Глава 32
Сквозь сон до меня доносится неясный звук, который становится все настойчивее и громче, заставляя меня открыть глаза. Голова будто окутана плотным туманом, виски сжаты, и каждая мысль с трудом пробивается сквозь пульсирующую боль, растекающуюся по всему телу. Мы уснули только на рассвете, и теперь у меня такое чувство, будто я проспала всего пару часов, а может, и вовсе несколько минут — это кажется более вероятным.
Тишину внезапно разрывает скрип открывающейся двери, а за ним — незнакомый мужской голос. Еще мгновение назад я лежала, не в силах пошевелить даже пальцем из-за мучительной боли во всем теле. Но теперь я резко сажусь, натягивая одеяло до подбородка, пытаясь скрыть наготу. Широко раскрыв глаза, я смотрю на двух мужчин, которые замерли на противоположной стороне комнаты и пристально смотрят на меня.
— А ты еще кто такая? — с удивлением в голосе произносит высокий мужчина в строгом костюме. Его волосы аккуратно собраны в пучок, а на округлом подбородке красуется идеально подстриженная бородка.
Подождите, я только что проснулась и совершенно не понимаю, что происходит. Кто эти двое мужчин? Хотя, на самом деле, не так важно, кто они. Главное, что они здесь, а значит, они такие же преступники, как и Эймон. Я бросаю взгляд в сторону и замечаю Эймона, мирно спящего рядом со мной. Он либо притворяется, либо настолько вымотан после бессонной ночи, что не слышит происходящего. Хотя последнее маловероятно — это же Эймон, он всегда все слышит.
— Полагаю, это очередная шлюшка одного из наших товарищей, — с усмешкой в голосе произносит второй мужчина. Он ниже и стройнее первого, одет в свободные джинсы синего цвета и клетчатую рубашку. Его длинные черные волосы аккуратно ниспадают до плеч, а глаза скрыты за узкими солнцезащитными очками.
Его голос режет, как нож по воздуху, наполняя пространство напряжением. Я чувствую, как холод пробирает меня до костей, когда его взгляд скользит по мне. Он смотрит на меня так, словно я не человек, а вещь, которая принадлежит кому-то другому. Меня охватывает чувство глубокого отвращения и тошноты. Его слова не оскорбили меня напрямую, так как я не считаю себя легкомысленной или доступной, но это не означает, что мне приятно слышать подобные оскорбления. Я сжимаю одеяло, наблюдая, как патлатый медленно приближается ко мне, его лицо искажено наглой ухмылкой.
— Эй, лапочка, за минет сколько берешь? — спрашивает он нарочито ласковым голосом.
В комнате повисает гробовая тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего сердца и тяжелым вздохом справа от меня. Я даже не успеваю моргнуть, как Эймон резко поднимается и садится на кровати, подтянув ноги к груди. Он закидывает руки на колени, и я в ужасе смотрю на пистолет, который он держит в одной из них.
— Еще одно слово в ее адрес, и я прострелю тебе голову, — говорит Эймон, и, несмотря на угрозу, его низкий голос звучит удивительно спокойно.
Мужчина в костюме делает шаг вперед. Мое сердце замирает, когда я вижу, как он достает из-за спины пистолет.
— Ты новенький, да? — Он направляет дуло прямо на Эймона, и я едва сдерживаю крик. — Позволь мне объяснить тебе кое-что, сопляк: никто не имеет права угрожать братьям Ибарра и оставаться безнаказанным.
Он опускает оружие, и на его круглом лице появляется улыбка — добрая или не очень, я не могу понять.
— Но знаешь что? Мне не хочется делать из тебя пример. Ты просто не знал, с кем имеешь дело. В этот раз я прощаю тебя. Но запомни: если ты еще раз посмеешь угрожать моему брату, то все, что от тебя останется, — это мертвое тело. А твою белую подружку я продам на черном рынке.
Он бросает на меня взгляд и улыбается.
— Прости, лапочка, но здесь дела решаются только так.
Услышав короткий, хриплый звук, похожий на смешок, я медленно поворачиваю голову к Эймону. Он сбрасывает с себя одеяло и уверенно поднимается с постели. Совершенно голый. Расправив плечи, он обходит кровать и встает так, что его массивное тело заслоняет меня от остальных мужчин. Меня охватывает жар, будто я только что пробежала марафон под палящим солнцем. Но не его нагота произвела на меня такое впечатление, а то, что было на нем. Его спина, плечи, шея, все тело, включая грудь, покрыто кровавыми царапинами, словно на него напала стая диких кошек.
Я смотрю на свои руки и невольно вздыхаю, замечая, что несколько ногтей сломаны, а под теми, что уцелели, засохла кровь. Мое внимание привлекает ровный голос Эймона, и я поднимаю голову, скользя по его спине шокированным взглядом.
— Вы видели мою машину у здания, знали, что база занята, но все равно нарушили правила и ворвались сюда, — говорит Эймон, и я чувствую, как воздух начинает сгущаться от напряжения. — Думаю, этого достаточно, чтобы я прикончил двух непослушных щенков Луиса Ибарра, — добавляет он и резко направляет пистолет на патлатого.— Лучше, блять, не испытывай мое терпение, Кайо, и брось пушку на пол. — Он срывается на крик. — Я сказал, пушку на пол, ублюдок, иначе вместо тела Адрино я верну Луису тушку его младшего сына.
Прижав одеяло к груди, будто оно может защитить меня от пули, я осторожно наклоняюсь вправо, чтобы лучше видеть двоих братьев. Мои брови непроизвольно взлетают вверх, когда я замечаю, что оба мужчины смотрят на Эймона с явной смесью ужаса и изумления.
