Не Оставляй Меня

Лилиан.

Это утро стало настоящей катастрофой. Раньше я лишь предполагала, что весь мир против меня, но после визита полицейского в этом убедилась окончательно. Я едва не теряла сознание от страха, пока мистер Харрис допрашивал меня о кулоне, который, словно по злому уколу судьбы, оказался не на мне, а на месте преступления. Меня никогда раньше не допрашивали, и это ощущение... оно будто вырывает меня из реальности, будто я стала героиней какого-то мрачного детектива, где я — единственная подозреваемая. 

Мистер Харрис с его каменным лицом вертел передо мной мой же кулон, как будто это магический артефакт, способный вытянуть из меня правду. А правда... она ужасна. Она скрывает в себе столько боли, жестокости и ужаса, что я до сих пор не понимаю, как справляюсь с этим. Как ношу это в себе. Где-то в глубине души я чувствую, что моя жизнь еще не разрушена окончательно, но то, что случилось с Эмметтом, — это только начало. Каждый вопрос, каждое подозрение будто толкают меня в бездну, из которой я должна как-то выбраться. 

«Это твое?» — спросил Патрик, бросая взгляд за мою спину, словно ожидая, что кто-то еще появится и он сможет поймать меня на лжи. Я замерла, глядя на кулон, который медленно покачивался в его руке. Он весь в крови. Я точно знала, что это не моя кровь, и на мгновение меня охватил ужас: а вдруг это кровь Эймона? Но я резко одернула себя. Почему я переживаю за того, кто угрожает мне, кто хочет моей смерти? Почему мне не все равно? Ответ крутится у меня в голове, вертится на языке, но я никогда не смогу произнести его вслух. Даже думать об этом страшно. Потому что это еще одна правда, которую я хочу похоронить глубоко внутри.

Я просто стояла и смотрела на кулон, не в силах оторвать взгляд. В голове мелькали мысли: что делать? Как поступить? Может, подать знак? Подмигнуть, кивнуть, прошептать, что убийца здесь, в моей квартире, и нужно избавиться от него. Навсегда. Я подняла глаза и встретила взгляд Харриса. В его глазах читалась готовность действовать, будто он чувствовал, что я в опасности. Но страх за лучшего друга моего Генри, сковывал меня. Я не могла произнести ни слова. 

Эймон... Он сильный, опытный и опасный. Я видела, на что он способен, и уверена: никто не рискнет пойти против него. Никто не станет бросать вызов, пока не будет уверен, что рядом с ним безопаснее, чем вдали. Пока я выполняю его требования, у меня есть время. Он нуждается во мне, и я знаю: он не тронет меня раньше срока. 

Эймон был прямо там, в квартире, и мне нужно было избавиться от Харриса, который настойчиво предлагал проводить меня до работы. Я пыталась уговорить его уйти, но он лишь вздыхал, будто понимал, что его план «помочь мне, чтобы помочь тебе» провалился. С дрожью в руках я закрыла дверь и вернулась к Эймону.

Эти вопросы я задаю себе снова и снова, но ответа все нет. Что творится в голове у Эймона? Почему он так легко нарушает границы, но при этом бывает таким... милым? Разве монстр способен на такие проявления нежности? Почему, когда его руки касаются меня, я чувствую себя в безопасности, даже если эти же руки могут сжать мое горло? Что с ним не так? Или, может, правильнее спросить: что не так со мной? 

Я боюсь его, это правда. Но когда он рядом, когда наши тела соприкасаются, страх смешивается с чем-то другим. С чем-то запретным, опасным, но невероятно притягательным. 

Вчера вечером в моей голове бушевала настоящая буря. Мысли путались, эмоции рвали меня на части. Мне было все равно, что Эймон спит в соседней комнате. Я не могла остановить слезы, которые катились по щекам и впитывались в подушку. Сон не шел, и стоило закрыть глаза, как передо мной вставали мрачные тени вчерашнего вечера. Я даже хотела выпить, чтобы заглушить боль, но Эймон строго запретил мне прикасаться к алкоголю. Он сказал, что это не выход. 

