Не Оставляй Меня

Лилиан.

Я наклоняюсь за телефоном, и вдруг замираю — позади раздается голос Эймона. 

— Лилиан... будь рядом… — его слова звучат так, будто он выдыхает их с последними силами. Отчаяние в его голосе сжимает мне сердце, а внутри все сковывает холодный, тяжелый ком. 

Но больше всего меня цепляет то, как он произнес мое имя. С такой нежностью, с такой глубиной, словно в этом одном слове он вложил все, что копил неделями. Все, что так и не смог сказать вслух. Обычно он редко называет меня по имени, но сейчас оно прозвучало так, будто в нем заключен целый мир — мир, который он прячет где-то глубоко внутри. 

Я выпрямляюсь и медленно оборачиваюсь к нему. Эймон лежит на кровати неподвижно, глаза закрыты, руки раскинуты по бокам. В тусклом неоновом свете его кожа кажется почти прозрачной, хрупкой, как бумага. Он молчит, и это молчание давит на меня все сильнее. 

«Он уснул», — мелькает в голове тревожная мысль. Но он не должен спать! Нужно, чтобы он держался, пока не приедут врачи. Я сжимаю телефон в руке, на экране — пятна крови. Сердце колотится, ноги сами несут меня к кровати. 

Господи, почему именно сейчас я понимаю, что бабушка была права? Почему я не послушала ее, не стала хирургом, как дедушка, или хотя бы медсестрой? Если бы у меня были хоть какие-то знания, я бы знала, что делать. Я бы смогла помочь ему, облегчить его боль. Но сейчас я чувствую себя беспомощной, и это хуже всего.

Я опускаюсь на колени рядом с Эймоном и осторожно беру его руку в свою. Она теплая, но эта теплота почему-то не успокаивает, а только усиливает тревогу. 

— Эймон? — зову я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. Вкладываю в него всю настойчивость, всю силу, которую только могу собрать. Так я делала всю дорогу — подбадривала, злилась,  уговаривала, лишь бы он не сдавался, лишь бы держался. 

Но сейчас я едва сдерживаю панику. Когда я увидела его рану на бедре, мир будто перевернулся. Эймон пытался шутить, успокаивать меня, но я не глупая. Я знаю, что пуля попала в артерию. Знаю, что кровотечение такое не остановить без врачей. 

Пока мы ехали, я вспоминала рассказы дедушки — он говорил, как раненые иногда умирали в машине скорой, потому что рана была слишком серьезной, потому что нужна была операция, а времени не хватало. Я пытаюсь убедить себя, что с Эймоном все иначе, что он справится, но внутри знаю — это не так. 

Я боюсь за него. За этого мужчину, которого, как бы я ни злилась на него, все еще люблю. Где-то глубоко, там, где боль и страх не дотянулись. 

Эймон не шевелится. 

— Эймон, я же просила тебя не закрывать глаза! — голос срывается, и я сама пугаюсь этой нотки отчаяния. 

Мой взгляд скользит по его лицу. Оно кажется таким спокойным, почти безмятежным. Тени, отбрасываемые длинными ресницами, скулы, которые, кажется, стали более глубокими, и сомкнутые губы. Мне кажется, они дрожат, будто он что-то шепчет. Или это просто игра света? Я хочу верить, что он все еще со мной, что он борется. 

Взгляд скользит по его телу, покрытому тонким слоем испарины. Татуировка — падший ангел, меч, пронзающий его крылатое тело, капли крови, стекающие по лезвию, — кажется теперь еще более мрачной. Я опускаю глаза ниже, к его ногам. Белая ткань штанов пропитана кровью, темной и липкой. Страх сжимает горло — сколько он уже потерял? Сколько еще сможет продержаться? 

И вдруг его рука сжимает мою. Крепко, почти болезненно. Сердце замирает на мгновение, а потом начинает биться с новой силой. Он не просыпается, но эта хватка… Я закрываю глаза, чувствуя, как дыхание становится глубже, ровнее, будто его сила передается мне через это прикосновение. Улыбка сама собой появляется на моих губах, и я сжимаю его руку в ответ.

— Эймон, пожалуйста, проснись, я… — начинаю я, но слова застревают в горле. 

Его пальцы разжимаются, рука медленно соскальзывает с моей и падает на матрас. В комнате становится тихо. Слишком тихо. Даже воздух будто замер, не решаясь нарушить эту тяжелую, звенящую тишину. 

Я задерживаю дыхание, пристально вглядываясь в его грудь. Жду, что она поднимется, опустится, что хоть что-то нарушит эту неподвижность. Но ничего. 

Что-то не так. 

