Глава 35
Пока мы ехали домой, я все же уснула. Проснулась уже в своей спальне, залитой мягким светом, струящимся из приоткрытого окна. Я все еще одета, но Эймона, к моему облегчению, рядом нет. Не знаю, хорошо это или плохо, что он не разбудил меня и просто отнес в постель. С одной стороны, если бы он разбудил, я вряд ли смогла бы уснуть снова, прокручивая в голове тот ужас до самого рассвета, пока разум сам не отключился бы от перегрузки.
Приподнявшись, я тянусь к удушливой водолазке, чтобы снять ее, но замираю, заметив что-то сверкающее на своей шее. Сердце сжимается, его ритм становится прерывистым, тяжелым, лишенным прежней легкости. Пальцы дрожат, когда я касаюсь кулона. Печаль, словно кислота, проникает в каждую клеточку, терзая душу и оставляя лишь тяжесть внутри.
Я не думала, что увижу его снова.
Этот кулон — подарок Генри, который я потеряла в тот вечер, когда Эймон убил Эмметта. Как он оказался у меня? Эймон вернул его, пока я спала? Возможно, обыскивая карманы мистера Харриса, он нашел его, но по какой-то причине не отдал сразу.
Я сжимаю маленькое, холодное сердце кулона, прижимая кулак к груди. Боль, разрывающая меня изнутри, не поддается описанию. Эймон. Почему он так поступает со мной? Что я сделала, чтобы заслужить эти страдания? Почему именно я, среди миллионов девушек, оказалась в ловушке этого безжалостного монстра?
Невыносимо осознавать, что я позволила ему приблизиться. Отдала ему не только тело, но и душу. Полюбила его, закрывая глаза на его темные стороны, надеясь, что смогу быть рядом и что-то изменить. Но он использует меня лишь для удовлетворения своих эгоистичных желаний, не задумываясь о том, что я — не такая, как он. Его не волнует, как его поступки и слова ранят меня. Он играет с моими чувствами, манипулирует мной, заставляя бояться его больше всего на свете. И принуждает наблюдать за его чудовищными действиями, словно одержимый.
Я могу понять, почему он заставил меня смотреть на смерть Эмметта. Он хотел напугать меня, показать, на что способен. И это сработало. Я действительно испугалась. Возможно, он не замечал этого по моему поведению, но в глубине души я никогда не переставала бояться его.
Но то, что случилось вчера... Это было не просто жестоко. Это было бесчеловечно. Он не просто вынудил меня смотреть, как умирает Патрик. Он держал мою голову, не давая мне отвернуться ни на секунду, заставляя меня переживать каждую мучительную минуту. Каждый вздох, каждый стон, каждый взгляд мистера Харриса — все это навсегда врезалось в мою память, как раскаленное железо.
Я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать слезы, которые не прекращают литься с тех пор, как вчерашний вечер вырвал из жизни последние остатки надежды. Как же горько осознавать, что человек, в которого я безоговорочно верила, не оправдал моих ожиданий. Мне казалось, что рядом со мной он научится контролировать себя, что его сердце, наконец, растает, и он сможет измениться, перестанет разрушать жизни других. Но, увы, я вновь оступилась на те же грабли. Я постоянно жду чего-то от людей, вместо того чтобы отпустить их и продолжать жить дальше. Сегодня я понимаю, как глупо было надеяться на Эймона, который неоднократно говорил мне, что он не изменится.
Я ожидала предательства от человека, в которого влюбилась, но все равно чертовски больно. Эта боль проникает в каждую клеточку моего существа, а разочарование наполняет мою душу тяжелой, удушающей печалью. Я знаю, что надежды — это хрупкие стеклянные фасады, которые легко разбить, и их осколки навсегда оставляют глубокие шрамы. Конечно, я знаю. Ведь это не первый раз, когда мужчина использует меня и предает.
