясь на сбор пожертвований, она, вздыхая и боязливо оглядываясь, приберегала пару монет для себя. Понимая, что это не что иное как воровство, сестра Агнесса каждый раз клялась, что это в последний раз, но вспоминая вспыхивающие радостью глаза ребенка, прятала монеты снова, а по ночам неустанно молилась, доказывая то ли себе, то ли Господу, что люди жертвуют деньги на благие дела, и не случится ничего плохого, если она купит на них для обездоленной сироты пару леденцов. Убедив саму себя в несущественности своего проступка, сестра Агнесса ложилась спать, сожалея лишь о том, что не может купить для Беатрисы какую-нибудь игрушку.

Игрушек в монастыре действительно не было. Да что там игрушки. Речь не шла даже о личных вещах. В приюте воспитанниц отучали от стремления к накопительству и строго следили, чтобы у них не было ничего своего. Ненужные вещи, по мнению аббатисы, неминуемо развратят душу, что приведет к грехам куда более тяжким, поэтому девочкам запрещалось иметь хоть что-либо, не принадлежащее монастырю.

Тем не менее у каждой из воспитанниц имелась вещица, которая принадлежала только ей. Пусть крохотная и незначительная. Будь то крестик, полученный от матери, или гребень, купленный на городской ярмарке. Эти крохотные, но дорогие сердцу вещи напоминали им о другой, немонастырской жизни. Эти маленькие вещицы хранили воспоминания и не давали стереть из памяти главное, что осталось у воспитанниц, - их прошлое. И только у Беатрисы не было ничего. Даже воспоминаний. Ни единой вещицы, которая бы помогла Беате это прошлое для себя хотя бы придумать. Коробка в которой ее нашли, была абсолютно пустой, словно тот, кто ее принес, захотел не просто избавиться от Беатрисы, а постарался стереть память о ней. Чтобы прошлое, которое несомненно у нее когда-то было, никогда бы себя не проявило и не выплыло наружу.

Как-то раз, побыстрее закончив дела на монастырской кухне, Беатриса зашла в общую спальню. В комнате никого не было. Все воспитанницы еще не вернулись с занятий. Бросив случайный взгляд на одну из кроватей, Беатриса замерла. Поверх одеяла лежала тонкая цепочка с маленькой, усыпанной разноцветными камешками, подвеской. Бьющее в окно солнце отражалось в играющих всеми цветами радуги стеклах, оставляя на старом, выцветшем одеяле мерцающие тени. Никогда не видевшая ничего подобного Беатриса восхищенно ахнула. Словно во сне она медленно подошла к кровати. Осторожно, словно боясь спугнуть открывшееся ее взору чудо, она взяла подвеску в руки. Разноцветные огоньки тотчас весело заплясали на ее пальцах. Сердце Беатрисы радостно застучало. Она с благоговейным трепетом переложила вещицу из одной руки в другую, любуясь цветными переливами, как вдруг услышала за спиной резкий окрик.

— Не смей это трогать! - Беатриса обернулась и увидела искаженное злостью лицо одной из воспитанниц. — Убери свои грязные руки! - Она подскочила к Беатрисе и вырвала подвеску из рук. —Воровка!

Комната быстро наполнилась вернувшимися с занятий воспитанницами. Все как одна смотрели на Беатрису, и в глазах каждой читалась ненависть. Беатриса переводила растерянный взгляд с одной на другую.

— Я не собиралась ничего красть, - пробормотала она. — Я хотела только посмотреть, - попыталась оправдаться Беатриса, но ее никто не слушал.

— Воровка! - понеслось на нее с разных сторон. — Мало того, что мы должны терпеть эту мерзавку, так теперь она еще и крадет наши вещи!

Гул нарастал. Выкрики становились все громче. На крики учениц сбежались монахини. Пытаясь угомонить воспитанниц, они призывали к спокойствию, но все их старания тонули во внезапно выплеснувшемся гневе и жажде расправы.