И вот я лежала, уставившись в потолок, и плакала. И тогда он вошел. Без слов лег рядом, прижал меня к себе. Ворчал, что я плачу слишком громко, что его грудь промокла от моих слез. Но, несмотря на его ворчание, его присутствие согревало меня. Его запах, его прикосновения — все это было как бальзам для моей израненной души. Постепенно буря внутри меня утихла, и я уснула, укрытая его теплом, как мягким одеялом. 

Но утром я поняла: все это — лишь часть его игры. Он делает это, чтобы я принадлежала ему полностью. Он манипулирует мной, заставляет делать то, что он хочет. Он пьет мою кровь, но ему этого мало. Ему нужно больше. Он хочет контролировать мои мысли, мои страхи, мои желания. Его присутствие — как удавка на моей шее, которая с каждым днем затягивается все туже. 

Каждый раз, когда я пытаюсь сопротивляться, он поворачивается ко мне с улыбкой. Она кажется такой искренней, но в ней скрывается холодная, расчетливая хитрость. Он знает мои слабости, и это знание становится его оружием. Каждое его слово, как игла, пронзает меня, оставляя боль и сомнения. Рядом с ним меня окружает тьма, и я боюсь сделать шаг к свету, боюсь покинуть эту темноту. 

Что-то во мне изменилось с тех пор, как Эймон вошел в мою жизнь. Его опасность пугает, отталкивает, но в то же время его очарование манит, и я не знаю, как с этим справиться. Я чувствую, как его присутствие вытесняет все вокруг, словно мир сжимается до размеров одной комнаты, где есть только он. В каждой его улыбке, неестественной и натянутой, в каждом слове, произнесенном с той особой интонацией, звучит мелодия, которая врезается в память, несмотря на страх, который она вызывает. 

Это похоже на отношения между собакой и хозяином, который бьет ее, кричит, но иногда дает вкусности. И хотя собака понимает, что человек может быть жестоким, она все равно ценит эти редкие моменты нежности больше, чем наказания. Но даже у собаки больше свободы, чем у меня. Собака может укусить и убежать, и хозяин, возможно, не станет ее преследовать. А мой «хозяин» — он никогда не оставит меня в покое. Он будет преследовать меня, где бы я ни была, и это лишь подтверждает, что он на верном пути.
 
За такой короткий срок Эймон смог добиться того, что я таю в его руках, даже если они запятнаны кровью. Я чувствую, как теряю себя, как границы между страхом и желанием стираются. Мне кажется, я действительно схожу с ума. Но, возможно, это и есть его цель — сломать меня, чтобы я стала его полностью, без остатка. И самое страшное — что часть меня уже готова принять это.

Но день на этом не заканчивается.

Как только я прощаюсь с Эймоном — он, кстати, перед уходом возвращает мне футболку, — я бегу на работу. Генри уже на месте, и с самого начала он не дает мне покоя. Клянусь, я люблю этого старика и бесконечно благодарна ему за все, но сегодня он явно перегибает палку. Он начинает расспрашивать меня о происшествии с Эмметтом в кофейне, о котором успел узнать от мистера Харриса за такое короткое время. 

Я нахожу в себе силы сесть и спокойно рассказать ему, как все было: как Эмметт ворвался в кофейню, начал оскорблять меня, как мы поссорились. Я даже упоминаю, что он ударил меня дверью. Чтобы убедить Генри, мне приходится встать и показать, как это произошло. Я подхожу к двери, прислоняю холодную вертикальную ручку к своему лицу и объясняю, что именно Эмметт толкнул ее, пока я отвлеклась на звонок. 

Кажется, старик верит мне, но все равно продолжает твердить, что Эмметт Уотсон был хорошим человеком, добрым и не способным навредить другому. Разумеется, это злит меня, но я не спорю. 

