Не Оставляй Меня

Эймон осторожно заносит меня в спальню и, не включая свет, бережно укладывает на кровать. Затем он снимает туфли и устраивается рядом со мной. Наклонив голову, Эймон пристально смотрит на меня, и в его взгляде столько тепла, что я еще больше теряюсь в догадках, что происходит.

- Иди ко мне, - произносит он хрипло, постукивая себя ладонью по груди.

- Прости, - шепчу я, позволяя себе обнять его за талию. - Я бы не стала пить, если бы ты не уехал.

Эймон гладит меня по волосам, и я понимаю, что он делает это лишь для того, чтобы я уснула. Но я не могу игнорировать, с каким трепетом отзывается мое сердце на его прикосновения. Когда Эймон не отвечает, я закрываю глаза, пытаясь уснуть, но через минуту мои веки широко распахиваются. Сон как рукой сняло.

- Мой отец был адвокатом, - рассказывает Эймон, продолжая нежно гладить мои волосы. - Он работал в крупной компании, принадлежащей его лучшему другу детства, который владел собственным бизнесом. Отец был его правой рукой, глазами и мозгом, что означало, что он проводил в офисе все свое время, почти не бывая дома. Когда мне было пятнадцать, я не замечал его отсутствия, потому что и сам проводил много времени с друзьями.

Эймон замолкает, и я ощущаю, как замирает мое сердце. Боже, неужели он собирается открыться мне?

- Моя мать - очень замкнутая женщина. Сколько я себя помню, она проводила дни, не выходя из дома, за просмотром телесериалов. У нее не было никаких увлечений, хобби или друзей. Все, что она знала, - это я и мой отец. При этом она всегда испытывала комплексы по поводу своей внешности, называла себя «уродиной» и считала, что недостойна моего отца.

Я хмурюсь и тихо спрашиваю:

- А что с ней не так?

Эймон глубоко вздыхает и продолжает:

- Это долгая история, которая касается всей моей родословной по материнской линии, - он усмехается. - Если говорить кратко, то мой дедушка был настоящим деспотом. Он страдал от алкоголизма и не стеснялся применять силу к своей дочери. Когда моей матери было семнадцать, она уже тогда убегала к моему отцу, потому что он стал для нее больше чем просто парнем - он стал ее миром. Однажды, после очередной вечеринки, они задержались, и мама вернулась домой с опозданием на двадцать минут. Дед был сильно пьян, когда она пришла, и в гневе набросился на нее с ножом. Он глубоко порезал ей щеку, и шрам остался на всю жизнь. Из-за этого шрама она считает себя некрасивой, хотя отец действительно любил ее.

Я никогда не могла понять, как можно так сильно ненавидеть собственных детей. Ведь ребенок - это создание любви двух людей, и нельзя просто взять и разрушить его. Поэтому я не могу простить свою маму. Мои родители всегда были строги со мной, но чтобы бить - это уже слишком. Глядя на окно, озаряемое лунным светом, я ощущаю, как мое сердце становится тяжелее, подобно тому, как слова Эймона становятся камнями, что оседают в его глубине.

- Если твой отец любил ее, почему она продолжала испытывать комплексы?

Я не специалист в области любви, но я знаю, что она способна изменить наше восприятие себя и своих недостатков. Когда человек чувствует себя любимым, он осознает, что его принимают таким, какой он есть, и это укрепляет его уверенность в себе.

- Котенок, моя мать - женщина с психическими проблемами, которую в детстве жестоко избивал родной отец. Как я уже говорил, мой дедушка был жестоким человеком: он запирал бабушку, а сам ждал маму из школы или с прогулки. Он забивал ее ногами, как дикое животное. Чаще всего он делал это без причины, но если мама хоть немного провинилась, то это был настоящий кошмар, - объясняет Эймон. - Отец знал об этом, потому что он был единственным мужчиной, который видел ее голой. Он видел, в каком состоянии она, можно сказать, приползла к нему. Несмотря на ее семью, отец пообещал помочь матери и сдержал свое обещание, забрав ее к себе. Родители моего отца - очень хорошие люди, которые радушно приняли ее в свою семью. Через полтора года родился я.

Я касаюсь груди Эймона и ощущаю, как его сердце начинает биться быстрее.

- Мама всегда говорила, что ей было нелегко, но она никогда не жаловалась. Она просто ушла из дома и попыталась начать новую жизнь с моим отцом. Для нее это был единственный выход, но она не могла забыть о прошлом. Каждый раз, когда она смотрела в зеркало, шрам напоминал ей о том, откуда она приползла.

