Роман с дьяволом

Я еле удерживаюсь от того, чтобы не упасть. Перевожу взгляд то на экран, то на Скворцова. Я четко представляю, что именно могло произойти. Хотя мне не хочется допускать даже мысли об этом.

Я вижу на экране руины клуба. Кое-где все еще полыхает огонь. Обугленные черные стены. Развалины. Я отмечаю все чисто фрагментарно.

Там точно никто не выжил.

Мне становится дурно. Я оседаю на диван, обнимаю себя руками.

– Как ты выбралась? – спрашивает Скворцов.

Он снова говорит, а я по-прежнему не в силах воспринимать его слова. В ушах шумит. Я пытаюсь побороть тревогу.

Макс не мог умереть. Не мог погибнуть. Там. Так. Только не это.

Господи.

Я не в силах совладать со своими эмоциями. Мне страшно. Жутко остаться в мире без него.

Стоп. Зачем я зря переживаю? Он и правда не мог умереть. Это просто невозможно. Скорее всего, взрывы и дальнейший пожар – просто элементы плана.

Макс успел скрыться, а теперь заметает следы, прикрывает содеянное. Нельзя оставить подобную бойню без объяснения. Огонь уничтожит все улики.

Отличный план. Но почему он ничего мне не рассказал? Не предупредил?

Ощущаю всплеск злости.

Опять издевается надо мной, хочет помучить.

С другой стороны – он может вернуться в любой момент. Тогда и выясним все наверняка, разберемся.

Надо выставить отсюда Скворцова. Не хватало еще им встретиться.

– Сергей, зачем ты приехал?

– Искал тебя. Как же – зачем? Я чуть не свихнулся. Получил расшифровку разговора, начал вам звонить и понял, что номер отключен. Потом эти новости увидел и…

– Ты получил расшифровку? Почему сразу не сказал?

– Но ведь…

– Давай уже, – нетерпеливо протягиваю руку. – Где текст?

– Сейчас, – он хмурится, достает несколько листов бумаги из папки. – Вот, держите. Здесь все расписано.

Я жадно вглядываюсь в распечатку, пробегаю взглядом по строкам.

– Это точная расшифровка? – уточняю глухо.

– Да.

– Назаров… он был партнером отца. Неужели… неужели это все действительно произошло?

Скворцов молчит.

– Мой отец изнасиловал его жену? Позволил издеваться над дочерью?

Я чувствую приближение истерики.

– Ты знал об этом?

Скворцов ничего не отвечает
Я еще раз перечитываю текст. Снова и снова. Я начинаю сопоставлять факты. Я помню Назарова. Он часто приходил к нам в гости, всякий раз дарил мне какой-то подарок. На тот момент я была еще маленькой. Только начала ходить в школу. Его дочь уже училась несколько лет. Сколько ей тогда было? Девять? Десять?

Меня тошнит. В горле встает ком, а желудок сводит спазм.

Мой отец не просто позволил этому случиться. Он принимал во всем активное участие. Он уничтожил, растоптал стольких людей, что мне и не снилось. Я и раньше понимала, что мой отец не самый приятный человек на свете, что его руки в крови, что он отдавал приказы, отнимающие жизни чужих людей. Я понимала, что он также сам участвовал в расправах. Но вот такое – разрушить жизнь своего друга, пойти на все ради денег и наживы. Отдать насильникам маленькую девочку. Девочку, которая была практически ровесницей его дочери. Самому насиловать женщину.

Стоило ли удивляться всему дальнейшему? Тому, как обошлись со мной люди вроде него, такие же богатые ублюдки?

Я могла принять и понять очень многое. Но не насилие над женщинами и детьми. Пусть бы устраивал разборки с бандитами, с людьми его собственного уровня.

Я постепенно осознаю, что совсем не знала собственного отца.

Судя по его беседе с Чертковым, он волновался лишь о собственных активах, о репутации. Ему было совершенно плевать на меня. Он считал свою родную дочь порченным товаром.

И возможно он был прав.

Я была испорчена. Я была абсолютной идиоткой. Я столько всего не замечала, я игнорировала все знаки и намеки. Я вела праздный образ жизни, а мой бизнес был выстроен на костях. Я думала, что приняла данный факт, смирилась.

Но как жестоко я заблуждалась. Ничего не ведела.

Что еще успел сотворить отец? Скольким людям принес горе? Скольких заставил страдать?

