Глава 23
Прошло двадцать минут, и ужин готов. Я беру тарелку, аккуратно выкладываю на нее два поджаренных кусочка мяса, добавляю тушеные овощи и ставлю перед Эймоном. Он уже пришел в себя, и его обычная уверенность вернулась. Но я до сих пор чувствую тепло его рук на своей коже, и это не дает мне покоя.
— Вот, — говорю я, протягивая ему вилку. — Теперь я могу уйти?
Эймон берет вилку и указывает ею на тарелку.
— Ты точно не хочешь кушать? — спрашивает он, приподнимая бровь.
Я качаю головой. Мне совсем не хочется задерживаться здесь дольше, чем нужно. Эймон поджимает губы, его взгляд становится холодным и твердым.
— Ладно, скажу по-другому, — его голос звучит жестко. — Котенок, разделишь со мной ужин по доброй воле, или я усажу тебя к себе на колени и скормлю все до последней крошки силой.
Я опускаю плечи, чувствуя разочарование, но стараюсь не показывать этого.
— Но… — начинаю я, но тут раздается звонок моего телефона.
Я бросаю взгляд на Эймона, замечая его недовольство, и беру в руки смартфон. Сердце замирает, когда я вижу имя на экране. Она — последний человек, которого я хотела бы видеть или слышать сегодня, но я все же отвечаю.
— Привет, — говорю я, стараясь звучать спокойно, но ее голос почти оглушает меня.
— Какого черта ты не открываешь дверь? — кричит Дансия, и в ее голосе слышится раздражение и отчаяние.
Черт. Почему именно сегодня? Я сажусь на стул, нервно потирая лоб, стараясь избежать тяжелого взгляда Эймона. Если Дансия пришла без предупреждения, значит, что-то случилось, и ей нужна моя помощь прямо сейчас. Но я сама не в лучшем состоянии, чтобы кого-то поддерживать. И, конечно, я догадываюсь, что именно произошло.
— Только не говори, что тебя нет дома, — ее голос дрожит, дыхание сбивается, и я понимаю, что она на грани. В такие моменты она становится особенно эмоциональной, и это всегда пугает меня. Когда я молчу, она спрашивает: — Лил, ты меня слышишь?
— Да, — отвечаю я, стараясь собраться. — Подожди минутку, я сейчас подойду, хорошо?
Дансия всхлипывает, что-то неразборчиво бормочет и кладет трубку. Я опускаю телефон, прикусываю губу и смотрю на бесстрастное лицо Эймона. Он даже не притронулся к еде.
— Мне нужно идти, — говорю я, чувствуя облегчение от возможности уйти.
Эймон не отводит от меня взгляда, допивает сок из стакана и медленно встает. Достает сигарету, бросает пачку на стол и протягивает мне руку, помогая подняться.
— Не слишком ли поздно для гостей? — спрашивает он, закуривая.
Я пожимаю плечами.
— Не поздно, особенно если подруга на грани истерики.
Эймон приподнимает бровь, его лицо остается бесстрастным, а голос звучит холодно.
— О ужас, бедная подруга, — говорит он, и в его тоне слышится легкое презрение.
Я закатываю глаза, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Ему все равно на чужие проблемы, но я не могу оставить Дансию одну. Я не такая, как он. Если плакать, то только вместе.
Я опускаю телефон в сумочку, и мы направляемся к входной двери. Эймон, с сигаретой в уголке губ, открывает дверь и первым выходит в подъезд. И, будь я проклята, если не слышу громкий вздох, вырывающийся из уст моей подруги. Я следую за ним, бросая на Дансию быстрый взгляд. Она, приоткрыв рот, буквально пожирает его глазами, которые округлились от восхищения. Она выглядит так, будто никогда в жизни не видела ничего более прекрасного, и меня охватывает желание дернуть ее за рукав и шикнуть, чтобы она перестала так на него смотреть. Этот взгляд, наполненный восторгом и какой-то невидимой тоской, будто отражает все ее мечты и желания, вызывает у меня раздражение. Я нарочно кашляю, чтобы привлечь ее внимание и оторвать от Эймона. Дансия моргает, словно просыпаясь от долгого сна, и наконец переводит ошеломленный взгляд на меня.