- Это ужасно, Эймон, - сочувственно произношу я.

- О нет, до ужаса мы еще не дошли, - говорит он с легкой иронией, и я ощущаю, как напрягается его тело. - Дело в том, что моя мать часто скандалила с отцом из-за его отсутствия дома. Ей не нравилось, что он целыми днями пропадал в офисе, и, конечно, она подозревала его в измене. Отец был очень привлекательным мужчиной, и мама ревновала его к каждой проходящей мимо женщине.

Эймон вздыхает и крепче прижимает меня к себе.

- Однажды я вернулся домой в половине первого ночи, будучи изрядно выпившим. Я надеялся, что родители уже спят и не застанут меня врасплох, но, поднимаясь по лестнице, услышал странный звук, доносящийся из их спальни. Я был сильно пьян, поэтому не сразу понял, что это за звук. Сначала я подумал, что родители занимаются сексом, и даже порадовался за отца, зная, как тяжело ему было с матерью в этом плане. Но потом я услышал громкий, леденящий душу смех. Это был смех моей матери. Пошатываясь, я подошел к двери и приложил к ней ухо, не понимая, что происходит за ней. Мать продолжала смеяться, и я, не выдержав, осторожно открыл дверь, чтобы просто увидеть, чем она там занимается.

Эймон снова делает глубокий вдох, и я ощущаю, как его напряжение передается мне.

- Я открываю дверь и вижу, как моя мать, сидя на отце в одной сорочке, замахивается ножом и вонзает его ему в глаз. Нежно-голубые шелковые простыни полностью пропитались кровью. Мама, покрытая ею, истерически смеется, а отец... Я не мог оторвать от него испуганных глаз.

Кажется, я забыла, как дышать.

- Когда мама вытащила нож и, целясь в другой глаз, замахнулась, я словно проснулся, - продолжает Эймон. - Не знаю, что со мной произошло, но я, словно под воздействием чего-то, резко бросился вперед, обхватил ее за талию, снял с отца и отбросил на пол. И только тогда я понял, что она сидела на его члене. Мать вскрикнула, подняла на меня безумный взгляд и произнесла: «Эймон, милый, это не то, что ты подумал. Мы всего лишь играем». Говоря это, она улыбалась. Я был в таком шоке, что не знал, как реагировать. Первым делом я приказал матери заткнуться. Затем, взяв ее ремешок от халата, связал ей руки. Она даже не сопротивлялась. Просто смотрела на меня разочарованными глазами, словно не могла поверить, что я способен выступить против нее. Я сказал, что если она пошевелится, то я ударю ее, и я был готов это сделать, потому что страх уступил место ярости. Я подошел к отцу, натянул одеяло ему до пояса и упал на колени, не в силах удержаться на ногах. На его лице почти не осталось кожи. Мама сняла с него скальп, который валялся на кровати. На шее были колотые раны, из которых продолжала течь кровь. Отец был высоким и коренастым мужчиной, и на его груди она разошлась на славу. Она даже пыталась вырезать ему сердце.

Эймон делает паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжает:

- Стоя на коленях перед изуродованным телом отца, я считал рваные раны. Когда цифра перевалила за тридцать, я сбился со счета. Я не мог думать ни о чем, кроме как подняться, вытащить нож из правого глаза отца и сделать с ней то же самое, что и она с ним. Я хотел убить ее, котенок,- его голос становится слабым, как будто он выговорился до последней капли. - Тогда я впервые увидел мертвое тело. Тело родного отца. Мне было пятнадцать лет, я стоял на коленях и единственный раз позволил себе заплакать. Позади меня кричала мать. Она кричала, чтобы я отпустил ее, что она не убивала отца и вообще, если я не развяжу ее, она убьет меня. Я повернулся к ней, и меня перекосило от отвращения. Мама продолжала шептать, что она его не убивала. Но больше всего я запомнил широкую улыбку на ее губах. Эта чертова улыбка словно послужила спусковым крючком. В моей голове раздался щелчок, и я ощутил внезапный прилив неконтролируемой ярости. Именно той ночью я впервые почувствовал, что хочу убить человека. Убить родную мать. И, клянусь, я до сих пор мечтаю вырезать эту улыбку с ее лица.