Сосредотачиваюсь на его лице, необычайно спокойном и прекрасном, стараясь не упустить ни малейшего признака жизни. Комок подступает к горлу, и я с трудом его проглатываю, когда пальцы осторожно касаются его запястья. Внутри бушует буря, но я подавляю ее, пытаясь уловить хоть слабый намек на пульс. Он едва ощутим, настолько хрупкий, что приходится надавить сильнее. И в тот момент, когда я это делаю, ритм исчезает, оставляя после себя только пустоту. 

Паника накатывает волнами, сжимая грудь, и я изо всех сил стараюсь сохранить хотя бы каплю спокойствия. Несмотря на тревогу, я снова сжимаю его запястье, крепче, еще крепче, будто могу удержать его здесь силой одной только надежды. Но с каждой секундой она ускользает, растворяясь в тишине. Моргаю, чувствуя, как слезы подступают к глазам, и сдерживаю их, стиснув зубы. 

Вокруг царит зловещая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. Кожа под моими пальцами теплая, но ощущается странно, и от этого меня пробирает дрожь. Нет. 

Черт побери, нет! 

С отчаянием, граничащим с безумием, я продолжаю прижимать пальцы к его запястью, молясь, чтобы снова почувствовать пульс. Но его нет. Только пустота, которая растет, заполняя все вокруг, и ее уже невозможно игнорировать.

Отдергиваю руку и в ужасе смотрю на Эймона. В груди что-то рвется с невероятной силой, причиняя невыносимую боль. Она растекается по всему телу, сжимая сердце, горло, лишая контроля над эмоциями. Слезы обжигают щеки, но я не могу остановить их поток. В голове проносится вихрь мыслей, и чем больше их становится, тем тяжелее поверить в происходящее. 

Должно быть, он потерял слишком много крови. Ослабел настолько, что просто потерял сознание. Он прошел тяжелый путь до базы, вложил все свои силы, до последнего держался, боролся за жизнь. Сейчас он, вероятно, просто крепко уснул. Он все еще здесь, рядом со мной... Ведь он пообещал всегда быть рядом. Черт возьми, он пообещал. 

Но как бы я ни пыталась обмануть себя, реальность обрушивается на меня с неумолимой силой, выбивая из легких последний остаток воздуха. Я хватаюсь за горло, пытаюсь вдохнуть, но вместо этого захлебываюсь собственными слезами. 

Из-за Эймона мне пришлось стать свидетелем двух, нет, трех смертей. Сначала Эмметт, потом Патрик, а теперь и он сам ушел из жизни у меня на глазах. Господи, он умер прямо передо мной. Я стояла на коленях, держала его за руку в минуту его смерти. Я была рядом. О, боже, я чувствовала, как его пульс угасает под моими пальцами, как жизнь покидает его тело. 

Это невыносимо. 

Он снова причинил мне боль, но на этот раз она настолько сильна, что душа по-настоящему разрывается на части. Он снова заставил меня страдать.

Я на миг закрываю глаза и делаю глубокий вдох, стараясь справиться с эмоциями. Его предательство оставило неизгладимый след в моей душе, и я не могу просто забыть об этом. Даже сейчас, когда я смотрю на него, во мне борются желание простить и непреодолимая обида. Он причинил мне слишком много боли, чтобы я могла легко отпустить это. 

Я могла бы сосредоточиться на положительных моментах наших отношений, но их было так мало. В конечном итоге плохое перевешивало хорошее. Я хочу простить его, но не могу. Не могу, потому что даже сейчас, когда он лежит передо мной бездыханный, боль от его поступков все еще жива. Она жжет, как рана, которая не заживает. 

Но это не все. Сквозь боль прорывается что-то еще — что-то, чего я не ожидала почувствовать. С его уходом пришло что-то новое. Я так долго мечтала освободиться от него, но страх, что он найдет меня, где бы я ни была, не давал сделать решительный шаг. Я боялась пойти против него, ослушаться, предать, потому что знала: каждый мой поступок будет иметь ужасные последствия. 

Сейчас, глядя на его лицо, я впервые за все время чувствую, что опасность позади. Эймон мертв. Все кончено. Он больше никому не причинит вреда — ни мне, ни кому-либо еще. Я больше не намерена жить в его тени. Цепи, которые держали меня, рвутся, и внутри зарождается новая сила. Это не просто облегчение — это возвращение к себе, к той, кем я была до него. 

Это чувство — новое или давно забытое — придает мне сил действовать. Я не могу оставаться здесь больше. В воздухе витает запах крови, цитрусов и табака. Глубоко вдохнув, я беру Эймона за руку и осторожно сжимаю ее.