— Лилиан, ты… — начинает она, но, заметив синяк под моим глазом, выпаливает: — Ох, черт, что с тобой случилось?
— Все в порядке, — отвечаю я, делая шаг вперед. — Я не ожидала, что ты придешь.
Не успеваю сделать и пары шагов — его пальцы внезапно смыкаются вокруг моего запястья, резко оттягивая назад. Сердце взрывается адреналином, но протест застревает в горле, когда его ладонь скользит к моему затылку, властно наклоняя голову.
И тогда — его губы.
Горячие, требовательные, они прижимаются к моим с низким стоном, от которого по спине пробегает дрожь. Внутри растекается жидкий огонь, будто кто-то влил в вены расплавленный сахар — сладкий, обжигающий, превращающий кровь в искрящуюся пыль. Он кусает мою нижнюю губу, оттягивает ее с хищной нежностью, заставляя сглотнуть тихий стон. А потом… его язык. Медленный, влажный, он скользит по вчерашней ранке, лаская, залечивая, снова разжигая.
Я не отвечаю. Не должна. Стискиваю зубы, чтобы не впустить его глубже, не позволить этому поцелую поглотить меня целиком… Но когда его губы отрываются от моих, чтобы прожечь путь к уху, — предательски закрываю глаза.
— Будь умницей, или следующей умрет она, — едва слышно шепчет он, и его зубы слегка вонзаются в мочку моего уха.
Глаза в ужасе распахиваются. Он отстраняется, с игривой улыбкой уходит в квартиру, оставляя меня в полном замешательстве. Я стою на месте, ощущая на губах привкус табака и цитруса. Все произошло так быстро, и я не до конца понимаю, что он имел в виду. Что я сделала не так?
— Какого черта это было?! — слышится позади меня голос Дансии.
Мне бы хотелось знать ответ на этот вопрос.
Я вздыхаю и оборачиваюсь к Дансии. Ее образ начинает расплываться, будто в тумане. Мы стали подругами всего год назад, но за это время она всегда была рядом в самые трудные моменты. Ее родители тоже относились ко мне с добротой, и мысль о том, что с ней может что-то случиться, вызывает у меня невыносимую тревогу. После угрозы Эймона я не могу избавиться от ощущения, что ее жизнь может оборваться так же внезапно, как и жизнь Эмметта. Я стараюсь не показывать свой страх, хотя внутри все дрожит от напряжения. Эймон угрожает Дансии, и я должна быть начеку. Я не могу позволить, чтобы еще один человек пострадал из-за него, особенно она.
— Давай сначала зайдем в квартиру, — говорю я, взяв себя в руки и направляясь к двери.
Я не знаю, как объяснить ей этот поцелуй. Это не было милым прощанием, как она могла бы подумать. Это было предупреждение от Эймона. За каждым его действием скрывается умысел, он никогда не делает ничего просто так. Он хочет, чтобы я была настороже, но я и не собиралась обсуждать его с подругой. Однако теперь Дансия не отстанет, пока не выведает все до мельчайших деталей. Этот поцелуй только усложнил мою задачу.
— Лилиан, кто этот потрясающий красавчик? — не унимается она, следуя за мной.
Я впускаю ее в квартиру и закрываю дверь.
— Просто мой сосед, — отвечаю я, быстро снимая обувь.
Дансия топчется на пятках своих кроссовок, стягивает их и ставит на полку рядом с моими босоножками. В этих босоножках я мчалась по темному переулку, спасаясь от Эймона, который в тот момент безжалостно убивал Алекса. Боже, как я докатилась до такого кошмара?