Монахини еще метались в тщетных попытках успокоить воспитанниц, когда в комнате вдруг стало необыкновенно тихо. На пороге общей спальни появилась аббатиса.

— Что здесь происходит? - тоном, не предвещающим ничего хорошего, грозно спросила она.

Вперед выступила владелица подвески и указала на Беатрису.

— Она хотела украсть мои вещи!

— Твои вещи? - настоятельница недоуменно приподняла бровь. — Насколько я знаю, в монастыре ни у кого нет своих вещей. Или ты думаешь по-другому? - Сверкающие стальным блеском глаза, не отрываясь, смотрели на вмиг побледневшее лицо воспитанницы. Сухие пальцы неторопливо перебирали именные четки из черного опала с висящим на них вырезанным из слоновой кости распятием. Она взглянула на подвеску, брезгливо взяла ее в руки и швырнула одной из монахинь. — Сжечь! - коротко приказала она. Даже не удостоив взглядом упавшую перед ней на колени заскулившую воспитанницу, она повернулась к Беатрисе. — Хотела украсть? - переспросила она. Губы тронула понимающая усмешка. — А что еще можно ожидать от такого отродья? - В голосе звучало надменное превосходство, будто она всем давно и безуспешно доказывала хорошо известный ей факт, и вот сейчас он наконец получил свое подтверждение. Аббатиса сделала знак двум монахиням. Те встали по обе стороны от Беатрисы и крепко схватили ее за руки. — Заприте ее в подвале. Пусть посидит с крысами. Может хоть это научит ее уму-разуму.

Услышав про крыс, Беатриса дернулась. Глаза в ужасе распахнулись.

— Отпустите меня! - испуганно закричала она. — Я ничего не крала! Я хотела только посмотреть!

Беатрису никто не слушал. Подхватив под руки, ее поволокли по коридору. Беатриса упиралась, извивалась, стараясь вырваться, пробовала кусаться, но безуспешно. Пытаясь отцепиться от держащих ее монахинь, она повисла у них на руках, но это тоже не помогло. Ее тащили вперед, и ей ничего не оставалось, кроме как ударяясь коленями по ступеням и набивая синяки и ссадины, неотвратимо приближаться к пугающему ее подвалу. Открыв тяжелую дверь, Беатрису с силой втолкнули внутрь, и она, не удержавшись на ногах, растянулась на каменном полу. Дверь за ее спиной захлопнулась. Снаружи лязгнул тяжелый засов.

Беатриса медленно поднялась и повернулась к двери. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания. На глазах закипали слезы обиды и несправедливости. Перед глазами внезапно пронеслись годы жизни, проведенные в монастыре. Годы, полные боли, унижения, оскорблений и издевательств. Руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Будьте вы все прокляты! - что есть силы выкрикнула она, подняла руку, и, размахнувшись, будто бы в ней был тяжелый камень, бросила его в дверь.

Внезапно от ладони отделился песчаный шар. Издав протяжный свист, он рванулся вперед и с треском ударился о широкие дубовые доски. Удар был такой силы, что от них отлетело несколько острых щепок.

Беатриса замерла. Она испуганно посмотрела на падающие на пол щепки и перевела непонимающий взгляд на свою руку. Не в силах сдвинуться с места, она распахнутыми от страха глазами смотрела на осыпавшуюся на пол горку песка. Несколько мгновений песок лежал неподвижно, но вдруг всколыхнулся, пошел крупными волнами и взметнулся вверх. Закрутившись в свистящий вихрь, он разросся, принял очертания огромной воронки, которая, будто разинув зияющую чернотой пасть, замерла на мгновение и, чуть помедлив, двинулась на Беатрису.

Беата испуганно взвизгнула и попятилась. Не отводя глаз от надвигающегося на нее тайфуна, она вмиг ослабевшими ногами мелко переступала назад, отходя все дальше вглубь подвала, пока не уперлась спиной в стену. Дальше отступать было некуда. Беатриса осела на пол, закрыла глаза, обхватила голову руками и пронзительно закричала.