Мужчина в костюме опускает оружие, и даже отсюда я вижу в его глазах осознание опасности.
— Это был ты. — Не вопрос, а утверждение.
Эймон не обращает на него внимания, держа на мушке Кайо, которому, судя по всему, плевать на угрозы Эймона.
Крепко сжимая пистолет обеими руками, Кайо направляет его на Эймона, его лицо пылает от ярости.
— Ты, гребаный урод! — кричит он, но его прерывает твердый голос мужчины в костюме.
— Опусти пистолет, Кайо.
Я с недоумением наблюдаю за происходящим, мое сердце бьется в такт громким голосам, а взгляд мечется от одного мужчины к другому. Кайо внезапно запрокидывает голову, и помещение наполняется его раскатистым смехом.
— Да пошел ты, Дэйд, — бросает он, сверля взглядом Эймона. — Этот ублюдок убил Адрино, а я убью его, трахну белую сучку и...
— Твою мать, заткнись, Кайо! — кричит Дэйд, не отрывая испуганных глаз от Эймона. Он бросает оружие на пол и поднимает руки в примирительном жесте. — Прошу тебя, Эймон, не стреляй.
Услышав из уст брата имя Эймона, Кайо мгновенно меняется в лице. Я в шоке наблюдаю, как он отшатывается назад и начинает нервно колебать оружие, его уверенность тает на глазах. Нервы берут верх, и его рука с пистолетом дрожит, будто он только что осознал, с кем имеет дело. Особенно, когда в помещении раздается ледяной голос Эймона.
— Назови мне причину, Дэйд.
Настороженно глядя на Эймона, Дэйд подходит к брату, кладет руку на его пистолет и медленно опускает его вниз.
— Мы не знали, кто ты, пока ты не назвал имя Адрино, — спокойно произносит мужчина.
— Вот дерьмо! — ругается Кайо, швыряя пистолет на пол. — Но только потому, что я не хочу оказаться в списке тех неудачников, которые попытались убить этого проклятого Эймона, — добавляет он с яростью в голосе.
Дэйд бросает быстрый взгляд на своего брата.
— Извинись перед девушкой.
Кайо едва не задыхается от возмущения.
— Ты перегибаешь палку, братец, — шипит он, но, заметив в глазах брата стальную решимость, со вздохом поворачивается ко мне.
— Забираю свои слова обратно, лапочка, — говорит он, украдкой поглядывая на Эймона. — Прости меня.
До меня не сразу доходит, что оба брата смотрят на меня с ожиданием, словно от моего ответа зависит исход всего происходящего. Я не хочу, чтобы эти выходные стали последними для кого-то из нас, и, прочистив горло, киваю.
— Хорошо, — хрипло произношу я, морщась от боли в горле. Такое ощущение, будто в него насыпали раскаленных углей.
Я ловлю взгляд Дэйда — короткий, но полный благодарности, прежде чем он переводит его на Эймона. В голове тут же всплывает вопрос, который я не могу отогнать: почему Эймон внушает такой страх этим мужчинам? Еще мгновение назад они казались уверенными, почти непоколебимыми, но теперь, с каждым его словом, их уверенность тает, как дым на ветру, оставляя лишь холодный ужас. Мне понятно, почему я боюсь его, но почему те, кто живет в том же мире, что и он, дрожат перед ним? Это загадка, которая не дает мне покоя. Что-то в самой ауре Эймона, в его присутствии, заставляет всех — включая меня — подчиняться, будто мы марионетки в его руках. И от этого осознания по спине пробегает ледяной холод.
— Зачем вы пришли сюда? — резкий голос Эймона прерывает мои размышления.
Дэйд выпрямляется, поправляет пиджак и отвечает с легким беспокойством в голосе:
— Ребята оставили здесь наш товар. Мы пришли, чтобы забрать его.
Какой еще товар?
— Где он? — спрашивает Эймон, не опуская пистолета, направленного на Кайо.
— На кухне, в нижнем ящике, — отвечает Дэйд.
— Ты, — Эймон резко переводит оружие на Дэйда, — отойди к двери. А ты, — снова нацеливается на Кайо, — иди за товаром.
Кайо недовольно косится на брата и медленно направляется к кухне, а Дэйд, послушно отступая к двери, поднимает с пола свой пистолет, прячет его за пояс и поворачивается к Эймону.
— Мы были готовы заплатить любую сумму за тело Адрино, — его голос звучит глухо, и от этого мое сердце сжимается. — Объясни, почему? Почему ты не вернул его домой?
Слушая Дэйда, я чувствую, как меня охватывает сочувствие. В его словах слышится не просто вопрос, а боль, которая терзает его изнутри. Я не знаю, кто такой Адрино, но Эймон убил его — человека, у которого была семья, друзья... И теперь, глядя на скорбь на их лицах, мне становится невыносимо тяжело.
Я ожидаю ответа Эймона, но вместо него раздается голос Кайо:
— Эй, Эймон, правда, что ты продал душу дьяволу и теперь питаешься теми, кого убиваешь? — бросает он, копаясь в нижних кухонных ящиках. Наконец, он открывает самый дальний ящик и достает оттуда небольшую коробку, оклеенную скотчем. — А вот и наша коробочка!
Я застываю с широко раскрытыми глазами, уставившись на хмурый профиль Эймона. Мысль о том, что он продал душу дьяволу, кажется пугающе правдоподобной. Но то, что он поедает своих жертв... Я содрогаюсь, стараясь выбросить это из головы. Однако слова Кайо не дают покоя. Ведь Эймон пьет мою кровь — а это значит, что он способен на большее. Или это просто слухи, которые распускают, чтобы держать других в страхе? Черт его знает.