— Ты целуешься с каждым соседом? — подшучивает она, не сводя с меня любопытного взгляда.
Нет, только с одним соседом-психопатом, чей вкус до сих пор чувствуется на моих губах. Они словно губка впитали его умопомрачительный запах. Нахмурившись, я смотрю на Дансию.
— Нет, не с каждым, — возражаю я, направляясь на кухню за водой. — И это не я его поцеловала, а он меня.
Я наливаю в стакан воду — жаль, что не вино — и делаю три больших глотка, прежде чем повернуться к Дансии. Она стоит, скрестив руки на груди, и с особым интересом наблюдает за мной, опираясь плечом на дверной проем. Ее кудрявые волосы собраны в небрежный пучок, под глазами видны тени, а губы слегка искусаны. Я так погружена в мысли об Эймоне, что не замечаю, как удручающе она выглядит в своей черной футболке и джинсах. Дансия терпеть не может черный цвет.
— Давай не будем об этом, — прошу я, ставя стакан на стол. — Лучше расскажи, что у тебя случилось?
На мгновение ее глаза наполняются глубокой печалью, но затем она качает головой и с грустной улыбкой отвечает:
— О нет, — протестует она. — Я не хочу говорить о Грэге. Сейчас мне нужно отвлечься от всего этого, поэтому я лучше послушаю, что ты расскажешь мне о своем таинственном соседе.
О, было бы все так просто!
С превеликим удовольствием я расскажу ей историю о том, как в мой кирпичный дом под названием «жизнь» ворвался мужчина, словно ураган. Его присутствие ощущается в каждом уголке, и он медленно, но неумолимо разрушает его стену за стеной. Этот манипулятор, этот безумец и псих, бесчеловечно использует меня, угрожая моим близким. И, наконец, венец всему этому безумию — его ужасающая красота и неотразимое обаяние. Моя женская натура тянется к нему, словно пчела к меду, зачарованная и беспомощная перед его чарами. И это меня крайне раздражает.
Я тяжело вздыхаю и с отчаянием смотрю на подругу, не зная, как объяснить то, что невозможно выразить словами.
— Он мой очень хороший друг, — делаю акцент на слове «очень» и продолжаю: — У нас с ним особенные отношения, понимаешь?
Дансия прищуривается, ее взгляд становится еще более пронзительным. Я чувствую, как внутри нарастает волнение. Мои ладони становятся влажными, я нервно вытираю их о юбку. В соседней квартире скрыты тайны, которые я не могу позволить себе раскрыть.
— Я не знаю, стоит ли тебе это говорить, — начинаю я, стараясь подобрать слова, которые не выдадут моих истинных чувств. — В общем, у нас деловые отношения. Только секс и ничего больше.
Боже, как же я не умею врать! Чувство тревоги становится невыносимым. Я смотрю на подругу и вижу, как в ее взгляде зарождается сомнение.
— Ты хочешь сказать, что у вас свободные отношения? — уточняет она, нахмурив брови, словно пытаясь понять, не шутка ли это. — Ты прикалываешься?
От меня пахнет Эймоном, поэтому я решаю пойти переодеться. По пути в спальню я продолжаю объяснять ситуацию Дансии, которая идет следом за мной.
— Это не шутка, — твердо говорю я, снимая кроп-топ. — Неужели так сложно поверить, что у меня могут быть свободные отношения?
Дансия издает смешок позади меня.
— Черт возьми, да, мне действительно трудно представить, что у Лилиан Бейкер могут быть свободные отношения, — произносит она с легкой иронией в голосе, пока я надеваю футболку.
— Почему ты так считаешь? — спрашиваю я, немного повышая тон.
Дансия сидит на краю кровати, закинув одну ногу на другую, и внимательно наблюдает за мной. Я снимаю юбку и надеваю домашние штаны, чувствуя ее пристальный взгляд.