Эймон замолкает, и в спальне воцаряется гнетущая тишина, наполненная невыразимым горем. Я поднимаю голову и встречаюсь с его безжизненным взглядом, и мне кажется, будто невидимая рука сжимает мои легкие, лишая возможности дышать. Ранее я воспринимала Эймона как бездушное чудовище, но теперь передо мной открывается совершенно иной человек - существо с глубокими ранами на душе. Даже после того, что я видела на железной дороге, мне трудно представить, как невыносимо ему было столкнуться с таким безумным зрелищем. Он был обычным подростком, мальчиком, который стал свидетелем того, как его мать убила отца. Теперь я понимаю, откуда в нем столько жестокости, ненависти и злости. Он - мальчик, переживший серьезную травму. Сначала он потерял отца, а затем, в эмоциональном плане - мать. Но больше всего меня поражает его доверие ко мне. Я никогда не думала, что услышу такие серьезные откровения из уст Эймона. Он не просто поделился со мной некоторыми аспектами своей жизни - он открыл свое сердце и рассказал о том, что сформировало его таким, какой он есть.

Эймон не склонен делиться своими положительными эмоциями и чувствами. В этой связи его решение рассказать мне о своем прошлом становится особенно ценным. Это откровение стало проявлением смелости с его стороны, и благодаря ему между нами возникает глубокое доверие. Он позволил мне заглянуть в свой внутренний мир, где, как я вижу, нет места для радости. Там царит глубокая печаль, и каждая эмоция имеет свои причины и значение.

- Эймон, - зову я его, и прижимаюсь к его груди. - Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это.

- Не смей жалеть меня, - отрезает он ровным голосом, глядя в потолок. - Я не для этого рассказал тебе историю из прошлого.

Это правда, не для этого, но я не могу не испытывать к нему сочувствие. Он кажется невозмутимым, но я слышу, как бьется его сердце, и точно знаю, что ему нелегко. Мы лежим в тишине, и я думаю о его матери. Эта женщина причинила ему столько боли и страданий, что вопрос, который я не могла не задать, сам собой срывается с моих губ:

- Где она сейчас?

Эймон сразу понимает, о ком я говорю, и отвечает:

- В психиатрической больнице.

В голове мелькает мысль о бывшей Эймона, с которой он познакомился там же. Теперь мне ясно, почему он туда ходил - он навещал свою мать. Я переворачиваюсь на живот и, положив руки ему на грудь, упираюсь в них подбородком. Эймон открывает взгляд от потолка и, вопросительно изогнув бровь, смотрит на меня.

- Ты не можешь простить... - начинаю я, но замолкаю.

Его губы растягиваются в коварной улыбке.

- Простить ее? - В его глазах вспыхивает искра, которую я не могу разгадать. - Котенок, я был единственным ребенком в семье. Мои родители очень любили меня, особенно отец. Он видел во мне себя, я был его копией. Он хотел вырастить из меня достойного мужчину, который, как и он, будет делать все для своей будущей семьи. В подростковом возрасте я был не самым лучшим сыном, но это не значит, что я не любил их. С детства я видел, как отец любил мать. Он, блять, души в ней не чаял. А она убила его. - Его взгляд ужесточается. - Поэтому да, я ненавижу ее. Ни о каком прощении и речи быть не может. Десять лет я мечтаю только об одном - чтобы она сгнила в больнице. Возможно, после ее смерти я наконец-то обрету покой. Но пока она жива, каждую ночь я испытываю непреодолимое желание поехать к ней и убить ее.

Не мне судить, но то, что он живет с такими мыслями уже десять лет, - это невероятно тяжело. Разве он не осознает, что его мать больна? Хотя болезнь не может оправдать ее действия, Эймону следует просто забыть об этом и двигаться дальше. Это поможет ему почувствовать себя лучше, а не жить с мыслью о том, чтобы совершить убийство собственной матери. Мне кажется, здесь кроется что-то еще, и я начинаю понимать, что именно не дает ему отпустить ее.

- Ты стал таким из-за матери? - спрашиваю я, пытаясь понять всю картину в целом.

Эймон нежно проводит пальцем по моей щеке, едва касаясь синяка, и я ощущаю, как его прикосновение словно растворяет меня в нем.

- Как ты меня назвала? Убийцей-психопатом? - с усмешкой спрашивает Эймон, и я закатываю глаза. - Да, - отвечает он уже серьезно, - отчасти из-за нее. Помнишь, я рассказывал тебе о подпольных боях? Однажды, когда я почувствовал, что мне нравится причинять людям боль, я решил навестить психиатра моей матери. Он сказал, что, причиняя боль другим, я пытаюсь справиться с травмой. Поэтому можно предположить, что убийства становятся для меня искаженным механизмом преодоления посттравматического стрессового расстройства и других психологических проблем. Чаще всего это не осознанное решение, а скорее бессознательный способ справиться с невыносимой болью и яростью, запертыми внутри меня.