Да, я никогда не питала особенных иллюзий на счет его морального облика. Мой брат был настоящим убийцей. Я привыкла к этому, воспринимала как нечто само собой разумеющееся.

Но издевательство над ребенком. Изнасилование.

Эти фразы взрывают мой мозг.

Я комкаю листы бумаги, отбрасываю.

– Ты знал? – повторяю вопрос. – Знал?

Подступаю вплотную к Скворцову, вглядываюсь в его лицо.

Он молчит. Но ответ мне и не нужен. По крайней мере, вслух. Сейчас я все могу прочесть по его лицу. Все абсолютно очевидно. Даже тени сомнений не возникает.

Он всегда обо всем отлично осведомлен. Отец не стал бы ничего проворачивать в тайне от своего адвоката. 
– Господи, они ведь изнасиловали ребенка. Кто? Кто именно? Эти нелюди до сих пор на нас работают? Кто-то из охраны? Я хочу услышать ответ!

– Катя…

– После всего что произошло со мной. После всего… Но ты-то как мог так промолчать!

– Катя, я же…

– Нет. Хватит. Я не могу это больше обсуждать.

Толкаю его в грудь.

– Уйди. Оставь меня в покое.

– Катя, пожалуйста.

– Я хочу побыть одна.

– Что я должен был сделать?

– Рассказать мне все!

– Тебе тогда было семь лет. Как ты себе это представляешь?

– Значит, рассказать потом.

– Когда?

– Тогда, когда я подыхала! Когда меня еле откачали в больнице! Или когда я не могла слезть с наркотиков, скатывалась все ниже и ниже в яму.

– Это было… неуместно.

– Неуместно?!

Я буквально задыхаюсь от ярости и негодования.

Я даже не знаю, что сказать.

– Ни вы, ни я ничего бы не смогли изменить, – качает головой Скворцов.

– Но можно было хотя бы попытаться! Боже, это ведь был ребенок. Что произошло с этой девочкой потом?

Он отворачивается, прячет глаза.

– Что?! – хватаю его за плечи, начинаю трясти. – Где она? Она жива?

– Нет, – тихо отвечает Скворцов. – Она погибла.

– Я не… не верю, – теряю дар речи. – Ты лжешь. Ты просто не хочешь говорить.

– Она мертва. Клянусь.

Он пользуется моим временным оцепенением, поглаживает меня по спине, как бы пытается успокоить.

– Я полагаю, это к лучшему, – заявляет осторожно.

– К лучшему? – сглатываю.

– Она не вынесла надругательства. В подобной ситуации это скорее удача и облегчение, чем…

– Было время, когда я мечтала о смерти. Мечтала погибнуть. Я жалела, что выжила. Я бы тоже предпочла умереть. Тогда. Не вынести. Но как же я рада, что спаслась, все-таки выбралась. Я отплатила каждому из этих ублюдков. Сполна. И теперь я понимаю, что жизнь всегда лучше. Всегда!

– Катя.

– А знаете, о чем я жалею сейчас? – нервно смеюсь. – О том, что не могу пристрелить отца лично.

– Он любил вас, защищал и оберегал.
– Он любил свой бизнес. Свои активы. Я была очередным выгодным вложением средств, которое однажды не оправдало надежд и полностью обесценилось.

– Это не так.

– Убирайся.

Я отталкиваю его.

– Катя, пожалуйста.

– Прочь! Вон отсюда!

– Я не могу оставить тебя в таком состоянии.

– Отлично, – достаю из сумки телефон, включаю. – Сейчас я вызову сюда Черткова. Интересно, будет ли он рад гостю вроде тебя?

– Катя, прошу, я же просто…

– Что? Что – просто?

– Защищал тебя. Тоже защищал.

– Выметайся.

В этом коротком слове настолько много ярости, что Скворцов сдается, склоняет голову, разворачивается и покорно покидает квартиру.

Я проверяю входящие сообщения. Пальцы трясутся так, что телефон вибрирует. Я не представляю, сколько времени мне понадобится, чтобы переварить всю полученную сегодня информацию.

Однако новости не заканчиваются.

Очередное эсэмэс от загадочного Друга. Неизвестный номер. Подписи нет. Но текст говорит сам за себя.

«Кто-то включал жесткий диск. Система сработала. Не надо играть со мной. Отдай то, что тебе не принадлежит. Я сообщу дату и время встречи».

Мое терпение лопается.

«Пошел к черту».

Я отправляю лаконичный ответ. Отправляюсь на кухню, бросаю жадный взгляд на початую бутылку водки.