Затем следуют вопросы о моем кулоне, который нашли на месте преступления. Как он там оказался? Почему он в крови? Как я могла не заметить, что он исчез? Я чувствую себя так, будто говорю не с другом, а с мистером Харрисом, который, кстати, узнал мой адрес от Генри. Меня глубоко огорчает, что обо мне говорят за спиной, но я стараюсь скрыть это. 

Как бы обидно ни было, я повторяю то же самое, что и полицейскому утром: мол, это Эмметт сорвал с меня кулон, хотя я даже не знаю, как именно это произошло, ведь Эмметт не хватал меня за рубашку. Это делал Эймон. 

Это невыносимо. Я не могу находиться в кофейне. Не могу выносить обеспокоенный взгляд Генри, не могу притворяться, будто все в порядке, хотя это далеко не так. Я чувствую, как мир вокруг меня сужается, и все, что остается, — это желание убежать, спрятаться, исчезнуть. Но куда? От себя самой не убежишь.

Ближе к вечеру мне приходит сообщение от Эймона. Коротко и ясно: сегодня я готовлю ему ужин. Выбора у меня, конечно, нет, и я соглашаюсь. Рабочий день тянется бесконечно, каждая минута кажется вечностью. Ровно в восемь вечера, как и ожидалось, Эймон подъезжает к кофейне, и мы отправляемся за продуктами. 

В машине он почти не разговаривает, и я замечаю, что он кажется напряженным. Но решаю не придавать этому значения — это же Эймон, его настроение меняется быстрее, чем ветер. Запах цитрусов и мяты, исходящий от него, успокаивает меня. После тяжелой ночи я едва не засыпаю, наслаждаясь тишиной и, к моему удивлению, спокойной поездкой. 

Когда мы подъезжаем к большому торговому центру, Эймон снова меня удивляет. 

— Я подожду тебя здесь, — говорит он, закуривая сигарету с такой грацией, что я не могу отвести взгляд. Он придерживает сигарету губами, достает кошелек, вытаскивает одну из, наверное, десятка банковских карт и протягивает ее мне. — Покупай все, что захочешь, в том числе и себе. 

Я беру карту и смотрю на него в изумлении.

— Пароль? — спрашиваю я. 

Он опускает окно, выпуская дым на улицу. 

— Его нет, — отвечает Эймон, внимательно высматривая что-то на улице. — И не забудь купить мне сигареты. 

Я кладу карту в свой кошелек, который выглядит куда скромнее, чем его, и отправляюсь в магазин. Проходя мимо прилавков, я размышляю, что бы такого приготовить, чтобы не ударить в грязь лицом. Вспомнив, что Эймон любит мясо, решаю замариновать его и пожарить, а на гарнир потушить овощи. На этом и останавливаюсь. 

Идея купить себе что-нибудь вкусное немного поднимает мне настроение, и я набираю целую кучу шоколада, печенья и две бутылки апельсинового сока с мякотью. На кассе я расплачиваюсь его картой, и от этого чувствую странное, но приятное ощущение — будто мне нравится тратить чужие деньги. Это не то же самое, что тратить деньги отца, а гораздо лучше, и чертовски приятно. 

Я даже позволяю себе немного прогуляться по торговому центру. До переезда в Чикаго я обожала шопинг, но после переезда у меня не стало богатого папы, который оплачивал бы все мои хотелки, поэтому приходится экономить. 

Остановившись напротив отдела с парфюмерией, я не удерживаюсь и захожу просто посмотреть. Мои духи слишком сладкие для лета, поэтому, пока я здесь, обязательно должна найти что-то подходящее. Перепробовав десятки вариантов, я нахожу идеальные духи с легкими цветочными нотками. Однако, увидев их цену, я чуть не давлюсь воздухом от возмущения. Две тысячи долларов за флакон! Раньше я могла себе такое позволить, но сейчас, когда каждый цент на счету, это кажется безумием. 

