Роман с дьяволом

– Катя…

– Ты меня совсем не знаешь.

– Катя…

– Какой ты жалкий!

Сколько я звала тебя, сколько умоляла. Только за тебя и держалась. За мысли о тебе, за наши мечты.

А ты… ты предал все.

Ты бросил меня. Оставил диким животным. Позволил всему этому произойти, заманил и покрывал этих безумных, больных гадов.

– Катя, я же люблю тебя.

Ложь.

Мерзкая, наглая ложь.

Я не чувствую ни тени искренности.

– Что с ним делать? – спрашивает брат.

– Убей. Пусть уже сдохнет и не мучается.

– Катя, ты не можешь. Это не ты.

Я склоняюсь над ним.

– Глупый.

Я целую его прямо в губы. Дико, страстно, жадно. Я хочу, чтобы он почувствовал хоть часть моей боли. Я хочу, чтобы он понял. Попробовал на вкус весь мой ужас.

Я оставляю на его лице багровый след. Я сожалею лишь о том, что пока не могу причинить ему боль. Лично. Самостоятельно. Но я отчаянно жажду провести его сквозь самое пекло, сквозь свой ад.

– Это именно я.

Я отступаю, усаживаюсь в кресло, забрасываю ногу на ногу, слегка поигрываю туфелькой, небрежным жестом поправляю чересчур короткое синее платье.

Он умоляет, а я улыбаюсь.

Никто не узнает, что мое сердце разорвано на куски. Разодрано на части, сожрано бешеными зверями.

Я вижу нож в руках брата.

Часть меня понимает, что можно все прекратить, остановить в любой момент. Но эта часть абсолютно бессильна.

Я заставлю их страдать. Всех их. Я должна.

– Не спеши.

Брат кивает.

Он все сделает для меня. Единственный человек на свете, которому я могу целиком и полностью доверять.

Я смотрю на эту экзекуцию и возвращаюсь назад. Туда, где меня долго и методично насиловали, заставляли смотреть в зеркала.

– Катя… Катя…

Дикие хрипы и вопли не пробуждают во мне ни капли жалости. Не ощущаю раскаяния. Я будто под кайфом.

Эмоции отмирают.

Моя душа атрофировалась. Погибла. Исчезла, испарилась. От нее не осталось ни единого следа.

Я ничего не чувствую.

Пустота.

Я поднимаюсь, включаю музыку.

Наша песня.

Сколько всего происходило под нее. Первые поцелуи. Первые объятья. Я впервые осознала, что действительно люблю.
Я жду, откликнется ли хоть что-нибудь внутри, отзовется ли. Я надеюсь на чудо. Я будто хочу, чтобы меня остановили, чтобы заставили прекратить этот кошмар.

– Продолжай.

Ничего не меняется, а значит, нет смысла ждать.

Я возвращаюсь обратно. Я ничего не делаю, чтобы помочь. Просто наблюдаю. Очень внимательно. Я желаю запомнить, запечатлеть каждое мгновение, каждый фрагмент. Вырезать все это в памяти. Навечно.

Я не испытываю наслаждения, не упиваюсь садистским действом. Я воспринимаю пытку, будто сквозь пелену.

Багровые всполохи застилают мои глаза. Крики оглушают.

Наверное, я чудовище. Это никак не оправдать. Но иначе я не могу.

Я впитываю чужую боль и чужой ужас. И пусть мне не становится легче. Я не хочу возвращать время назад. Не хочу ничего менять. Не хочу прекращать.

Я приказываю пытать моего обидчика, но себя я пытаю не меньше. Месть не исцеляет раны, зияющие под сердцем.

По моим щекам стекают слезы. Только на экране этого не разглядеть. Там властвует другая я, ледяная и абсолютно спокойная стерва, не та невинная, наивная, полностью сломленная девочка, которая томится в заточении глубоко внутри.

Я кричу. Задыхаюсь от рыданий.

Почему никто этого не видит? Почему камера ничего не записывает?

Экран гаснет, но шторм внутри меня по-прежнему силен.

Я будто раскалываюсь надвое.

Я всхлипываю, пытаюсь произнести его имя, проклятое имя человека, который меня предал и уничтожил. Только напрасно. Ничего не выходит.

Рваное дыхание, обезумевший пульс.

Голову сдавливает стальной обруч, и я не сразу понимаю почему.