С горькой усмешкой я стягиваю с себя водолазку и бросаю ее на пол, следом летят джинсы. Ложусь на кровать и прикрываю глаза, думая лишь о том, что это не моя вина. Я пыталась подарить ему искру жизни, показать, каково это — быть нужным кому-то. Но если я вижу, что человеку это не нужно, я должна отступить. Я должна отпустить Эймона. Как бы ни было больно сейчас, в будущем будет еще хуже, и я не позволю этому случиться. В его объятиях я позволила себе сдаться, но теперь я беру на себя ответственность и больше не совершу ошибок.
Я должна быть внимательнее и бдительнее к каждому своему слову и действию. Мне необходимо сохранять дистанцию, но не настолько большую, чтобы Эймон что-то заподозрил. Сейчас он считает, что я лишь расстроена и опечалена смертью мистера Харриса, и это действительно так. Но я не могу позволить себе забыть, что у меня должен быть шанс вырваться из его плена. И как можно скорее.
Моя вера в людей подорвана, и я не позволю никому больше причинить мне боль, тем более Эймону. Я должна спасти себя, чтобы больше не испытывать разочарования от несоответствия ожиданий и реальности. Я больше не хочу быть той, кто верит в пустые обещания и закрывает глаза на жестокость. Я хочу быть сильной. Я хочу быть свободной.
Я еще долго лежу в постели, прогоняя в голове вчерашний вечер, как проклятую киноленту. Увольнение. Убийство мистера Харриса. Его последний хриплый вздох. Ладони Эймона, впивающиеся в мои щеки. Кадры мелькают снова и снова, пока мысли не превращаются в белый шум, гудящий в ушах. Голова вот-вот лопнет, но я все равно ворочаюсь, пока не срываюсь с кровати — в душ. Может, ледяные струи смоют это оцепенение?
Вода бьет по коже, как тысяча мелких камушек. Я тру лицо ладонями, как будто пытаясь стереть следы его прикосновений, но они, кажется, навсегда въелись в мою кожу. Я тру сильнее — лицо, шею, грудь. Я чувствую его пальцы повсюду, кожа горит, и мне так больно… Как же больно. Меня охватывает дрожь, но не от холода. Слезы смешиваются с водой, и я кусаю губу до крови, чтобы не закричать.
Весь день я прячусь под тонким пледом, прижав колени к груди. Взгляд раз за разом скользит в сторону кухни. Алкоголь. Всего один глоток — и, может, боль станет тише. Но пальцы впиваются в край пледа, останавливая меня. Нельзя. Эймон почует запах. Увидит тень неповиновения. А потом… Нет. Лучше пустота, чем его гнев.
Бесит. Бесит, что даже мысль о нем парализует. Я словно зверь в клетке, из которой нет выхода. Он сильнее, умнее, хитрее — он всегда на шаг впереди. Каждый раз, когда я пытаюсь представить себе свободу, я понимаю: пока он рядом, пока он жив, мне не выбраться. Я целый день прокручиваю в голове планы побега, но каждый раз упираюсь в стену. Он не позволит мне уйти. Даже если я сорвусь с цепи, он найдет меня. Эймон не раз повторял: «Ты никуда не денешься, не спрячешься, не сбежишь». И это правда. Горькая, беспощадная правда. Он никогда не отпустит меня.
Что мне остается? Каждый раз, когда думаю о нем, меня накрывает волной отчаяния. Сначала я злюсь, чувствую, как внутри закипает ярость, и мне кажется, что я смогу что-то изменить. Но потом приходит осознание — я бессильна. Я отступаю, потому что знаю, чем закончится любая попытка сопротивления. Я в ловушке. И мне так плохо, что даже дышать тяжело.
Когда слышу, как открывается входная дверь, я сильнее прижимаю плед к себе, стараясь стать меньше, незаметнее. Я уставилась в телевизор, делая вид, что мне все равно. Но мое сердце, предательское, начинает биться чаще с каждым его шагом. Он приближается, и я чувствую, как страх сковывает меня.
— Выглядишь неважно, котенок, — его голос звучит как холодный ветер, проникающий в каждую щель моей души.