— Господи, Кайо, заткнись уже! — рявкает Дэйд, бросая на брата взгляд, полный раздражения и тревоги.
Обняв коробку, Кайо выпрямляется, и его наивный тон невольно вызывает у меня улыбку:
— Ну и что такого я сказал? Я же не виноват, что все об этом говорят, — он подходит к брату, и тот сильно бьет его кулаком в плечо. Кайо фыркает от боли. — Серьезно, Дэйд, даже Марио не стал отрицать эти слухи.
Затем он поворачивается к Эймону:
— Извини, мужик, но ты один из тех, кто близок к Марио. А все знают, что он не бросает слов на ветер.
Дэйд тяжело вздыхает и проводит рукой по своему округлому лицу, словно пытаясь стереть усталость.
— Да, и еще говорят, что Марио — это сам дьявол. Ты ведь не веришь в эту чушь? — укоряет он брата.
Кайо лишь пожимает плечами, но его ответ звучит на удивление серьезно:
— Верю. Потому что те, кто встречался с ним лично, описывают его совершенно по-разному. Вспомни Коула, который видел Марио в образе девушки, или Нейта, который клянется, что это был сорокалетний бородатый карлик.
Я в недоумении таращусь на братьев Ибарра, вспоминая, как вчера утром шутила над именем, которое казалось мне смешным — как у персонажа из игры. И только сейчас до меня доходит: я смеялась над именем человека, которого считают... дьяволом. Я бы сказала, что может быть и хуже, но что может быть страшнее, чем Марио, способный менять облик, и Эймон, который, если верить слухам, пожирает своих жертв?
Глубоко вздохнув, я внимательно смотрю на мужчин. Они, кажется, настолько увлечены спором, что совсем забыли о присутствии Эймона. Это, видимо, удивляет даже его самого, потому что его голос звучит резко и раздраженно:
— Проваливайте отсюда, — рявкает он.
Кайо уходит первым, не переставая бормотать что-то под нос. За ним, бросив последний взгляд на Эймона, следует Дэйд. Я с облегчением опираюсь на спинку кровати, пытаясь осмыслить все, что только что произошло. Но кто-то явно не собирается давать мне передышки.
— Эймон, — зову я его, удивляясь, насколько нежно звучит мой голос.
Он стоит, словно изваяние, олицетворяя собой идеал физической формы — словно живой древнегреческий бог, сошедший с пьедестала. Каждая линия его тела, каждый мускул словно созданы талантливым мастером, лишенные даже малейшего изъяна. Даже пистолет в его руке выглядел не как оружие, а как часть этой совершенной композиции.
— Да, котенок, — его голос звучит низко и спокойно, словно эхо, доносящееся из глубины.
— Пожалуйста, опусти пистолет и подойди ко мне, — мягко прошу я, не отрывая взгляда от его напряженного, обнаженного тела.
Эймон медленно опускает оружие, его напряженные мышцы постепенно расслабляются, и я чувствую, как пространство между нами наполняется новой, почти осязаемой энергией. Он поворачивается ко мне, и даже после всего, что произошло между нами прошлой ночью, я не могу сдержать смущения. Мой взгляд поспешно устремляется к окну, словно там найдется спасение от его обжигающего присутствия.
Черт, это невероятно. Этот мужчина, который буквально овладел мной во всех возможных позах и всеми возможными способами, все еще заставляет меня терять дар речи. Его уверенность, его сила, его безупречность — все в нем словно создано, чтобы свести с ума. И хотя жгучая боль во всем теле не оставляет сомнений в том, что произошло, я все еще не могу поверить, что это было реальностью.
А ведь произошло столько такого, чего я никогда раньше не пробовала и даже не планировала. Эймон словно вытащил меня за пределы моих собственных границ, заставив ощутить то, о чем я даже не мечтала.
— Ты так мило смущаешься, — мурлычет Эймон, и, если бы это было возможно, я бы уже превратилась в горстку пепла от того, как сильно пылает мое тело.
Его голос звучит с такой нежностью, что она проникает в самые потаенные уголки моей души. Никакие слова не смогут выразить, насколько это приятно и неожиданно. Он уже довел меня до предела, но каждый раз находит способ вернуть меня в это состояние — состояние, где я теряю контроль, но чувствую себя... живой.
В панорамное окно врываются яркие лучи летнего утреннего солнца. Стекло настолько прозрачное, что кажется, будто его и нет вовсе. Но, черт возьми, какое сейчас дело до окна? Матрас слегка прогибается под его весом, и я закусываю губу, чувствуя, как Эймон ложится рядом. Щелчок зажигалки, легкое прикосновение его пальцев к моему плечу — и я снова в его власти.
— Ты не выспалась, — говорит он, поглаживая мою руку так, что по коже бегут мурашки. — Можешь еще поспать, если хочешь, а потом я отвезу тебя домой.
Я резко поворачиваю голову и смотрю на него с преувеличенным недовольством.
— Спать?! — восклицаю я, а он в ответ лишь приподнимает одну бровь, словно играет со мной. — Ты серьезно? У меня столько вопросов, и я искренне надеюсь, что ты ответишь на все сто!
Эймон наклоняет голову, поднимая уже вторую бровь, и в его глазах мелькает легкая ирония.
— На все сто? — переспрашивает он с притворным удивлением, медленно затягиваясь сигаретой. — Не многовато ли для такой крохотной головушки?
Я картинно закатываю глаза, напоминая себе, что ирония — это его вторая натура.