— Потому что ты другая, Лилиан, — говорит она медленно, и ее голос звучит задумчиво. — Ты не из тех, кто легко знакомится с мужчинами, не ходишь по клубам с кучкой наркоманов, и уж точно не из тех, кто готов к свободным отношениям ради перепихона. — Она морщит нос, словно пытаясь уловить что-то неуловимое в моих словах. — Ты слишком правильная, слишком серьезная, слишком невинная. Не знаю, но точно не из тех, кто делает то, что не позволяет тебе твоя гордость.
Ого! Вот как она думает обо мне! Это что, обида за то, что я не общаюсь с ее сомнительными друзьями, или что это было? И что значит «гордость не позволяет»? Я часто вела себя легкомысленно, у меня были друзья, с которыми я гуляла до утра и пила дешевую текилу в баре, где работал парень одной из моих подруг. С которым, кстати, я поцеловалась в туалете, но это не суть. Я никогда не была невинной девочкой, которая целыми днями сидит дома и читает романтические истории для подростков. После переезда я, конечно, изменилась, но только потому, что сама так решила. Я стала взрослой и ответственной, а ту легкомысленную девочку я оставила в Денвере.
Скрестив руки на груди, я не могу сдержать раздражение в голосе:
— Как ты можешь считать меня невинной, учитывая, что я встречалась с преподавателем, который был женат? — спрашиваю я, вскидывая брови. — Или для невинных и благонравных девиц спать с преподавателем — это обычное дело?
Дансия закатывает глаза.
— Нет, но ты не знала, что он женат, — ее деловой тон только усиливает мое раздражение.
— Ну и что с того? — повышаю я голос. — Он был старше меня на девятнадцать лет и преподавал в престижном университете.
Не понимаю, что меня больше волнует: то, что она считает меня скучной и правильной, или то, что для нее роман с преподавателем — это обычная история. А я из-за этой интрижки потеряла семью.
— Да что ты так злишься? — кричит Дансия, глядя на меня с недоумением. — Если я скажу, что ты можешь свободно встречаться с соседом, ты наконец успокоишься?
— Да! — рявкаю я, мысленно радуясь, что мне удалось настоять на своем.
Лучшая защита — это нападение.
— И как его зовут? — с любопытством спрашивает она.
— Не знаю, — быстро выпаливаю я, затем мысленно стону от того, как глупо это прозвучало.
В конце концов, мне, вероятно, даже запрещено произносить его имя вслух без разрешения.
Дансия удивленно распахивает глаза, ее челюсть падает на пол.
— Ты трахаешься с мужчиной из соседней квартиры и не знаешь его имени? Ты что, издеваешься?! — восклицает она, и ее голос звучит настолько громко, что режет слух.
«Думай, Лилиан», — мысленно говорю я себе. В голове возникает лишь одна мысль, и от того, что я собираюсь сказать, мне становится смешно.
— Ну, представь себе, мне просто нравится экстрим! — отвечаю я с улыбкой, придавая своему голосу легкость и непринужденность.
И, как ни странно это звучит, может быть, мне действительно нравятся экстремальные отношения, раз я испытываю внутреннее влечение к убийце. Пора бы уже признаться себе, что Эймон, будь он проклят, волнует меня. Черт побери, я в полном отчаянии, потому что даже мое тело отказывается подчиняться мне, когда он оказывается рядом.
Мы молчим, пристально глядя друг другу в глаза. Губы Дансии слегка подрагивают, она старается сдержать улыбку.
— Ну и как он тебе? — спрашивает она, и мои щеки заливаются румянцем.
Я делаю глубокий вдох, вспоминая его тело, руки, запах и нечеловеческую ауру, которая кружит мне голову. Смутившись, я отвечаю:
— Ничего особенного.
Уголки ее губ опускаются.
— Это все, что ты можешь сказать? — она снова недовольно морщит нос. — Ничего особенного?
Я бросаю на нее сердитый взгляд. Не знаю, что на меня нашло, но я не могу сказать правду. Я могла бы сказать, что он одним своим взглядом заставляет меня сгорать от страсти, но это было бы неправильно.