Он подходит к дивану, и я сжимаю челюсть, устало поднимая на него взгляд. Как бы мне ни хотелось бросить ему в ответ что-то колкое, я знаю — он всегда безупречен. Эймон — это воплощение стиля и уверенности. На нем белоснежный костюм с легкими складками, свободные брюки и футболка с V-образным вырезом, из-под которого выглядывает начало татуировки — рукоять меча, пронзающего падшего ангела. Его бледная кожа, золотая цепь на шее, часы на запястье — все это словно подчеркивает, насколько он недосягаем и опасен.
Он засовывает руки в карманы, возвышаясь надо мной, а я, стараясь сохранить остатки спокойствия, отвечаю:
— Да, спасибо.
Мой взгляд снова устремляется на экран телевизора, хотя я даже не вижу, что там происходит. Эймон садится рядом, его присутствие давит. Он наклоняет голову, прядь волос падает на глаза, и он пытается поймать мой взгляд.
— Что ты делаешь? — спрашивает он.
— Смотрю телевизор, — отвечаю я сухо, изо всех сил стараясь не смотреть на него. Боже, почему он не может просто оставить меня в покое? Зачем он пришел? Неужели ему больше нечем заняться?
— Вот как, — он произносит это задумчиво, но в его голосе слышится насмешка. — И как тебе черный экран?
Я моргаю и только сейчас понимаю, что телевизор выключен. Великолепно. Половину дня я тупо смотрела в черный экран. Если это не доказывает, что я окончательно сошла с ума, то что тогда?
— Я в полном восхищении, — говорю я сквозь зубы, и бросаю на него недовольный взгляд. — Мне бы хотелось побыть одной, если можно.
Эймон поджимает губы, кивает, и я на мгновение чувствую облегчение. Но оно тут же растворяется, когда он говорит:
— Вот что ты сейчас сделаешь. — Он откидывается на спинку дивана, складывая мускулистые руки на груди. — Ты встанешь, приведешь себя в порядок и поедешь со мной в магазин.
Я молчу, пытаясь подобрать слова, но в голове только одна мысль: «Оставь меня в покое». Мне отчаянно нужно побыть одной, потому что я больше не могу притворяться, что все в порядке. Я не могу делать вид, что его близость все еще приносит мне радость. Смотрю в его глаза и вижу там стальную решимость, которая пугает до дрожи.
— Эймон, я не хочу... — твердо начинаю я, но он перебивает меня.
— Не беси меня, котенок, — его голос звучит как удар хлыста. Он прикрывает глаза, делает глубокий вдох, будто сдерживая себя. Потом продолжает, и его голос наполняет комнату ледяным спокойствием: — Быстро подняла свою сладкую задницу с дивана и пошла одеваться.
Внутри бушует буря — гнев, страх, отчаяние смешиваются в один клубок, который душит меня. Его тон, холодный и приказной, словно ножом режет по моей и без того израненной душе. Я чувствую себя марионеткой, которой он дергает за ниточки, как будто у меня нет ни воли, ни права на собственные желания. Если он чего-то хочет, я должна подчиниться, даже если мне больно, даже если я едва держусь на ногах.
Сжав зубы, я отбрасываю одеяло. Мои ноги будто налиты свинцом, но я заставляю себя встать. Молча, не глядя на него, я иду в спальню, чувствуя, как его взгляд следует за мной. Каждый шаг дается с трудом, будто я иду не по полу, а по тонкому льду, который вот-вот треснет под моим весом.
Я закрываю дверь, но знаю, что это не защитит меня. Он всегда найдет способ добраться до меня, всегда заставит подчиниться. Он не оставит мне выбора. Никогда не оставляет.
Спустя час Эймон останавливается на огромной парковке рядом с гипермаркетом, где толпится куча людей. Я хватаю сумочку, уже готовая выскочить из машины, но его рука вдруг крепко обхватывает мое бедро, удерживая на месте.
— Подожди минутку, котенок, — его спокойный голос действует мне на нервы.
Я оборачиваюсь, и мое дыхание слегка сбивается. Его лицо серьезное, но в глазах — легкая искорка, будто он знает, что я на грани. И ему это нравится, видеть меня такой... подавленной. Его пальцы, сначала сжимавшие меня, теперь начинают медленно гладить мое бедро сквозь ткань джинсов. Черных, как и все, что на мне сегодня. Я специально выбрала этот мрачный образ, чтобы контрастировать с его белоснежным нарядом. Не было настроения наряжаться.