— Немного преувеличила, но не суть, — отвечаю я, пытаясь сохранить серьезный тон, хотя внутри бушует ураган эмоций. — Давай начнем с Адрино.
После всех испытаний, которые мне пришлось пережить этой ночью, каждое движение вызывает болезненные судороги в мышцах, словно они восстают против необходимости хотя бы пошевелиться. С трудом поворачиваюсь на бок, лицом к Эймону. Тонкое одеяло едва прикрывает его бедра, открывая достаточно голой кожи, чтобы я снова почувствовала, как тепло разливается по щекам.
Эймон, немного подумав, кивает.
— Ну хорошо, — говорит он, — давай начнем с Адрино Ибарра. Старший брат Луиса Ибарра, главы мексиканского картеля. Он же — родной дядя тех двух идиотов, которых ты сегодня видела. И, между прочим, один из лучших сикарио, то есть профессиональных убийц.
Он затягивается сигаретой, выпускает дым и продолжает, слегка улыбаясь:
— Чтобы ты понимала, Марио не просто так называют дьяволом. Он действительно опасен. Настолько, что я бы назвал его самым опасным человеком в мире. Его власть безгранична, и остальные картели считают его настоящим бедствием. Но Марио не лезет в их дела — он просто мешает им своим существованием.
Эймон делает паузу, словно давая мне время осмыслить его слова, а затем продолжает:
— Луис, сгорая от зависти, решил избавиться от Марио, чтобы стать королем в мире мафии. Но он просчитался. У Марио глаза и уши везде — даже там, где не пройдет ни один гребаный муравей. Он узнал о готовящемся нападении, а в то время я еще работал на него. Марио вызвал меня на встречу и сказал, что я должен убить Адрино. Я согласился и выполнил приказ.
Пытаясь отогнать тревожные мысли о самом опасном «итальянском водопроводчике», который является королем в мире мафии, я вспоминаю слова Дэйда о том, что Эймону предлагали деньги за возвращение их родственника. Но он так и не вернул его.
— Почему ты не вернул тело Адрино домой? — спрашиваю я, настороженно отмечая, как уголки его губ слегка дрогнули.
Эймон затягивается сигаретой, его взгляд становится чуть более отстраненным.
— Помнишь, ты как-то спрашивала меня о порезах на запястьях трупов? — начинает он, и его голос звучит спокойно, но с легкой ноткой чего-то зловещего. — Ты думала, что это мой стиль, но я ответил, что делаю порезы только для того, чтобы попробовать кровь. Это правда, но у меня действительно есть свой почерк. И, скажем так, он очень не нравится картелям.
Как будто я могла бы забыть то страшное утро, когда мистер Харрис пришел ко мне с допросом сразу после того, как Эймон убил Эмметта у меня на глазах. Если я не вспоминаю об этом сейчас, это не значит, что забыла — такие вещи невозможно стереть из памяти. Особенно когда рядом со мной человек, который является живым напоминанием обо всех этих событиях.
Но сейчас меня больше волнует, что он имеет в виду, говоря, что картелям не нравится его почерк.
— Почему? — спрашиваю я.
Эймон нежно проводит большим пальцем по моей нижней губе, слегка оттягивая ее вниз. При виде его расширенных зрачков и легкой улыбки мое сердце начинает биться быстрее.
— Видишь ли, если убийца возвращает семье голову убитого, семья может выкупить тело, чтобы похоронить его, — говорит Эймон, его голос звучит спокойно, но с легкой ноткой иронии. Он оттягивает одеяло вниз, открывая мою грудь. — И убийца возвращает тело, потому что, по сути, оно нам не нужно. Наша задача — убить, и мы ее выполняем. А вот что делать с телом, решает либо заказчик — в моем случае это Марио, либо сам убийца, то есть я.
У меня перехватывает дыхание, когда его рука сжимает мою левую грудь. Сильно. Властно. Так же, как он делал это всю ночь. Господи, как же он был прекрасен тогда — его грубость, его собственничество, его полное доминирование сводили меня с ума. Теперь я понимаю, почему некоторым нравится грубый секс. Это не просто физическая близость, это что-то большее — ощущение, что ты полностью принадлежишь ему, что он контролирует каждый твой вздох, каждое движение. И в этом есть странная, почти пугающая свобода...
— Но мне повезло, — продолжает он, и в его голосе появляется легкая усмешка.— Марио без ума от меня. Все, что я делаю этими руками, которые сейчас ласкают тебя, возбуждает этого больного ублюдка.
Его пальцы смыкаются вокруг моего соска, который стал особенно чувствительным после его долгих настойчивых ласк. Я не могу сдержать стон, хотя это кажется мне совершенно неуместным в данный момент.
— Самое приятное в обезглавливании — это сам процесс, — говорит Эймон, его голос звучит почти мечтательно, но в нем сквозит что-то леденящее. Я замираю, не понимая, к чему он это сказал. — Ты отрезаешь голову живому человеку и чувствуешь, как он пытается сопротивляться, как его тело содрогается, как горячая кровь хлещет во все стороны. А потом туловище отсоединяется от головы, и это больше не человек, а просто кусок мяса. Мясо, которое нужно съесть.
Он делает паузу, его глаза блестят с холодным расчетом.
— Я отправляю голову семье убитого, а остальное мясо скармливаю свиньям или продаю каннибалам.
Я смотрю на него с ужасом, не веря своим ушам. В горле пересыхает, а сердце бьется так громко, что, кажется, он может это услышать.