Я смотрю в его глаза и вижу в них стальной стержень, который не позволяет вырваться наружу страхам и травмам, скрывающимся глубоко внутри. Я уже не раз слышала от Эймона слова о смерти, но меня поражает, насколько легко он говорит об этом в данный момент, когда за этим стоят целые миры боли. Он сам не осознает, насколько глубоко он разрушен. Я также задавалась вопросом, почему он не испытывает положительных эмоций, и теперь, кажется, начинаю понимать. Он блокирует их.

После подростковой травмы Эймон научился подавлять свои эмоции, чтобы выжить. Гнев, страх, вина и беспомощность - все это давно заперто внутри него, не находя выхода. И, конечно, это приводит к постоянному напряжению и дискомфорту.

Эймон как-то сказал, что убийства - это единственный способ справиться с внутренним гневом. Но, возможно, убивая людей, он высвобождает эти запрещенные эмоции. Ведь травма часто сопровождается чувством беспомощности и потери контроля над собственной жизнью.

Убивая, он думает, что восстанавливает контроль, но это не так. Это лишь иллюзия контроля, возможность решать жизнь и смерть других людей, компенсируя беспомощность, испытанную в детстве. Своеобразная попытка восстановить потерянный контроль, хотя и ценой ужасных последствий.

- Неужели нет другого способа справляться с болью и яростью? - Он запретил мне пытаться изменить его, и я не пытаюсь, я лишь хочу понять.

Эймон нежно гладит меня по волосам одной рукой, а другую закладывает за голову.

- Ничего не изменится, - с улыбкой говорит он. - Это просто моя сущность. Я такой, какой есть, и никто не в силах меня изменить.

Я вздыхаю с досадой. Мне неприятно, что он использует слова как оружие, чтобы оттолкнуть меня. И я не знаю, возможно ли помочь тому, кто даже не осознает, что нуждается в помощи. Впрочем, это не мое дело. Я не должна пытаться его спасти, это не моя ответственность. Эймон несильно тянет меня за волосы, чтобы привлечь внимание.

- Мне нужно покурить, - говорит он, и бросает выразительный взгляд на свою грудь, давая понять, что я должна его отпустить.

В его объятиях мне так хорошо и спокойно, что, когда я отстраняюсь, мне становится холодно и одиноко. Эймон встает с кровати и выходит из спальни, а я, перевернувшись на спину, смотрю в потолок.

Как уснуть после того, что он мне рассказал?

Лучше бы он молчал, отталкивал или кричал на меня, но только не это. Эймон открылся мне, и я не знаю, означает ли это, что наши так называемые отношения перешли на новый уровень. Или же он что-то задумал? Возможно, он решил выговориться перед тем, как убить меня? Или же он увидел во мне того, кому может доверять?

Его фраза «Мое доверие нужно заслужить» всплывает в голове, и внезапно меня озаряет. Пока Эймон был на какой-то встрече, я могла бы пойти в полицию и рассказать им о том, что живу по соседству с убийцей, или могла бы просто сбежать от него. Но я этого не сделала. Словно по воле судьбы, ко мне пришел мистер Харрис с расспросами об Эймоне, и если бы я не была так зациклена на страхе, то могла бы рассказать ему всю правду. Я могла бы рискнуть и сделать все возможное, чтобы Эймона задержали. Но я этого не сделала.

Таким образом, я неосознанно доказала ему свою преданность, и именно поэтому, как только я сказала о том, что меня допрашивал о нем полицейский, Эймон сразу успокоился. Он понял, что я не предам его, и решил открыться мне. Он мне доверяет. От осознания всего этого я испытываю некое внутреннее тепло - удовлетворение. Его доверие - это то, что мне нужно, и я собираюсь воспользоваться им в полной мере. Эймон не будет даже подозревать о моих намерениях, поскольку он полностью доверяет мне, и я стремлюсь к тому, чтобы в его сознании не возникло ни малейшего сомнения в моей преданности. Это должно быть абсолютно неприемлемо для него. Он должен быть настолько уверен во мне, чтобы мое предательство стало для него настоящим потрясением, когда придет время. Осталось только придумать план, который поможет мне навсегда избавиться от Эймона. И желательно исключить из плана все, что связано с убийством самого Эймона.