Со вздохом Дансия сдается:
— Хорошо, я не буду тебя заставлять, но… — она прищуривается и ждет, пока я сяду на кровать. — Скажи, этот твой сосед случайно не тот загадочный незнакомец, который избил Эмметта?
Я много думала об этом благодаря Эймону и пришла к выводу, что не могу нести ответственность за его смерть. Я не могла помочь ему. Не могла пойти против чудовища и рискнуть собственной жизнью. Я могла только стоять и смотреть. У меня не было шансов. Возможно, это звучит эгоистично, но в такие моменты, когда наша жизнь балансирует на грани жизни и смерти, мы думаем только о том, как спасти себя. Но это не меняет того факта, что еще вчера я видела, как поезд снес ему голову. Весь день я старалась не думать об этом, но стоило Дансии произнести его имя, как обрывки вчерашнего вечера снова предстали перед глазами.
— Эмметт вел себя грубо, — тихо говорю я, стараясь не смотреть на подругу, — А сосед был рядом и вступился за меня.
Не могу поверить, что пытаюсь оправдать действия Эймона. Вчера он тоже вступился за меня, но я никогда не смогу простить его за то, что он сделал. То, что это произошло на моих глазах, делает ситуацию еще более невыносимой.
Дансия садится рядом со мной, скрещивает ноги, берет мои ладони в свои и мягко сжимает их.
— Я не осуждаю, — в ее голосе звучит искреннее понимание. — Когда есть кто-то, кто готов защитить тебя, это гораздо лучше, чем оставаться беззащитной. Я знаю, что в последнее время Эмметт вел себя ужасно, обижал тебя, и, честно говоря, я тоже не раз ругала его, когда он пытался выставить тебя в плохом свете перед другими ребятами.
Я с признательностью улыбаюсь, и Дансия отвечает мне улыбкой. Мне не по душе, что Эмметт очернял меня перед своими друзьями, но разве можно злиться на того, кого уже нет в мире живых? Я простила его еще вчера.
— Знаешь, теперь я понимаю, почему ты солгала мистеру Харрису, — говорит она, словно размышляя вслух. — Я бы тоже не хотела рассказывать полицейскому о своих свободных отношениях.
Стоп, что?
Я смотрю на нее в недоумении.
— О чем ты?
— Сегодня в кондитерскую заходил мистер Харрис и спрашивал о тебе, — признается она, нервно поджимая губы и отводя взгляд. — Он хотел узнать, чем ты обычно занимаешься, с кем дружишь и с кем встречаешься. Я сказала ему правду — что ты сидишь дома, дружишь со мной и ни с кем не встречаешься. Но он вел себя очень странно, — ее голос дрожит, а глаза широко раскрываются, встречаясь с моими. — У тебя проблемы?
Я не понимаю, какого черта Патрик ходит и расспрашивает обо мне, будто я виновата во всех смертных грехах. Я понимаю, что утром была напугана и не уверена, что он мне поверил, но в какой-то степени я действительно не лгала ему. Я не виновата в смерти Эмметта.
Меня захлестывает злость на лучшего друга Генри. Мне не нравится, что он ходит по людям и устраивает допросы, вводя их в заблуждение. Они могут подумать, что меня в чем-то подозревают, и это станет моей проблемой, а не Эймона, который стал причиной всех моих трудностей.
Я стараюсь держать себя в руках и говорю спокойным тоном:
— Все хорошо, правда.
Я пытаюсь улыбнуться, но мои губы не поддаются. Затем я рассказываю ей то же самое, что утром рассказывала Патрику и Генри. Эмметт ворвался в кофейню, начал оскорблять меня, мы поссорились, я его ударила и так далее. Я также упоминаю о двери, синяке и злополучном кулоне.