Но раз уж я зашла, то не могу просто уйти без покупки. Это так не работает. Взвесив все за и против, я глубоко вздыхаю и, помолившись на удачу, достаю карту Эймона. В конце концов, я готовлю ему ужин! Неужели я не заслуживаю хоть какое-то вознаграждение за все, что делаю для него? Вот и я о том же. С улыбкой на лице я оплачиваю покупку и закидываю духи в сумочку. 

Не успеваю я подойти к черному мустангу, как из машины выходит Эймон. Он молча забирает пакеты и загружает их на заднее сиденье. Даже держит мне дверь, пока я с легкой улыбкой забираюсь внутрь. 

Эймон, с непроницаемым лицом, садится за руль, и мы едем домой в тишине. Меня это начинает беспокоить. Когда его теплая рука ложится на мое голое бедро, я решаюсь спросить прямо: 

— Эймон, почему ты не кричишь на меня? 

Его пальцы на моем бедре слегка напрягаются, ладонь скользит выше, и от этого легкого прикосновения я покрываюсь предательскими мурашками. 

Он бросает на меня мимолетный взгляд.
 
— Потому что я сам виноват, что отпустил тебя одну, — отвечает он, и его голос подозрительно спокоен. — В следующий раз я поступлю иначе: надену на тебя поводок и пойду вместе с тобой, раз ты совсем не умеешь следить за временем. Какого черта ты так долго там копалась? 

Я в замешательстве. 

— Эймон, я потратила две тысячи долларов, — говорю я, сверля его взглядом.

— Правда? — усмехается он, не отрывая взгляда от дороги. — Я в курсе, и мне плевать, сколько моих денег ты тратишь. Меня раздражает только то, что ты не можешь делать это быстро. 

Я отворачиваюсь от него и сжимаю губы, пытаясь сдержать улыбку. Я правильно понимаю, что на его деньги могу покупать все, что захочу? Не знаю, о чем Эймон думал, когда говорил мне это, но в данной ситуации я не собираюсь скромно отказываться от столь заманчивого предложения, даже если оно исходит от убийцы-психопата. Если он использует меня, то и я могу воспользоваться им и его деньгами. Понимаю, что это некрасиво, но у нас с Эймоном совсем другие отношения, и мне нужно получить хоть какую-то выгоду из этого безумного общения. 

Мы едем дальше, и я ловлю себя на мысли, что, несмотря на весь страх и напряжение, в этой странной игре есть что-то... затягивающее. И, возможно, я начинаю понимать правила.

Мы возвращаемся домой в полной тишине. Эймон берет пакеты, и мы поднимаемся в его квартиру. Осмотревшись, я с приятным удивлением обнаруживаю, что она почти не изменилась с моего последнего визита. Пока Эймон разбирает продукты, я начинаю складывать его разбросанные вещи в маленькие стопки, как это делала мама. И только когда все аккуратно сложено, я осознаю, что сделала это по собственной инициативе. 

— Шоколад? — раздается голос Эймона из кухни. — Ты что, питаешься исключительно шоколадом? 

Оставив вещи на диване, я прохожу на кухню и вижу хмурого Эймона с пятью плитками шоколада в руках. 

— Шоколад — это вкусно, — отвечаю я, пожимая плечами. 

Я не понимаю, почему его так огорчает мой выбор. Я же купила шоколад не ему, а себе. Тем более шоколад стимулирует выработку серотонина, обладающего антидепрессивным действием. Алкоголь мне нельзя, поэтому я буду заедать горе сладостями. Эймон кладет мои шоколадки на стол, берет два чистых стакана и наливает в них сок. 

— Поэтому ты такая худая, — ворчит он, протягивая мне стакан апельсинового сока. — Тебе необходимо больше кушать, чтобы не возникло проблем со здоровьем, котенок.