Услышав тяжелые шаги, доносящиеся из зала, я переворачиваюсь на бок и закрываю глаза. В голове проносятся всевозможные варианты, как избавиться от Эймона, но кроме убийства и побега, в голову ничего не приходит. И самое печальное, что убить Эймона гораздо проще, чем сбежать от него, потому что мертвый Эймон не сможет последовать за мной. Однако, когда Эймон возвращается в спальню, ложится позади меня и, обняв, притягивает к себе, я начинаю подозревать, что убить его будет не так легко, как я первоначально думала. Сначала он открывается мне, а потом ложится рядом и обнимает так, будто сам этого хочет. Можно ли снова сойти с ума? Не знаю, но мне нравится чувствовать его твердое тело рядом, даже если это чертовски неправильно.

Я медленно открываю глаза, уставившись в стену напротив. Внутри меня клокочет смесь волнения и любопытства, которое я не могу подавить. Один вопрос, навязчивый и неотступный, крутится в голове, не давая покоя. Он сказал, что был на встрече, но с кем? Это, конечно, не мое дело, но как удержаться, когда его рука так нежно поглаживает мой живот, а его тепло разливается по всему телу?

- Эймон, - тихо зову я, едва слышно, будто боюсь нарушить эту хрупкую тишину.

- М-м? - Этот звук, низкий и глубокий, словно вибрирует у меня в затылке, отзываясь где-то внутри.

Он прижимает меня крепче к себе, и я чувствую, как сердце начинает биться чаще. Его близость, его тепло - все это одновременно успокаивает и будоражит.

- Ты встречался с женщиной? - спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но внутри все сжимается от напряжения.

- Допустим, и что с того? - отвечает он, и в его голосе такая непринужденность, что это задевает меня до глубины души.

Что это? Игра слов? Или его привычка уходить от ответа, оставляя меня в неведении? Я призналась ему, что нуждалась в его поддержке, а он в это время был с кем-то другим. Черт, какая же я дура.

- Ничего, - бросаю я с раздражением, пытаясь сбросить его руку. Но Эймон только крепче прижимает меня, и я тяжело вздыхаю: - Пожалуйста, убери руку, мне жарко.

«И вообще, лучше бы ты оставил меня в покое и вернулся туда, откуда приехал», - шепчет внутренний голос, подливая масла в огонь моего раздражения. Эймон тихо смеется, и этот хриплый звук заставляет меня сжаться.

- Не ревнуй, котенок, - в его голосе слышится улыбка, мягкая и дразнящая. - Я же здесь, с тобой.

- Мне плевать, - выдавливаю я сквозь зубы, чувствуя, как гнев и обида смешиваются в один клубок.

Но он не отпускает. Наоборот, наклоняется ближе, и его губы почти касаются моего уха, когда он шепчет:

- Нет, я встречался не с женщиной.

Я замираю, перестаю сопротивляться.

- Правда? - шепчу я, опасаясь спугнуть эту хрупкую надежду.

Его губы невесомо касаются моего плеча, оставляя жаркий след.

- Я никогда тебе не врал, - выдыхает он, и этот шепот, пропитанный искренностью, развеивает последние сомнения. Я верю.

Его горячее дыхание на моей шее заставляет кожу покрыться мурашками. Я не преувеличиваю, когда говорю, что мне жарко. Эймон - это как огонь, который обволакивает, сжигает, заставляет таять в его объятиях, словно я и правда сахарная вата.

- Завтра я уезжаю, - его слова звучат тихо, но уверенно, и я хмурюсь, чувствуя, как внутри что-то сжимается. - Меня не будет целый день, и я не смогу связаться с тобой до вечера. Поэтому прошу, будь осторожна с этим полицейским. Если он снова придет, молчи. А если начнет грубить, скажи ему, что я приеду и отрежу ему язык. Это будет самая мягкая угроза из всех, что я могу ему предложить, учитывая, на что я способен.

- Куда ты... - начинаю я, но он прерывает меня, как будто знает, что я спрошу.

- Завтра, после работы, я заеду за тобой, и мы поедем в одно место, - его голос звучит загадочно, и это заставляет меня насторожиться. - Я хочу, чтобы ты взяла выходной на субботу.

Черт, надеюсь, он не планирует меня убить.

- А куда мы поедем? - спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

- Сама увидишь, - отвечает он, и в его голосе слышится легкая усмешка. - А теперь давай спать.