Дансия слушает меня с широко раскрытыми глазами, ее лицо выражает явный шок. Она уже знает о смерти Эмметта, и то, что я рассказываю ей об этом, не вызывает у нее особого удивления. Но то, что она узнала об этом от мистера Харриса, который, как оказалось, специально пришел к ней, чтобы получить информацию обо мне, вызывает у меня тревогу.
— Ох, дорогая, мне так жаль, — голос Дансии звучит с искренним сочувствием. — Эмметт был моим близким другом, и я глубоко скорблю о его трагической гибели. Но то, что он сделал... — она качает головой, — это просто не по-мужски.
От этих слов на моих глазах невольно наворачиваются слезы.
— Мистер Харрис утверждает, что это было преднамеренное убийство, но я уверена, что Эмметт сам решил свести счеты с жизнью, — она обхватывает голову руками и смотрит на меня с застывшим выражением отчаяния и боли в глазах. Это зрелище разрывает мне сердце, и я чувствую, как внутри все сжимается от щемящей тоски. — Лилиан, ты никогда не видела его в таком состоянии, как мы. Он был безумно влюблен в тебя и буквально сходил с ума от мысли, что ты отвергла его. В последние дни он был сам не свой, и, клянусь, я чувствовала, что это добром не кончится.
Я откидываюсь на подушку и прикрываю глаза. Знаю, что это неправильно, но ее слова приносят мне значительное облегчение.
— Я не виновата в его смерти, — тихо произношу я, словно утверждая саму себя.
— Конечно, не виновата, — мягко подтверждает подруга, ложась рядом и прижимаясь головой к моему плечу. — Сегодня Грэг снова попытался обвинить тебя в том, что из-за тебя Эмметт потерял рассудок. Я не смогла остаться в стороне, и мы сильно поругались. Я послала его ко всем чертям и сразу же приехала к тебе, потому что возвращаться к родителям в таком состоянии было просто невыносимо. Ты же знаешь, как мой дорогой папочка относится к Грэгу.
Мистер Муньос — умный и проницательный мужчина, и я полностью согласна с его мнением о Грэге. Этот парень безответственный, ненадежный и распространяет наркотики. Он не заслуживает такую чистую и искреннюю девушку, как Дансия. Она — настоящий ангел, и мне так жаль, что ее сердце выбрало именно его.
Как же несправедливо, что любовь иногда слепа и выбирает тех, кто этого не заслуживает. Сегодня я особенно остро чувствую эту несправедливость.
От Дансии исходит нежный аромат фруктового шампуня, и мне хочется обнять ее, прижать к себе и сказать, как сильно я ее люблю. И попросить прощения за то, что избегала ее весь день.
— Грэг — идиот, — ворчу я, улыбаясь, и Дансия хмыкает в ответ. Ласково поглаживая ее по спине, я решаюсь задать вопрос: — Почему ты его любишь?
Дансия поднимается, выключает свет в спальне и, вернувшись, уютно устраивается лицом ко мне.
— Я знаю, что Грэг далек от идеала, — начинает она полушепотом. — Мой папа его ненавидит, считая, что он несерьезный и не заслуживает моего внимания. Ты не воспринимаешь его, потому что он связан с наркотиками. Люди думают, что он местный пьяница и наркоман. Но со мной он другой. Каждый день он признается мне в любви, смешит меня, когда мне грустно, и обнимает, когда я ругаю его за то, что он забывает забрать меня с работы, хотя делает это уже два года. Он целует и обнимает меня перед сном, и мне хорошо рядом с ним, несмотря на все его недостатки. Я закрываю глаза на минусы и вижу только плюсы, потому что в нем больше хорошего, чем плохого. И я люблю его таким, какой он есть.
Я лежу, подложив руку под голову, и внимательно слушаю Дансию. Она умеет находить свет даже в самых темных уголках, и я не перестаю восхищаться ее способностью видеть в Грэге нечто большее, чем просто набор недостатков.