— Что... что ты такое говоришь? — Голос дрожит, слова застревают в горле, будто я пытаюсь говорить сквозь воду. Я чувствую, как холодная волна пробегает по спине, а ладони становятся влажными. — Ты скармливаешь людей свиньям и… О боже... — В животе все сжимается, и я едва сдерживаю рвотный позыв. — Эймон, ты сказал каннибалы? В нашем мире?
Черт побери, это не укладывается в голове. Как такое вообще возможно? Людей... корм для свиней? А потом эти свиньи... на стол? Это какой-то извращенный, бесконечный круг. Я чувствую, как реальность вокруг меня начинает расплываться, будто земля уходит из-под ног. Все, во что я верила, все, что считала нормальным, рушится в одно мгновение.
— Как можно дойти до такого? — шепчу я, больше себе, чем ему. — Я всегда думала, что у людей есть хоть какие-то границы, хоть капля морали... Но, видимо, это просто иллюзия.
Эймон молчит, наблюдая за мной. Его лицо спокойно, почти безмятежно, и это пугает еще больше. Он наслаждается моим ужасом, моим смятением.
— Стоит ли вообще пытаться понять это? — продолжаю я, чувствуя, как голос срывается. — Меня уже тошнит от одной мысли... Есть ли предел тому, что может сделать человек? Или мы уже на краю пропасти, и все, что осталось, — это сделать последний шаг?
Я замолкаю, пытаясь перевести дыхание. В голове крутится только один вопрос: Что с нашим миром не так?
Эймон дает мне время, чтобы я могла собраться с мыслями, но это только хуже. Каждая секунда молчания давит на меня, как тяжелый камень. Когда я наконец поднимаю на него взгляд, он улыбается. Эта улыбка... она не добрая, не злая. Она какая-то... пустая.
— А ты полагала, что каннибализм — это выдумка кинематографа?
— Нет, — отвечаю я, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Я знаю, что каннибализм существует. Но я... я не задумывалась об этом. Лучше не думать обо всем этом дерьме, чтобы не сойти с ума.
Он кивает, будто понимающе, но в его глазах читается что-то другое. Что-то темное, что-то, что заставляет меня почувствовать себя еще более уязвимой.
— Так, ладно, — говорю я, пытаясь взять себя в руки. — Я готова слушать дальше.
Но внутри я понимаю, что уже никогда не смогу забыть то, что услышала. И что бы он ни сказал дальше, это навсегда изменит меня.
Эймон ласково гладит меня по голове, его пальцы мягко скользят по моим волосам, словно он пытается успокоить испуганного ребенка. Его прикосновение такое теплое, такое... человечное. И это путает меня еще больше. Как человек, способный на такие ужасы, может быть так нежен?
— Семья Ибарра, — начинает он, его голос звучит почти сожалеюще, — как и все остальные, хотела выкупить тело Адрино, чтобы похоронить его.
Я чувствую, как сердце замирает. В голове сразу возникает образ: горе семьи, их слезы, их надежда вернуть хотя бы тело своего близкого. Но Эймон продолжает, и его слова словно ножом режут по живому.
— Но проблема в том, что мне нечего им вернуть.
Его рука на мгновение замирает на моей голове.
— Адрино стал ужином для каннибалов. От него остались только кости.
Меня снова начинает тошнить. Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от этой чудовищной реальности, но его слова продолжают звучать в моей голове, как эхо. Ужин. Кости. Ничего не осталось.
— Как ты можешь говорить это так... спокойно? — вырывается у меня, голос срывается, но я не могу молчать. — Как ты можешь гладить меня по голове, рассказывая такое?
Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то странное. Не раскаяние, не злорадство. Скорее... понимание.
— Потому что это правда, — говорит он просто. — И ты должна это знать.
Его рука снова начинает двигаться, и я ненавижу себя за то, что мне все еще приятно это прикосновение. За то, что в этом ужасе я нахожу хоть каплю утешения.
— Я не понимаю, — бормочу я. — Знают ли они, что ты делаешь с обезглавленными телами? И почему они говорят, что ты ешь своих жертв?
Когда братья Ибарра рассказывали об этом, я видела их лица. Они были так убеждены, будто это правда. Хотя Дэйд и пытался убедить Кайо, что это всего лишь слухи, было очевидно, что он говорит так только для того, чтобы Эймон не причинил им вред. Я помню, как Кайо сжал кулаки, а его взгляд стал острым, как лезвие. Он не верил Дэйду. Ни на секунду.
— О, это увлекательная история, — говорит он, и я поднимаю голову, чтобы заглянуть в его глаза. Они искрятся, как будто он рассказывает что-то забавное, а не чудовищное. — Отвечая на твой первый вопрос, нет, никто не знает, что я делаю с телами.
Он улыбается, и эта улыбка вызывает у меня мурашки. В ней столько удовлетворения, будто он только что поделился какой-то сокровенной тайной.
— Но они действительно верят, что я ем своих жертв, и это не просто выдумка.
Я чувствую, как сердце начинает биться чаще. Что он сейчас скажет?
— Однажды Марио решил пошутить, — продолжает Эймон, и его голос звучит игриво. — Он приказал мне убить сына одного человека, с которым у него были разногласия. По его замыслу, я должен был убить, отправить голову семье, а тело продать каннибалам. Однако был один нюанс, — он делает паузу, словно наслаждаясь моей реакцией. — Я должен был забрать обглоданные кости у каннибалов и отправить их вместе с головой.
Я в шоке. Мои мысли путаются, и я едва могу дышать. Это слишком. Слишком жестоко, слишком безумно.
— Ты... ты сделал это? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
Он кивает, и его улыбка становится еще шире.
— Конечно. Это было... интересно.
Я смотрю на него, пытаясь понять, как человек может быть таким. Как он может говорить об этом так спокойно, как будто это просто забавная история?