Я с благодарностью беру стакан и делаю пару глотков, наслаждаясь ярким цитрусовым вкусом и ощущением сочной мякоти на языке. До встречи с Эймоном я даже не осознавала, насколько сильно люблю цитрусовые. И все же его беспокойство за мое здоровье поражает. Какая ему разница до того, что я ем и в каком количестве?

— Просто у меня быстрый метаболизм, — отмахиваюсь я, хотя знаю, что он не поверит.

И, честно говоря, сама не уверена, правда ли это. В последнее время аппетит у меня и правда не ахти, но скорее из-за постоянного напряжения и недосыпа, чем из-за желания похудеть. Но разве объяснишь это ему?

Прислонившись к кухонной стойке, Эймон пристально смотрит на меня, и я чувствую, как нарастает неловкость. Его взгляд такой интенсивный, будто он пытается прочитать мои мысли. 

— Что? — не выдерживаю я, наконец. 

— Ты кое-что должна мне, — отвечает он, и его взгляд такой многозначительный, будто я обязана сама догадаться, о чем речь. 

Я замираю на секунду, пытаясь сообразить, что он имеет в виду. 

— Если ты ждешь, что я верну тебе банковскую карту, то этого не произойдет, — осторожно отвечаю я, стараясь сохранить серьезное выражение лица. 

Он выглядит удивленным, уголки его губ слегка приподнимаются. 

— Ужин, котенок. 

Ах, точно. Ужин. Я чуть не забыла, зачем вообще здесь нахожусь. Неловко откашлявшись, я ставлю стакан на стол и решаю, что пора браться за дело. Он прав: чем быстрее я начну, тем скорее смогу уйти.

Эймон с любопытством спрашивает: 

— Что ты собираешься готовить? 

Удивленно поднимаю брови, замечая на полке холодильника бутылку виски. Я была уверена, что Эймон не пьет, ведь он запрещает мне употреблять алкоголь. Но начатая бутылка виски свидетельствует об обратном. Я беру мясо и закрываю дверцу холодильника. 

— Пожарю тебе мясо, раз ты так его любишь, — отвечаю я. — Думала, ты не пьешь. 

Эймон отходит в сторону, когда я начинаю доставать специи. Он делает шаг назад, чтобы не мешать, и его лицо становится слегка отстраненным. Его голос спокоен, но в нем чувствуется легкая напряженность. 

— Я редко пью, — говорит он. — Алкоголь лишает меня контроля, поэтому я стараюсь пить только маленькими порциями. 

Я промываю мясо, поливаю его оливковым маслом, посыпаю приправами и добавляю сушеный чеснок. Чувствую, как Эймон внимательно следит за каждым моим движением. Кажется, алкоголь действительно сильно влияет на его психическое состояние. Я молюсь, чтобы никогда не увидеть его пьяным. Моя интуиция подсказывает, что это было бы куда опаснее, чем если бы он был трезвым, но злым. 

Оставляю мясо мариноваться на десять минут, наслаждаясь терпким ароматом специй. Затем, собравшись с духом, задаю ему серьезный вопрос: 

— Почему мне нельзя пить? 

Поворачиваюсь к нему и замираю в шоке. Эймон берет бутылку виски, наливает себе полный стакан и выпивает его одним глотком. Даже не морщится! Он что, издевается? Это он называет маленькой порцией? Серьезно? Господи, я только что думала о том, как страшно будет увидеть его пьяным, потому что не знаю, на что он способен, потеряв контроль. И вот, спустя минуту, он уже пьет. И даже не предлагает мне присоединиться. Замечательно. 

Заметив мое изумление, Эймон улыбается, и мне кажется, что на его щеке появляется едва заметная ямочка. 

— Потому что вкус твоей крови становится не таким ярким, как мне нравится, — отвечает он, хитро взглянув на меня и наливая себе еще виски. 

Кровь. Конечно, все сводится к этой проклятой крови. С опущенными плечами я обхожу довольного Эймона и, не глядя на него, достаю из холодильника замороженные овощи. 