Нет, это слишком легкий путь. Избавившись от одной зависимости, не стоит сразу же заменять ее новой.

Мобильный телефон пиликает.

Я смотрю на экран.

«Черту не понравится такое наглое воровство».

Хмурюсь.

«Нет никакого воровства».

Ответ опять не заставляет долго себя ждать.

«Я знаю, что диск у тебя. Больше не включай его, не пытайся разобраться. Это слишком опасно. Ты не сможешь контролировать программу».

Фыркаю, быстро набиваю ответ:

«Ты ничего не получишь».

Гад не сдается.

«Либо ты будешь играть по моим правилам, либо не будешь играть вовсе».

«Нет».

«Тогда жди сюрприз».

Больше не отвечаю на сообщения. Отбрасываю телефон. Опускаюсь на диван, вжимаюсь в спинку.

Меня трясет.

Сейчас я хочу только одного. Увидеть Макса. Окончательно во всем разобраться, выяснить и…
Скрежет замка отвлекает от всех мыслей.

Дверь открывается и в квартиру заходит Чертков.

Я невольно задерживаю дыхание. Мое сердце дает перебой, а после начинает биться с новой силой.

Жив. Он жив. И это самое главное.

Остальное подождет. Хотя про диск стоит рассказать. И про этого мутного Друга, который надеется заполучить компромат.

Я дергаюсь, пытаюсь встать с дивана, подняться, но колени слабеют, ноги не держат, поэтому тут же опускаюсь обратно.

– Макс, – срывается с моих губ очень тихо, почти шепотом.

Он подходит ко мне. Всего за несколько шагов преодолевает расстояние между нами, проходит через комнату.

– Скучала? – хмыкает в своей привычной манере.

– Погибала, – улыбаюсь.

Его тяжелая ладонь опускается на мою макушку, поглаживает, перебирает волосы, наматывает локоны на кулак.

Он резко вздергивает руку, принуждая меня подскочить, вскрикнуть от боли, глухо простонать.

– Надавать бы тебе по заднице, – бросает хмуро. – Чтоб сидеть не смогла.

– Это жестоко.

– С тобой только так и надо.

Он трется щекой о мою щеку, его щетина приятно щекочет кожу. От этого ленивого движения волна мурашек пробуждается во всем моем теле. Спина выгибается, льну плотнее к своему любимому мучителю.

– Детка, – бормочет он.

И сильнее прижимается ко мне сзади, буквально впечатывает, вбивает мои бедра в свои. Дает почувствовать, как быстро каменеет член от подобной близости.

– Или чего поинтереснее сообразить, – от его хриплого голоса бросает в дрожь.

– Например?

– Засадить в твою сладкую попку до упора.

– Ты… неисправим.

– С тобой – да.

Странный тон.

Я как будто улавливаю горечь. Сожаление. А может мне просто чудится?

– Что произошло в клубе? – задаю волнующий вопрос.

– Лучшее из того, что я мог сделать.

– Массовое убийство.

– Я бы назвал это очищением.

– Но зачем… почему ты вдруг на такое пошел?

– Потому что это был единственный выход.

– Они ведь не простят тебе такое.

– Мне не требуется их прощение.

– Ты организовал пожар? Ради прикрытия?

– Ты всегда была умной деткой.

– Думаешь, остальные поведутся?

– Конечно, – ухмыляется, а после холодно бросает: – Нет.

– Тогда ради чего все это?
– Я должен хотя бы попробовать. Да и убивать, не организовав прикрытие, довольно глупо. К сожалению, я не могу вырезать или пристрелить всех тех, кто заслуживает. Но попытаться стоило. По крайней мере, эти твари больше никому и никогда не причинят вреда. Никого не растлят. Не изнасилуют. Не замучают до смерти.

– Но ты ведь не собирался их убивать. Изначально.

– Я знал, что нам не по пути.

– Выходит, ты специально заполучил клуб? Чтобы получить доверие и расквитаться при первой же удобной возможности?

– У нас было мало шансов успешно сработаться. Ты же видела, какие дела там творятся. Еще и эти попытки торговать детьми. Они бы пытались проворачивать подобное дальше.

– Это чудовищно.

– Очень часто это основная статья дохода.

– Я хочу понять, как ты… как ты не боишься выступить против системы? Как ты смог рискнуть и устроить такую резню?