— Вчера ты хотела мне что-то рассказать, — говорит он и улыбается. — Я слушаю.
Мой желудок сжимается. Вчера... Вчера я готова была выложить ему все: как он разрушил мою веру в него, в нас, как теперь я ношу эту боль внутри, как она разъедает меня. Но сейчас эти слова кажутся такими ненужными, такими бесполезными. Он не ждет от меня этого. Ему интересно другое — мое увольнение. О котором я чуть ли не кричала в машине, прежде чем все пошло наперекосяк. Но сейчас? Я не собираюсь ему ничего говорить.
Я смотрю на его спокойное, сосредоточенное лицо, и мне хочется кричать, трясти его, заставить понять, что происходит внутри меня. Но вместо этого я выдавливаю улыбку, качаю головой и произношу:
— Неважно. Не помню, что хотела сказать.
Эймон не верит мне — я вижу это по его прищуренным глазам. Он наклоняется вперед, и его костяшки пальцев едва касаются моей щеки. Я вздрагиваю, как от удара током, и резко отстраняюсь, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
— Для меня важно все, что связано с тобой, — его голос низкий, почти бархатный, но от этого только хуже. — Мне нужно знать, что именно заставило тебя плакать.
Я нервно улыбаюсь, но мой взгляд тут же убегает в сторону, подальше от его пронзительных, слишком ярких глаз. Они видят меня насквозь, и это невыносимо.
— Клянусь, Эймон, если бы это было важно, я бы запомнила, — бормочу я, сжимая пальцы на ручке сумочки. — Дай мне время все обдумать, и как только я вспомню, обязательно тебе расскажу, хорошо? — лгу я, украдкой поглядывая на него.
Он замирает, изучая мое лицо, будто пытается разгадать, что я скрываю. Я уже готовлюсь к тому, что он взорвется, начнет давить, угрожать, но вместо этого он просто кивает.
— Ну что ж, я буду ждать, — говорит он с той самой улыбкой, от которой у меня внутри все сжимается в комок. Его рука снова ложится мне на ногу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть ее. Его глаза хитро блестят, будто он знает, как мне тяжело. — У меня тоже есть новость.
Я стараюсь дышать ровно, изо всех сил делая заинтересованный вид.
— И что же это за новость? — спрашиваю я, молясь, чтобы это было что-то нейтральное. Может, он передумал и решил отпустить меня? Или хотя бы не убивать.
— Помнишь наш разговор с Марио? — спрашивает он, и я медленно киваю. Не понимаю, к чему он клонит, но предчувствие чего-то плохого уже накрывает меня с головой. Эймон продолжает: — Мне нужно съездить к нему, и я хочу взять тебя с собой.
Он ухмыляется, увидев мое шокированное лицо, и берет мою руку в свою. Его пальцы смыкаются вокруг моих, и я чувствую, как мое сердце начинает биться чаще, но не от радости.
— Котенок, поехали со мной в Нью-Йорк.
У меня отвисает челюсть. Нью-Йорк? К Марио? К человеку, о котором я столько слышала, но видеть которого не хочу ни за что на свете? Нет, нет, нет. Господи, нет.
— Прости, но у меня много работы, — выдыхаю я, покачивая головой. — Я не могу просто взять и уехать, Эймон.
— Конечно, можешь, котенок, — настаивает он, его голос звучит так, будто он уже все решил за меня. — Мы уедем всего на неделю, ничего не случится с твоей работой.
Да плевать я хотела на работу! Ее больше нет. Она исчезла, как и все остальное, что когда-то казалось важным. Единственное, что у меня осталось, — это я сама. И со мной... со мной все давно не в порядке. Я так запуталась в своих чувствах, что боюсь совершить что-то, о чем потом буду жалеть всю жизнь. Я опускаю глаза на наши сомкнутые руки и чувствую, как внутри все сжимается еще сильнее. Нет, я не могу. Не могу поехать с ним, не могу быть рядом с ним, не могу терпеть его близость, которая разрывает меня изнутри. Даже его взгляд причиняет мне боль.