Но одновременно с этим я не могу перестать думать об Эймоне. Его тьма поглотила его полностью, и это пугает меня. Самое ужасное, что меня тянет к нему. Его глаза, глубокие, как бездна, в которой можно утонуть, манят меня с невыносимой силой. Эта тьма словно черная дыра, затягивающая меня в свой мир, и я хочу вырваться из него, выколоть себе глаза, чтобы не видеть его. Я хочу разорваться на части, исчезнуть, лишь бы не чувствовать этого безумного влечения.
Мы еще немного поговорили о Грэге, и тут Дансия начала рассказывать о Лиаме. Один из местных заметил его лежащим на земле и сразу же вызвал скорую помощь. Лиама доставили в больницу, и, слава Богу, он жив, хотя его состояние вызывает серьезные опасения.
— Мы пока ничего не знаем, — произносит Дансия. — Грэга к нему не пускают. Врачи говорят, что Лиам сильно ударился головой и получил сотрясение мозга. Он все время спит, а когда просыпается — не понимает, где находится и что с ним произошло. Мы боимся, что он мог потерять память или даже хуже.
Мое сердце сжимается от тревоги. Я беспокоилась о Лиаме, и испытываю огромное облегчение, услышав, что он выжил после нападения Эймона. Искренне надеюсь, что его память не пострадала. Но, признаться, мне совсем не хочется говорить о Лиаме. Я перевожу тему, предложив завтра, после работы, отправиться на шоппинг. Мой кошелек греет банковская карта Эймона, и мне не терпится немного его разорить.
Я просыпаюсь от шепота, который звучит прямо у меня над ухом.
— Лил, проснись же, скорее! — слышу я голос Дансии, которая трясет меня за руку.
Я открываю глаза и пытаюсь разглядеть ее лицо в темноте.
— Что случилось? — хриплю я.
Внезапно я слышу глухой шум и приподнимаюсь на локтях, пытаясь понять, что происходит.
— Мне кажется, у твоего парня какие-то проблемы, — говорит Дансия. — Нужно пойти проверить, а то мало ли на него напали.
Вот черт.
— Он не мой парень, — сонно бормочу я, откидываясь на подушку. — И мы не пойдем к нему. Ни за что.
Особенно когда он все вокруг рушит. Сердце в груди подпрыгивает от громкого удара, похожего на удар кулаком по стене. У Эймона снова проблемы. Не знаю, что случилось, но что-то мне подсказывает, что он в ярости.
— Как это не пойдем? — возмущенно пыхтит Дансия. — А вдруг его убьют?
Я смеюсь. Чтобы убить Эймона, нужно быть богом, потому что только бог может усмирить дьявола.
— Он в порядке, — уверяю я испуганную подругу. — Просто засыпай, хорошо?
Я уже настолько привыкла к шуму за стеной, что он стал для меня чем-то вроде колыбельной.
— Лил, уже половина четвертого утра, — не унимается она, и я вздыхаю с отчаянием. — Как ты можешь быть такой спокойной? А вдруг на него напал маньяк, как на несчастного Дэвида? Помнишь Дэвида? Того парня с перерезанными венами?
Конечно, я помню Дэвида и его раны. Кстати, надо бы спросить у Эймона, как он смог проникнуть в квартиру Дэвида и зачем он перерезал ему вены.
— С ним все будет хорошо, обещаю, — говорю я.
Ведь Эймон не может сам проникнуть в свою квартиру и убить себя. И все же я прислушиваюсь к шагам в соседней квартире.
— Ты уверена? — спрашивает Дансия, прижимаясь ко мне. — С ним точно все в порядке?
Шаги становятся все более четкими и тяжелыми. Я слышу, как Эймон выходит в подъезд, закрывает за собой дверь и медленно спускается по лестнице. На мгновение я позволяю себе задуматься, куда он направляется в таком состоянии, но тут же выбрасываю эти мысли из головы.
— Да, — честно отвечаю я. — Он в порядке.
А мне придется убирать то, что он там учудил.