Пацанка

рассказанная Евгенией Бондарь

Где-то с неделю у Сани наблюдался дремучий депрессняк из-за свиданки со своей бывшей – хорошо, что хотя бы без продолжения тупого запоя. Но, скажу откровенно, в этом моральном подвиге не было его заслуги, ведь Санина хандра была не единственной нашей бедой. Шляясь где-то тем мокрым памятным вечером, он сумел каким-то макаром подвернуть себе ногу в щиколотке. Пребывая под крепкой алкогольной анестезией, парень сперва этого даже не заметил, зато на утро вместе с похмельем к нему пришло и оЧуЧение ноющей боли в правой опухшей ласте, ой, то бишь в этой, как ее... конечности.

Доктор в студбольничке прописал фиксацию этой самой конечности и неделю абсолютного покоя. Воспользовавшись вынужденным простоем, Саня не придумал ничего лучшего, чем впасть в анабиоз.

Сперва я сочувствовала, пыталась, как могла, его развеселить. Потом пробовала растормошить и, наконец, злилась и злила самого Саню, надеясь на хоть какую ответную реакцию с его стороны. Но все было напрасно. До поры до времени, конечно.

Однажды вечером, уловив перемену в Санькином настроении – он уже не молча таращился в стенку, а сидел на кровати и что-то заунывно мычал, перебирая струны своей потертой гитары − я решила сделать к нему очередной подкат. Примирительно-доверительный.

− Сань, а почему ты не поступил в музыкальное? Или хотя бы на музпед?

Сердитый на меня из-за предыдущих ссор, тот сделал вид, что Евгения Бондарь – пустое место, а посему по факту не может вести с ним диалог. Собрав остатки своего терпения и благоразумия, я попыталась опять наладить контакт:

− Нет, ну почему? У тебя, вон, мама детвору учит. Да и Светка на фортепиано бренчит. Ты тоже постоянно... э-э-э...

− Вою?

Это было первое его слово в мою сторону за целый день. Чем не прогресс?

− Музицируешь. Ну и подпеваешь иногда, конечно. Неплохо, между прочим.

− В том то и дело, что «неплохо». Пойми, Жень. Чтобы профессионально заниматься музыкой, мало ее любить. Музыкой нужно дышать. Страстно. Фанатически! Нужно уметь слышать ее в любом проявлении: начиная с дождя и заканчивая сложной инструментальной композицией. Техника – это, конечно же, важно, но она лишь обертка, под которой скрывается истинный талант или его пародия...

− То бишь, его отсутствие.

− Даже так. Без возможности слышать малейший перелив мелодии, рожденной гармонией или рождающей ее – кто знает? − невозможно стать настоящим стоящим музыкантом. Мне это не дано. Увы. А браться за то, что не твое – большая глупость.

− А что же твое?

Грустно усмехнувшись, Саня поднял на меня покрасневшие от бессонницы глаза:

− Мое – это быть лузером.

Толкнув легонько парня в плече, я села с ним радом:

− Балда ты, а не лузер. Но все равно, лучшего друга, чем ты, у меня никогда в жизни не было. Потому давай мириться, а? Я вон и картошку пожарила, как ты любишь... Ты ведь не обедал, потому, может, захочешь хотя бы перед сном заморить червячка?

Тут Саня отложил гитару в сторонку, притянул меня к себе и уткнулся лицом в мои волосы. Глухое придушенное рыдание – это последнее, что я ожидала от него услышать:

− Мне в петлю хочется, Жень.

От этой его фразочки у меня похолодели ноги. Но я виду не подала и продолжила прежним тоном:

− Ничего. Мне тоже совсем недавно туда хотелось. Но я перетерпела, и ты тоже перетерпишь. Договор?

− Я ее очень любил, Жень. Одну ее... Когда расстались, сцепил зубы – думал, счастливее с тем, другим будет... раз его сама выбрала. Отступил, идиот! А она... Она теперь совсем другая. Словно умерло в ней что-то...

− Не вини себя.

− ...

− Это ее выбор – сам сказал.

− Но я ничего не сделал, чтобы...

− Чтобы навязать ей свои чувства, став нежелательным грузом? Брось, Сань! Помнишь пословицу: «Насильно мил не будешь»? Так это как раз твоя тема!

− Ты совсем еще зеленая и ничего не понимаешь...

− Ну и хрен со мной, моей зрелостью и моим непониманием! Ты, главное, давай, бросай свое самоедство, вставай и садись ужинать. А после пошкандыбаешь вместе со мной на прогулку.