— Прощай, Эймон, — шепчу я, чувствуя, как дрожь в голосе смешивается с облегчением.

Отпускаю его руку и заставляю себя подняться на ноги. Первое, что нужно сделать, — убраться отсюда как можно скорее. Я не выношу видеть его в таком состоянии. Слишком долго я находилась в этом кошмаре, и пришло время с ним расстаться. 

Сдерживая слезы, окидываю взглядом комнату. С момента нашего последнего визита здесь ничего не изменилось: та же мебель, идеальная чистота. Но теперь каждый предмет кажется наполненным его присутствием, будто даже воздух пропитан памятью о нем. Мой взгляд останавливается на двери. Я должна оставить его одного. Уверена, вскоре кто-то найдет его тело — он не останется один надолго. 

Подхватив телефон Эймона с кровати, я на ватных ногах движусь к выходу. Останавливаюсь лишь однажды, чтобы положить айфон на столик рядом с диваном. Вдруг замечаю альпаку, которую он выиграл для меня в парке аттракционов. Сердце сжимается от боли. Хочу забрать ее с собой, но она будет лишь напоминать о чувствах, которые я хочу забыть.

Отворачиваюсь от игрушки и направляюсь к двери. Не оглядываясь, выхожу из комнаты. Как только дверь закрывается за мной, я мчусь вниз по лестнице — дальше от Эймона, ближе к свободе. 

Черт побери... Я свободна.

Выбегаю на улицу и, не теряя ни секунды, спешу к его машине. Открываю дверь с водительской стороны, стараясь игнорировать кровавое пятно на пассажирском сиденье. Хватаю свою сумочку, достаю кошелек и извлекаю банковскую карту Эймона, оставляя ее в бардачке.

Но прежде чем закрыть бардачок, мой взгляд задерживается на пачке сигарет. Не знаю, что на меня нашло, но я забираю три новые пачки «Мальборо» и железную зажигалку Эймона с гравировкой волка — того самого, что я видела в комнате пыток. Ему она больше не понадобится. 

Я захлопываю бардачок, крепко сжимаю зажигалку в руке и закрываю дверь машины. Ветер поднимает волосы, и я чувствую, как теплый воздух наполняет легкие. Это не просто воздух — это глоток свободы. Все конечно.

Я иду вперед, шаг за шагом, пока не оказываюсь на ярко освещенной улице. Фонари бросают резкие тени на асфальт, мимо проходят люди, смеются, разговаривают, машины проносятся мимо, оставляя за собой шум и запах бензина. Но я все еще не чувствую себя в безопасности. Кажется, будто тень Эймона где-то рядом, будто он может появиться из ниоткуда, как это бывало раньше. 

Рядом с магазином женской одежды, за углом, стоит такси, которое я вызвала. Подхожу к машине, стараясь не привлекать внимания своим видом — растрепанные волосы, бледное лицо, дрожащие руки, на которых засохла кровь... Сажусь на заднее сиденье, и дверь закрывается с глухим стуком. 

— Пожалуйста, поезжайте быстрее, — прошу я, голос звучит чужим, отдаленным. Все еще не могу до конца осознать, что теперь я в безопасности. Что единственный человек, который мог мне навредить, мертв. Он мертв.

Я прижимаю лоб к холодному стеклу, чувствуя, как его поверхность охлаждает мою кожу. Мысли возвращаются к последним дням, как к навязчивой мелодии, от которой не могу избавиться. Еще вчера утром я была счастлива. Еще вчера я думала, что все может измениться. Но Эймон все испортил. Зачем он приехал в Чикаго? Как бы мне хотелось повернуть время вспять, не встречаться с ним, не влюбляться, не чувствовать этой невыносимой тяжести в груди. 

Судьба, черт возьми, несправедлива. Но за двадцать один год своей жизни я научилась не сдаваться. Я не сдавалась ни разу, веря, что смогу уйти от Эймона живой. И вот, судьба наконец сжалилась надо мной, дала шанс на спасение. Но какой ценой? Ценой его жизни. 

Раньше мне было все равно, как я избавлюсь от него. Меня не волновало, что с ним станет. Но после всего, через что мы прошли вместе, я бы предпочла другой исход. К сожалению, я понимаю, что иного пути не существовало. 

Сегодня Эймон признался, что способен защитить меня от кого угодно, кроме самого себя. Эти слова, как нож, пронзают меня снова и снова. Они означают, что, независимо от его чувств ко мне, он бы довел дело до конца. Он бы никогда не отпустил меня. Он бы убил меня. Его смерть стала моим освобождением, ключом от клетки, в которую он меня посадил.

