Пацанка

рассказанная Евгенией Бондарь

Нет, все таки у каждого человека должен быть свой дом. У меня таким домом был целый город. Город, в котором я родилась, росла, училась и... ладно, бродяжничала, голодала, едва не окочурилась... Но, как бы там ни было, я все равно его любила. Особенно это ощущалось теперь, когда почва под ногами обрела устойчивость, а рядом был друг, который не лупанет тебя среди ночи по башке ржавой арматуриной просто так, за здорово живешь. Потому, как бы ни было хорошо гостить у Санькиных родителей, домой я возвращалась с радостью, хотя и не без определенной тревоги.

Саня оказался прав, рассуждая про упрощение поселения в свою общагу: вопросы у комендантши относительно нашего с ним родства отпали сразу, едва львиная доля его летнего заработка в магазине перекочевала в фонд «благоустройства общежития». Нам выделили его старую комнату и пожелали хорошо учиться и не кашлять. Соседи по блоку (тоже, со слов Сани, преимущественно «старики») сперва удивленно таращили на меня глаза, но разузнав все (вернее, именно то, что мы хотели, чтобы они узнали), радостно скалились и спрашивали, кто же из нас двоих теперь будет дежурить на кухне. Особенно щебетала одна молодая мамочка, державшая за руку рыжего карапуза, все время норовившего куда-нибудь улизнуть. Звали эту мамочку Катей, а ее непоседу – Пафликом (клянусь, он сам так сказал!)

− Вот же ты, Сашка, сексот! Я ж видела твою сестру раньше – весной, кажется. Поздно вечером. Она как раз из душа выходила, а я пеленки стирала. Мы даже поздоровались друг с другом, а она потом − шась в твою комнату. Я уж не расспрашивала что к чему – думала, не моего ума дело, каким способом ты Алесю забыть пытаешься. Вот ведь напридумывала себе, верно?

− Ух, глазастая ты наша! – пел свое Саня и ржал так бурно, что любой мало-мальски вдумчивый зритель, увидев такую пантомиму на театральных подмостках, сразу, как Станиславский, сказал бы: «Не верю!» Но в общаге такой номер проходил «на ура» и наш быт понемногу устаканивался.

В техникуме мне понравилось. Но что-то знакомое и призабытое витало узкими коридорами и просторными классами главного учебного корпуса, заставляя меня то вприпрыжку скакать по его широченной главной лестнице, а то замирать на мгновение на последней ступеньке, болезненно силясь понять причину странного влияния на меня атмосферы старинного здания . Наверное, это дух детства, разбуженный шорохом учебников и звонками на перемену, перекочевал сюда из моей старушки-школы, силясь опять превратить потрепанную беспризорницу в некогда ухоженную домашнюю девочку.

Но, вернемся к моему напарнику. Так как учились мы оба, а Саня к тому же иногда подрабатывал, чем бог пошлет, то виделись с ним лишь по утрам и вечерам. На мне лежала вся готовка (парень в этом плане был прям дуб-дерево) и преимущественно уборка. Впрочем, Саня свинством не страдал, а потому эти хлопоты были довольно терпимыми. Да и делить с парнем комнату оказалось делом простецким: никаких притязаний, наездов и даже отмораживаний. Скажу: «Сань, сбегай за хлебушком», − и он не особо сопротивляется. Напомню о его очереди мыть пол на кухне – а он только согласно кивает. Не напарник – золото сплошное. К тому же, вопреки распространенному мнению, дескать, в общаге «от сессии до сессии живут студенты весело» (то бишь, бухают), Саня это дело не шибко уважал. Потому, когда он однажды вечером пропал где-то допоздна, а потом явился абсолютно окосевшим, я так офонарела, что не знала как и реагировать. Вот представьте, сижу я, волнуюсь, смотрю на часы ( уже почти десять вечера), потом выглядываю в окно (там ливень – ноябрь месяц на дворе), мечусь, черте что уже думаю – и тут вдруг двери нараспашку и – пожалуйста − явление Христа народу!

− Ш-ш-ш... Женек, не шуми.

− Чего? Это я шумлю? Совсем того, да?

− Женя. Женечка... Мне так хреново! Представляешь?

− Ты что, Сань? Пьяный совсем?

− Пьяный? Наверное... А как тут не напиться, если жизнь такая... такая... сука!

Бормоча себе под нос полнейшую бредятину, Саня стал медленно сползать по стенке, к которой привалился, едва переступил порог. Я не выдержала, подошла к нему и попыталась поддержать тело, носившее некогда имя моего друга.

− Что ж это ты так набрался-то, а? Совсем охренел парень.

− М-м-м. Оставь...

− Э-э-э! Подъем! Ты чего? Дрыхнуть собрался между моими кроссовками и своими ботинками? А ну давай... подымаемся... вот так... ножками, ножками передвигаем... и в люлю, − буквально дотянув Саню на себе до кровати, я позволила ему снопом упасть в панцирные объятия неприхотливого ложа.

Стянув с начинающего пьянчужки ботинки, облегченно вздохнула и села рядышком, расправив край задранного покрывала:

− Ну, Санек, ты и учудил...