— Почему ты не можешь поехать один? — спрашиваю я, стараясь звучать твердо. Мой взгляд встречается с его, и я чувствую, как сердце замирает.
— Потому что на этот раз я хочу, чтобы ты была со мной, — отвечает он. — Я бы мог сказать, что причин нет, но они есть. И я хочу, чтобы ты была рядом, котенок.
Он хочет, чтобы я была рядом... Зачем? Ради крови? Неужели он уже и неделю без нее обойтись не может? Или есть что-то еще? Других причин тащить меня с собой я не вижу. Мне хочется понять, почему он так настойчиво зовет меня в Нью-Йорк, но вместо вопросов я просто освобождаю руку из его хватки и поднимаю на Эймона взгляд. В моих глазах — печаль, которую я не могу скрыть, даже если бы очень хотела.
— Я не могу бросить работу, Эймон, — говорю я тихо, и замечаю, как его плечи напрягаются.
Он поджимает губы, и в его глазах мелькает раздражение.
— Я понимаю, что ты злишься на меня из-за того, что я убил полицейского, — начинает он, и его слова режут, как нож. — Но это не значит, что ты не можешь взять отпуск на одну чертову неделю и поехать со мной. Перестань вести себя так, будто этот ублюдок что-то для тебя значил.
Его слова ранят сильнее, чем я ожидала. Я чувствую, как внутри все сжимается от боли. Патрик был не просто полицейским — он был человеком. У него была семья, дети, друзья... А теперь его нет. И Эймон говорит о нем так, будто он был никем.
— Может быть, Патрик и не значил для меня ничего особенного, — начинаю я, стараясь держать голос ровным, но он все равно предательски срывается. — Но это не отменяет того, что его смерть причиняет мне боль. А ты... ты значил для меня больше, чем кто-либо. И ты снова заставил меня смотреть, как умирает невинный человек.
Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание. Слезы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться.
— Я не злюсь на тебя, Эймон. Я разочарована. Ты ранишь меня так, как никто другой не смог бы. И эти раны... они глубже, чем ты можешь представить.
Я замолкаю, чувствуя, как напряжение сковывает все тело. В голове крутятся мысли: не сказала ли я слишком много? Не спровоцировала ли его? Но прежде чем я успеваю что-то добавить, он берет мое лицо в свои руки и заставляет посмотреть на него.
— Я же предупреждал тебя, — говорит он, и в его глазах читается что-то между отчаянием и безнадежностью. — Я говорил, что не стоит ждать от меня перемен. Я никогда не изменюсь, котенок. Со мной никогда не будет легко. Я знаю, что причиняю тебе боль, знаю, что причиняю боль другим... но меня это не волнует. Я такой, какой есть. И тебе придется с этим смириться...
Он резко замолкает, его взгляд устремляется в лобовое стекло. Я не могу отвести от него глаз, чувствуя, как пульс учащается, а в груди разливается тяжелая, безграничная печаль. Злости больше нет — только усталость и осознание того, что бороться бесполезно. Остается лишь подчиняться.
И все же я хочу повернуться, понять, что он там увидел, что заставило его тело мгновенно напрячься, а в глазах вспыхнуть ярость. Но его руки крепко удерживают мою голову на месте, не давая мне пошевелиться.
— Слушай меня внимательно, котенок, — его голос звучит спокойно, но в нем слышится сталь. Он не отрывает взгляда от окна. — Сейчас ты отвернешься к окну и опустишь голову так, чтобы не было видно твоего лица. Если вдруг тебя попросят выйти из машины, поднять голову или ответить на вопрос, сиди молча и ни в коем случае не поднимай голову. Они не должны тебя увидеть.
Я смотрю на него с недоумением, чувствуя, как внутри все сжимается от тревоги. Что-то явно идет не так, и это «что-то» явно не сулит ничего хорошего. Особенно когда Эймон резко отрывает руки от моего лица и рявкает:
— Быстро, котенок!