Я должна быть счастлива. Должна чувствовать облегчение от того, что мои страхи наконец-то ушли. И где-то в глубине души я действительно испытываю радость и облегчение. Но почему же тогда в груди так больно? Почему мне хочется плакать, кричать и рвать на себе волосы?

Потому что чувства к нему оказались крепче, чем я могла представить. Потому что я полюбила его, несмотря на то, кем он был. Полюбила его, несмотря на боль, которую он причинял, несмотря на страх, который он внушал. Полюбила его, потому что где-то в глубине души я видела в нем не только монстра, но и человека. Человека, который мог быть нежным, который мог заботиться, который мог смотреть на меня так, будто я — его мир.

Я не дура. Нет. Я просто девушка, которая полюбила. Девушка, которая не смогла вырвать его из своего сердца, даже когда он разрывал его на части. 

И теперь, когда его нет, я чувствую не только облегчение, но и пустоту. Пустоту, которую он оставил после себя. Пустоту, которая, возможно, никогда не заполнится. 

Закрываю глаза, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Они горячие, как его прикосновения, и горькие, как его слова. И что мне теперь делать? Остаться в Чикаго и пытаться жить дальше, делая вид, будто ничего не произошло? А смогу ли? Если я останусь здесь, я никогда не смогу избавиться от тени, которая поселилась внутри меня. Эта тень будет следовать за мной, как призрак, напоминая о нем. О том, кем он был, и о том, кем он стал для меня. О том, как он сломал меня, но и как он дал мне силу, чтобы подняться. 

Я не могу оставаться здесь. Не могу позволить этому городу, этим улицам, этим воспоминаниям держать меня в плену. Я должна уехать. Должна найти место, где смогу начать все заново. Где смогу дышать, не чувствуя его присутствия. 

Но даже когда я уеду, я знаю, что тень останется. Она будет тихой, почти незаметной, но она будет там. В моих мыслях, в моих снах, в моих страхах. И, может быть, однажды я научусь жить с ней. Научусь принимать ее как часть себя. 

У меня нет четкого плана. Я буду принимать решения по мере необходимости. Сейчас я хочу как можно скорее добраться до дома, собрать вещи и уехать из этого города, который связывает меня с Эймоном. 

Поднимаю голову и прошу таксиста: 

— Не возражаете, если я закурю? 

— Как вам угодно, мисс, — отвечает он, опуская стекло. 

Достаю пачку сигарет и зажигалку. Руки слегка дрожат, когда я медленно снимаю пленку с упаковки. Придерживая сигарету губами, щелкаю зажигалкой и подношу маленький огонек к лицу. Я не знаю, как правильно подкуривать сигарету, поэтому просто затягиваюсь как можно сильнее. Внезапно горло обжигает удушливый дым. Он отличается от марихуаны: та была мягче, слаще, а никотин горький и резкий, совсем не такой, как на губах у Эймона. 

Скривившись, я выдыхаю дым и снова затягиваюсь, вспоминая его слова: «Сначала будет неприятно, но это быстро пройдет».

Слезы начинают бежать сильнее, горячие и неудержимые, а с губ срывается истерический смешок. Он звучит странно, почти болезненно, как будто я сама не могу поверить в то, что происходит. Возможно, Эймон был прав: мне просто нужно набраться терпения, и боль со временем утихнет.

Но я знаю, что никогда не смогу забыть его. Он и все, что он сделал, навсегда останутся в моей памяти. Каждое слово, каждый взгляд, каждый момент — и хороший, и плохой — будут жить во мне, как шрамы, которые не исчезнут, даже если перестанут болеть. 

И, может быть, однажды я смогу найти в себе силы простить его. Простить не потому, что он этого заслуживает, а потому, что я заслуживаю покоя. Простить себя за то, что позволила ему войти в мою жизнь, за то, что не смогла остановить его раньше, за то, что полюбила его, несмотря на все. 

И начать все заново. 

Не с чистого листа — таких не бывает. Но с нового дня. С нового шага. С нового вдоха. Я не знаю, сколько времени это займет. Не знаю, сколько слез еще прольется, сколько ночей я проведу, глядя в потолок и вспоминая его. Но я верю, что однажды утром, когда я проснусь, солнце будет светить ярче, а боль — казаться не такой сильной. И тогда я осознаю, что живу. Не просто существую, а живу. Для себя. Для своего будущего.

А пока… Я кручу в пальцах сигарету, делаю еще одну затяжку, и дым смешивается с тишиной.

Он был прав: сначала будет сложно и неприятно. Но я смогу преодолеть это. Потому что я сильнее, чем он думал. Сильнее, чем сама себе представляла. И однажды я смогу улыбнуться, вспоминая его, не чувствуя боли.

Однажды.