– Я не выступаю против системы. Я делаю только то, что в моих силах. И поверь, изображать борца за справедливость не стану. Я представлю все так, будто те, кто рулил «Вавилоном» состояли в сговоре против основного начальства, постоянно воровали и наживались в обход общей кассы. Необходимые документы составлены. Вот только вряд ли мою инициативу одобрят сверху. Но ничего. Поборемся.

– Я не думала, что ты… – осекаюсь.

– Что?

– Такой.

Я и правда не знаю, как можно объяснить, как в нескольких словах все отразить.

– Такой дебил? – он хохочет.

– Нет.

Я чуть отстраняюсь, поворачиваюсь к нему лицом. Я хочу видеть его глаза. Я хочу видеть в его глазах себя.

– Настоящий, – улыбаюсь.

– Ты тоже, – уголок его губ дергается. – Пожалуй, ты даже слишком настоящая для меня.

Я прижимаюсь к нему. Обнимаю. Сильно-сильно. Мне так хочется спаять наши тела воедино.

– Макс.

– Да?

Я молчу, просто наслаждаюсь этой удивительной, практически нереальной близостью. Вдыхаю родной запах. Запах моего мужчины.

Я провожу пальцами по его щекам, по губам. Я не знаю, что будет потом, дальше, в следующее мгновение, но сейчас я упиваюсь, захлебываюсь счастьем. Я пьянею от ощущения того, что Чертков рядом.

И нет прошлого. Все вычеркнуто, стерто. Нет насилия, крови, смертей. Нет мести и ненависти. Ничего нет. Только мы.

– Детка, – повторяет он.

И уже даже не важно, что никогда не называет меня по имени. Издевательское «Катерина Олеговна» не в счет.

– Я знаю, о чем ты говорил с моим отцом, – нарушаю нашу хрупкую идиллию. – Тогда, в тюрьме.

Я должна ему сказать. И не только об этом. Пусть все карты будут выложены на стол. Наконец-то все встанет на свои места. Больше не будет никаких недомолвок.

– Я достала запись с видеокамер. Там не было звука, поэтому пришлось заказать расшифровку.
Чертков мрачнеет, но ничего не говорит.

– Я знаю, что он сделал. С Назаровым. С его семьей.

Запинаюсь.

– Я понимаю, не стоит о таком спрашивать. Но я не могу иначе. Я просто обязана это сделать. Скажи, мой отец и твоим родным причинил боль?

Чертков отступает от меня. Резко. Его желваки отчетливо выделяются, скулы ходуном ходят.

– Пожалуйста, я… извини.

Складываю руки на груди, пытаюсь собраться.

– Я должна понять.

– Что?

– Почему ты настолько сильно меня ненавидел?

Мое сердце ухает вниз. У Черткова такое выражение лица, что я начинаю сомневаться в том, стоило ли употреблять прошедшее время.

– Или ненавидишь до сих пор?

Я не могу не задать этот вопрос.

Я хочу узнать правду.

– Пойдем.

Чертков направляется к лестнице, начинает подниматься. А я стою, не способна сдвинуться с места.

– Чего застыла? – бросает через плечо. – Идем.

И я следую за ним, поборов животный ужас. В который раз судьба окунает меня то в жар, то в холод.

Гнетущее чувство томится в груди. Какая-то странная, пугающая неизбежность, необратимость смертного приговора.

Еще мгновение назад над головой царило безоблачное небо, а теперь опять сгущаются мрачные тучи.

Я просто поднимаюсь по лестнице, но впечатление такое, как будто я поднимаюсь на свой собственный эшафот.

Чертков заходит в кабинет, кивком головы указывает мне на кресло.

Я стараюсь не смотреть на сейф, ничем себя не выдавать. Хотя возможно, он уже все знает? Или догадывается? Понимает, что я украла тот жесткий диск?

Нет, вряд ли.

Моя интуиция вопит об опасности, но разум подсказывает – с кражей это никак не связано.

Я покорно опускаюсь на сиденье.

Чертков подходит к сейфу.

Я отворачиваюсь.

Раздается металлический щелчок.
– Ты когда-нибудь видела это? – он протягивает мне видеокассету.

Настоящий раритет. Помню ее с прошлого раза. Сейчас такие не выпускают. На них нет спроса, разве только особые ценители подобных древностей проявляют интерес. Однако на массового потребителя это не рассчитано.

Когда-то у меня дома было полно таких. Целая коллекция.

– Посмотри внимательно.

Я беру видеокассету и не могу унять дрожь.