Странно, что Эймон не видит в Марио своего друга. Ведь оба они — истинные психи. Эта больная на голову парочка воплощает в себе идеал безумия и эксцентричности. По отдельности они, конечно, те еще персонажи, но вместе — это просто взрыв мозга.
— Как же далеко он зашел, что у него возникают такие мысли? — спрашиваю я, чувствуя, как брови сами собой сдвигаются.
Эймон весело хмыкает, и я недовольно морщу нос, когда он треплет меня по голове.
— Для Марио нет границ, как и для меня, — говорит он, поймав мой взгляд, и подмигивает. Его губы растягиваются в ухмылке, которая одновременно пугает и завораживает. — Тот случай с костями поразил всех. Никто не мог понять, почему я не возвращаю тела и куда они исчезают. А потом я отправляю сваренные кости, и все стало на свои места.
Я чувствую, как в животе что-то сжимается, но стараюсь не показывать этого.
— Меня даже пытались найти и убить, — продолжает он, и его голос звучит почти гордо. — Но, как видишь, я жив.
Он наклоняется ко мне, и его шепот становится тише, но от этого только зловещее:
— А они нет. Я убил их всех.
В его черных глазах загорается дьявольский огонь, и я замираю, когда он наклоняется ближе. Наши носы почти соприкасаются, и я чувствую, как его дыхание смешивается с моим. Запах табака и цитруса окутывает меня, и в эту секунду я осознаю, что истории Эймона больше не вызывают у меня прежнего страха.
Не то чтобы я перестала их замечать. Скорее, я стала к ним привыкать, как к его запаху или переменчивому настроению. А еще к тому, что скрывается внутри него — к монстру. И я могу поклясться, что это он смотрит на меня сейчас.
— Ну что, котенок, есть еще вопросы? — Его горячее дыхание касается моих губ, и я не могу удержаться от того, чтобы не облизнуть их.
Эймон опускает взгляд, наблюдая за тем, как мой язык очерчивает контур нижней губы. В его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Он наклоняется, но вместо жадного поцелуя лишь невесомо касается моих губ своими.
Пожалуй, на сегодня мне стоит прекратить задавать острые вопросы, хотя есть один, который я хотела бы прояснить, чтобы не потерять голову.
— Насколько безопасно есть свинину? — спрашиваю я и меня передергивает.
Эймон хмыкает, резко отодвигается от меня, и его пальцы уже привычно тянутся к смятой пачке «Мальборо». Но рука замирает в воздухе — в тот же миг телефон на тумбочке снова начинает вибрировать. Это уже третий звонок: первый пришел сразу после ухода братьев Ибарра, второй — когда он рассказывал об Адрино. Тогда я лишь краем сознания отметила, как он стиснул челюсть, но не стал отвлекаться на звонок. Теперь же решаюсь уточнить.
— Что-то случилось? — осторожно спрашиваю я.
Эймон отклоняет звонок и достает сигарету.
— Нет, — отвечает он с какой-то странной интонацией, а затем, повысив голос, добавляет: — Просто кому-то явно нечем заняться, если он названивает мне все утро.
Не знаю почему, но я понимаю, о ком идет речь, и меня охватывает беспокойство. Возможно, случилось что-то серьезное, и сейчас Эймон нужен Марио. Однако будет лучше не вмешиваться — так будет спокойнее для меня.
Эймон взъерошивает волосы и, вздохнув, поднимается с постели. На этот раз я не могу отвести взгляд от его внушительной фигуры. Прикурив сигарету, он бросает зажигалку на прикроватную тумбочку и поворачивается ко мне. Заметив, что я наблюдаю за ним, он улыбается.
— Кофе? — предлагает он, приподняв бровь.
Опомнившись, я отвожу взгляд от его обнаженного тела и поспешно киваю, чувствуя, как мои щеки заливает румянец.
— Насчет свинины можешь не переживать, — бросает он, уверенно направляясь к дивану. — Марио, как только узнал, что я делаю с телами, тут же открыл свою ферму. Теперь у меня все под рукой — удобно, ничего не скажешь.
Его слова, как всегда, звучат спокойно, почти буднично, но внутри меня снова поднимается волна отвращения. Оно уже не захлестывает с головой, как раньше, а просто тихо пульсирует где-то на задворках сознания. Я не могу понять, что со мной происходит, но, кажется, это что-то вроде привыкания. Мой разум, словно защищаясь, учится жить с этим ужасом, обволакивая его тонкой пленкой равнодушия.
— Ладно, — тихо отвечаю я, приподнимаясь на кровати, чтобы лучше видеть его лицо. — Но это все равно ужасно.
Он коротко усмехается, натягивая штаны на голое тело.
— Не все такие наивные, как ты, — говорит он, и в его улыбке сквозит что-то между снисхождением и горькой правдой. — Мы живем в мире, где либо ты ешь, либо едят тебя. И у всех есть выбор: смириться или приспособиться. Мне нравится, кем я стал. — Он делает паузу, завязывая шнурки, и вдруг его голос становится тише, но от этого только острее. — Знаешь, если бы у меня была возможность вернуть все назад, я бы изменил только одно.
Он поднимает голову, и его взгляд, холодный и тяжелый, впивается в меня.
— Я бы вытащил нож из глаза отца и перерезал этой твари глотку. Она заслуживала этого.
Я напрягаюсь, чувствуя, как холодок пробегает по спине, когда его губы растягиваются в широкой улыбке. Уже не в первый раз замечаю: стоит ему заговорить о чем-то ужасном, как его настроение резко меняется. Он словно оживляется, глаза начинают блестеть, а в голосе появляются нотки легкости, будто мы обсуждаем не смерти, а забавные проделки щенков или котят.