Где я? Кто я?

Возвращаться в реальность невыносимо больно.

– Макс… Максим.

Я слабо пробую вырваться, освободиться от плена его сильных ладоней. Обычно горячие, обжигающие меня пальцы теперь становятся ледяными, на ощупь они холоднее льда.

– Пожалуйста, отпусти…

Кажется, сейчас он расколет мою голову. Сдавит еще немного – и череп вмиг треснет, распадется на части.

– Черт, – выдаю глухо. – Прекрати.

На кличку он реагирует.

Отстраняется.

– Зачем? – я кусаю губы. – Зачем ты мне показал? Откуда у тебя эта пленка?

– Догадайся.

Опять что-то странное в его голосе. Что-то… неживое.

– Пожалуйста, скажи, – настаиваю я.
– Разве не ты приказала это заснять? Установить свет, камеру.

– Нет. Господи, конечно, нет.

– Значит, твой брат или твой отец.

– Я не… не думаю.

– Я получил запись от Маврина.

– Ты… ты… что?

Чертков обходит меня и опускается передо мной на колени.

– Маврин передал эту пленку.

– Тебе?

– Да.

Я смотрю в его глаза. Холодные, пустые. Мне становится жутко.

– Вы были знакомы? – спрашиваю почти беззвучно.

– Да.

От очередного подтверждения мороз пробегает по коже.

– И зачем? Зачем он… как… я не понимаю…

Вновь слезы по щекам, закрываю глаза, роняю голову на сомкнутые ладони. Рыдаю и не могу успокоиться.

Чертков берет меня за руки, обхватывает запястья, разводит в разные стороны.

– Ты получила удовольствие? – ровно спрашивает он.

– Что? Почему ты спрашиваешь?

– Отвечай.

– Я не стану… не буду…

– Говори!

Его голос как удар наотмашь.

Я вздрагиваю.

– А ты не видишь? – криво усмехаюсь. – Разве не заметно? Я просто в диком восторге!

– Неужели?

Он сдавливает мои запястья настолько сильно, что кости хрустят, и я начинаю орать, вырваться, но ничего не получается. Я лишь сгибаюсь, хнычу, униженно умоляю остановиться.

– Говори, – твердо повторяет он. – Ты получила удовольствие от своей мести?

– Да! – восклицаю яростно. – Я никогда не чувствовала себя лучше, чем тогда, когда наказывала этих уродов. Будь у меня шанс вернуться назад и что-то исправить, я бы не стала ничего менять. Они заслуживали смерти. Каждый из них.

– Каждый? – как будто уточняет.

– Да. Какой еще выбор у меня был? Отправиться в милицию, чтобы там надо мной посмеялись? Или сразу подать в суд? Их деньги позволили б им вытворять все это дальше. Тогда я просто сделала то, что ты сделал сегодня. Очистила мир.

– Не жалеешь? – его губы дергаются, будто он хочет улыбнуться, но не может.

– О чем?

– Хоть о чем-то.

– Нет.

– Тебе стало легче?

– Не стало, – сглатываю. – Но это ничего не меняет.

– Если месть не приносит облегчения, то в чем ее смысл? Ради чего все это?
– Просто иначе нельзя.

Я не раздумываю над ответом, ведь я понимаю, что права.

Он пытается пробудить во мне совесть? По отношению к кому? К насильникам и убийцам?

– Если бы ты оказался в подобной ситуации, ты бы понял. Ты бы знал, что иначе и правда нельзя. Ну, не выйдет. Физически. Ты дышать не сумеешь, пока того, другого, в ад не затащишь. Глаз не сомкнешь, пока такая тварь на свободе.

– Я знаю.

Он усмехается, а в его глазах царит сумрак.

– Катя.

От того как он произносит мое имя, меня охватывает дрожь.

– Я хочу представить тебе моего брата, – говорит Чертков.

– И где же он? – в горле резко пересыхает.

– Нигде.

Я смотрю в стремительно темнеющие глаза. Такие знакомые глаза. И такие неизвестные.

Это невозможно. Этого просто не может быть.

Нет.

Я еще не осознаю, но уже близка, очень близка к простому и логичному ответу. Что-то щелкает внутри, будто взводят курок или спускают затвор.

Я хочу опять закричать, однако теряю голос.

– Его зовут Андрей.

Эта фраза, как будто контрольный выстрел в голову.