– Что здесь? – нервно сглатываю.

Нет никаких опознавательных знаков. Ни надписи, ни какой-либо пометки.

– Включи.

Голос Черткова звучит ровно, даже как-то бесцветно.

– Хорошо.

Я осматриваю комнату в поисках подходящего устройства, и холодок проходит по спине, когда я замечаю, что видеомагнитофон находится на тумбе, совсем рядом. Вставляю туда кассету, беру пульт, пытаюсь вспомнить, как именно запускать просмотр.

– Все начнется автоматически, – говорит Чертков.

И правда.

Огромный настенный телевизор оживает, просто сначала я этого не понимаю. Показывается темная комната, чуть позже вспыхивает свет прожектора.

Невольно закрываю глаза. Вспышка слишком яркая. Слепит.

И что-то неприятно саднит внутри, скребется, царапается, будто старая, незажившая рана начинает гнить.

– Нет, смотри.

Чертков подходит ко мне, его ладони мягко ложатся на мои виски.

– Открой глаза.

– Я просто…

– Я думал, у нас есть время. Но ты права. Чем раньше все прояснится, тем лучше. Раньше я не планировал ничего объяснять, а теперь понимаю, что ты заслуживаешь этого.

– Чего? – мой голос надтреснут.

– Правды, – отвечает Чертков.

Он заставляет меня открыть глаза. Сам поднимает веки. Мягко, нежно, осторожно. Однако очень настойчиво. И это его движение пробуждает неприятную ассоциацию, память о Маврине.

Тот ублюдок тоже хотел, чтобы я смотрела, чтобы я все видела.

А сейчас – зачем это?

Я постепенно привыкаю к яркому свету. Ослепительное пятно сосредоточено в самом центре, а по бокам угадываются смутные очертания мебели. Стол, стулья.

Почему все это кажется мне настолько знакомым? Почему меня сотрясает дикий озноб?

Кажется, мое тело отзывается гораздо быстрее, чем мое сознание.

Я обращаю внимание на достаточно большую кучу тряпья. Грязная одежда? Вещи, приготовленные на выброс? Кто и зачем расположил их в центре…
Господи.

Оно движется.

Там внутри что-то есть, да?

– Что там? – тихо спрашиваю я.

– Разве ты не помнишь?

Я не узнаю голос Черткова.

Дергаюсь.

Я хочу обернуться, отвернуться от экрана и поймать такой знакомый взгляд, утонуть в этих синих, пронзительных глазах, раствориться и обрести вечный покой.

Я хочу убедиться, что он это действительно он.

Только мне не позволяют.

Крупные ладони крепко держат голову, сдавливают, теперь уже до боли, не позволяют шевельнуться.

– Там человек! – с ужасом восклицаю я.

– Да.

Такое короткое слово, а мне кажется, будто на меня опускается гранитная плита.

Раздается звук открываемой двери. Тяжелые мужские шаги перемежаются с цокотом каблуков.

Мое сердце бешено бьется у самого горла, будто готово выскочить наружу в любой момент.

На экране появляется мужчина. Я не могу его рассмотреть. Его лицо расплывается у меня перед глазами. Он отбрасывает тряпки в сторону, сгребает куда подальше и встряхивает лежащего на полу человека.

Ощущение, как будто мои глаза режут бритвой. Жуткая, нестерпимая боль буквально скручивает пополам, обдает череп и выжигает все мысли, сжигает дотла.

– Катя?

Этот удивленный шепот выворачивает все мое существо наизнанку.

– Я не понимаю.

От этого голоса кровь стынет в жилах.

Голос из прошлого. Голос, который я успела забыть. Голос, который бесконечно долго преследовал меня в кошмарах, в наркотических галлюцинациях, не давал мне покоя ни на миг.

– Правда?

Только теперь я замечаю на экране себя, слышу и свой голос.

– Зачем? Я…

Он продолжает рвать мою душу на куски.

– Это была шутка. Игра. Разве ты не понял?

Я действительно вижу себя. Но не узнаю. Лицо чужое. Будто маска. На нем живут только глаза и губы.

– Ты сказала, мы будем вместе. Снова и навсегда.

Этот дьявольский, сатанинский смех в ответ.

Это не могу быть я.

Не могу, не могу.

Мое сердце стрекочет с яростной, дикой силой. Пускается галопом. Еще немного – и правда вырвется наружу.

Мгновение – я уже не здесь. Я там. По ту сторону экрана. На темной стороне.

– Я солгала.