Слушая его, я иногда ловлю себя на мысли: а вдруг он прав? Вдруг в этом кошмаре, который он описывает, есть что-то притягательное — какая-то глубокая, скрытая правда, недоступная тем, кто живет в привычном мире? Но я не могу понять этого. Мой страх, как якорь, держит меня здесь, в реальности, где еще действуют иные законы. И тогда возникает вопрос: кто на самом деле лишний в этом мире — те, кого называют монстрами, или такие, как я?
Меня выводит из состояния задумчивости телефонный звонок. На мгновение закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и кое-как подползаю к тумбочке, на которой лежит телефон Эймона.
— Марио звонит, — сообщаю я, глядя на светящийся экран, и чувствую, как от одного его имени внутри меня все сжимается.
Эймон нервно стучит костяшками пальцев по столу, словно отбивает морзянку своего раздражения.
— Телефон. Сейчас же, — бросает он сквозь зубы, и в следующую секунду с урчанием заводится кофемашина.
О, было бы все так просто. Сдавленно кряхтя, отдираюсь от матраса, каждое движение отзывается прострелом в висках. Дрожь в подкашивающихся ногах. Ладонь нащупывает холодный телефон рядом с пистолетом, на который я даже не обращаю внимания, хотя стоило бы. Как же быстро все изменилось! Раньше я мечтала, чтобы Эймон ушел из моей жизни, не задумываясь о том, как это будет. Но после проведенных вместе выходных я начинаю сомневаться в своих прежних желаниях.
Шаркая босыми пятками по полу, тащусь к кухне, а в ладони вдруг застывает мертвым грузом замолчавший телефон. Не зная, что делать, я просто стою за спиной Эймона, ожидая, пока он помоет стаканы.
— Оставь его на столе, — бросает он через плечо. — И тебе лучше надеть что-нибудь.
Ах, да, я же совсем голая! Я кладу телефон на стол, и стараюсь не думать о том, как на этом столе меня... Господи, из-за него я содрала себе спину. В комнате пахнет свежесваренным кофе, и мой желудок начинает жалобно урчать. Надеюсь, здесь есть какие-нибудь печеньки или что-то похожее, чтобы перекусить. После бессонной ночи я чувствую себя так, будто неделю сидела на водной диете.
Схватив безрукавку Эймона, я одеваюсь и возвращаюсь на кухню. Косо поглядывая на стол, забираюсь с ногами на стул и тут же у Эймона в очередной раз звонит телефон.
— Просто прими уже этот звонок, — устало бормочет Эймон, протирая стакан.
Пока я тянусь к телефону, ладони уже в сотый раз покрываются липким потом. Внезапное волнение и необъяснимая тяга услышать голос человека, которого называют дьяволом, сковывают меня. Я принимаю звонок, включаю громкую связь и откидываюсь назад, чувствуя, как страх нарастает, словно холодная волна, окутывающая все тело.
— Что? — резко бросает Эймон после нескольких секунд тягостного молчания. Он обращается не ко мне, но я все равно вздрагиваю, будто его слова — это удар.
Мои глаза широко распахиваются, когда из динамика раздается мощный, низкий голос. Он звучит так, будто заполняет собой все пространство, а легкий итальянский акцент придает ему особую музыкальность, словно каждое слово — это нота из какой-то древней мелодии.
— Почему ты не отвечаешь на мои звонки, Caro? — произносит он медленно, растягивая слова, будто наслаждаясь их звучанием. Голос звучит как угроза, но в то же время как ласка. — Дело в ней?
Внезапно все волшебство рушится. Сердце начинает биться так сильно, что я почти слышу его стук. Откуда Марио узнал обо мне? Неужели Эймон рассказал ему? Но зачем? Я отрываю взгляд от телефона и смотрю на Эймона. Он стоит, как ни в чем не бывало, протирая стакан тряпкой, его лицо — маска полного безразличия.
— Я же просил меня так не называть, — произносит он спокойно, почти безэмоционально. Ставит на стол отполированный до блеска стакан и берет другой, его движения точны и размеренны, будто он старается сохранить видимость контроля.
— Конечно, я же просил тебя отвечать на звонки, когда я звоню, — парирует Марио. Его голос груб, но итальянский акцент смягчает резкость, добавляя словам какое-то темное, почти гипнотическое очарование.
Эймон раздраженно закатывает глаза, будто это уже тысячный подобный разговор.
— Я был занят.
На другом конце провода раздается глубокий, тяжелый вздох, словно Марио сдерживает что-то большее, чем просто раздражение.
— Я знаю, чем ты был занят, Caro, — произносит он сурово, и в его голосе звучит недвусмысленная угроза. — Поэтому не стоит вдаваться в подробности.
Кровь приливает к моим щекам, когда я понимаю, о чем он говорит. Как он узнал? Неужели утренние незваные гости уже успели разнести новости о том, что Эймон находится на базе с какой-то девушкой? Но зачем? Зачем им это нужно?
Эймон ставит стакан на стойку и облокачивается на нее, скрещивает руки на груди, исцарапанной моими ногтями. Его лицо остается невозмутимым, но в глазах мелькает тень раздражения.
— Переходи к сути, Марио, — он хмурится, его взгляд прикован к телефону, будто он пытается пронзить его своим холодным спокойствием. — Что тебе от меня нужно?
Я невольно хмурюсь, впиваясь ногтями в ладони. Каждая клетка тела кричит, что сейчас произнесут что-то, после чего уже нельзя будет сделать вид, что ничего не случилось. Но Эймон, стиснув челюсть, лишь бросает на меня быстрый взгляд — разрешение остаться. Или вызов? Я не понимаю.
— Ты и так знаешь, что мне нужно, — голос Марио обретает ту самую опасную бархатистость. Его интонации переливаются, как виолончель в руках мастера: то взлетают томными полутонами, то обрушиваются вниз басовой дрожью. Последние слова он произнес так низко, что мурашки бегут по спине, цепляясь за каждый позвонок.
— Я уже сказал, что не хочу иметь дело с Тьяго! — Эймон резко стучит кулаком по стойке, заставив подпрыгнуть стаканы. Его голос срывается в хриплый рык, обнажая ярость, которую он так тщательно скрывал. — Этого ублюдка хватит придушить голыми руками. И ты предлагаешь мне бросить все из-за такой хуйни и приползти к тебе, как пес?
Тишина в трубке становится плотной, вязкой. Кажется, даже пыль в луче света замерла, ожидая удара.
— Так ты об этом... — Марио протяжно вздыхает, и в этом звуке слышится не разочарование, а обида. — В чем дело, Caro? Я недостаточно плачу? — Пауза, намеренно растянутая. — Назови цифру. Удвою. Утрою. Я дам тебе все, что ты захочешь.
Эймон резко вскидывает голову. Мышцы на скулах вздрагивают, будто под кожей бьется живая сталь. В два шага он оказывается у стола и впивается пальцами в край столешницы так, что побелели костяшки. Тело напряжено, как тетива лука перед выстрелом.
— Дело не в деньгах, Марио, — его голос звучит хрипло, но сдержанно. — А в том, что ты предлагаешь мне миссию для дворняги. — Зрачки сужаются, и я понимаю, что еще не видела Эймона таким... сдержанным. — Сбрось Тьяго своим псам. Пусть потренируются... или развлекутся.
Я закусываю губу до крови. Он не может быть серьезен. Но Эймон немигая смотрит на телефон, а его ухмылка доказывает мне, что он даже очень серьезен.
Из динамика доносится мягкий звук — не смех, а скорее низкое урчание хищника, учуявшего добычу.
— Mio bestia... — произносит Марио, нарочито медленно растягивая слова.
Эймон резко распрямляется, будто получил пощечину. Улыбка мгновенно испаряется, оставляя на лице маску чистого яда: ноздри раздуты, глаза горят темным пламенем, губы дрожат от сдержанной ярости.
— Я подумаю над этим, — продолжает Марио, и внезапно его голос становится сладким, как мед. — А пока... Почему бы тебе не навестить старого друга?
Эймон задерживает вздох на секунду дольше, чем нужно, и в этом жесте читается не раздражение, а почти привычная усталость.
— Я занят, — отвечает он, но в углу его губ уже дрожит тень улыбки. — Марио, ну зачем ты звонишь?
— Не знаю, Эймон, — голос в динамике внезапно становится легче, будто Марио разваливается в кресле, отбросив формальности. — Может, мне больше нечем заняться. Или я решил проверить, сколько раз ты проклянешь меня, пока не снимешь трубку.
Я замираю, осознав вдруг абсурдность ситуации.
— Может, уже перестанешь следить за мной? — Эймон щелкает пальцем по корпусу телефона, как будто стряхивает невидимую пыль. В его тоне нет злости, только нарочитая театральность.
Я изумленно открываю рот, но тут же закрываю его и в страхе смотрю на Эймона. Теперь все становится ясно. Вот почему он тогда повысил голос — он хотел, чтобы Марио услышал его слова, и тот, конечно, услышал, ведь здесь явно есть прослушка. Осознание этого вызывает у меня еще больший страх, ведь я понимаю, что он так же мог слышать мою вчерашнюю шутку. Господи, кто меня за язык тянул?
— Мне нужно, чтобы ты приехал, Caro, — Марио слегка растягивает прозвище, будто обращается к любовнице, что заставляет меня смутиться. — И поторопись. Ты же помнишь, как я ненавижу скучать по тебе.
Скучать по тебе... Вот теперь я окончательно запуталась.
— Я же просил тебя... — начинает Эймон, но его перебивают.
— Как скажешь, Caro, — произносит Марио с легким раздражением, в котором скрывается нечто большее, чем я могу понять. — Надеюсь, ты меня услышал.
И на этом он завершает звонок.
Эймон сжимает кулаки, и я чувствую, как внутри меня растет тревога. Он резко отрывается от стола и смотрит на меня с явным раздражением. Я молча смотрю в ответ, ожидая, что сейчас что-то произойдет. Но вместо этого он громко говорит:
— Прекрати так меня называть!
Я моргаю, пытаясь понять, о чем он.
— А как он тебя называет? — тихо спрашиваю я, пытаясь вспомнить, что именно сказал Марио. Но в голове пусто.
Эймон проводит руками по лицу и смотрит на меня с отчаянием.
— Пожалуйста, котенок, скажи, что ты не запомнила, — почти стонет он.
Я качаю головой, все еще хмурясь.
— Не запомнила, — честно отвечаю.
Эймон резко подходит ко мне, берет мое лицо в руки и заглядывает мне в глаза. Я моргаю, не понимая, что происходит.
— Хорошая девочка, — шепчет он, и я замечаю, как он расслабляется. — Давай выпьем кофе и уедем отсюда, хорошо?
— Хорошо, — бормочу я.
Мы садимся на диван с двумя кружками кофе и злаковыми печеньками. И тут на телефон Эймона приходит сообщение. По тому, как тяжело вздохнул Эймон, я догадываюсь, что оно от Марио.