— Здесь становится жарко, тебе не кажется? — слышу я его голос позади себя. 

Я отрицательно качаю головой. Нет, не кажется. Пока я высыпаю овощи на сковороду, Эймон выходит из кухни, но вскоре возвращается. Оборачиваюсь — и у меня перехватывает дыхание. 

Черт возьми! 

Эймон снял футболку, оставив на виду только черные спортивные штаны и белую резинку боксеров. Его волосы слегка взъерошены, будто он только что провел по ним пальцами. Откинувшись на спинку стула, он достает сигарету и закуривает. Его движения уверенные и расслабленные, но в каждом жесте чувствуется скрытая сила. Сколько же пота и боли нужно пролить, сколько часов заточения в железных стенах зала, чтобы выковать такую мощь? Кажется, он отдал тренажерному залу не дни, а целые эпохи, высекая из своего тела совершенный атлетический монумент.

Я не могу отвести взгляд от его подтянутого тела. Мышечные рельефы так отчетливы, что кажется, будто они оживают под кожей. Особенно завораживают его плечи и пресс — они словно высечены из камня, и я готова смотреть на них бесконечно. Да, я видела его обнаженным и прежде, но каждый раз, словно впервые, взгляд мой замирает в немом восхищении.

Поднимаю глаза и встречаюсь с его темным взглядом. Эймон наблюдает за мной из-под опущенных ресниц, и в его глазах читается что-то странное — смесь любопытства и напряжения. Я чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Внезапно осознав, что его внимание приковано ко мне, я немного теряюсь. Но вместо того, чтобы отвести взгляд, решаю взять инициативу в свои руки. 

— Почему «падший ангел»? — спрашиваю я, ощущая, как щеки заливает жар. 

Эймон задумывается, проводит языком по нижней губе, а затем начинает объяснять: 

— Когда мне было семнадцать, я сделал себе эту татуировку. В то время она не имела для меня особого значения — просто красивая картинка, которая нравилась девчонкам. Но со временем я понял, что у нее есть свой смысл, который идеально подходит мне. Для меня эта татуировка символизирует переход на сторону зла и отсутствие раскаяния за совершенные поступки. — Он склоняет голову и смотрит мне в глаза. — Она отражает мою истинную сущность.

От его слов, произнесенных с такой зловещей интонацией, по моей спине пробегает холодок. Особенно меня тревожит фраза «отсутствие раскаяния за совершенные поступки». Его слова звучат как приговор, не оставляя места для прощения или понимания. Я знаю, что он способен на жестокость, но где-то глубоко внутри меня теплится надежда, что под этой маской скрывается не только тьма. Или я просто слишком наивна и все еще верю в чудеса. 

Поворачиваюсь к плите, беру лопатку и начинаю перемешивать овощи, которые шкворчат на сковороде. Затем достаю еще одну сковороду и выкладываю на нее мясо. Внезапно чувствую, как горячие ладони касаются моих бедер, и вздрагиваю от неожиданности. Эймон прижимается ко мне всем телом, и от этой близости мой пульс ускоряется. У меня перехватывает дыхание, когда он с силой сжимает мои бедра и нежно проводит носом по моим распущенным волосам. 

— Мне так чертовски нравятся твои бедра, котенок, — шепчет он мне на ухо, его горячее дыхание обжигает шею, вызывая мурашки по коже. 

В горле пересохло, и мне срочно нужно что-нибудь выпить, желательно покрепче. 

— Эм, спасибо, — выдавливаю я, боясь пошевелиться. 

Его руки плавно скользят вверх, проникают под юбку и сжимают мои ягодицы. Приходится прикусить губу, чтобы сдержать стон. Его прикосновения настолько обжигающие, что кровь вскипает, словно пузырьки в бокале шампанского. Это безумие — то, что я чувствую рядом с ним. 

Эймон собирает мои волосы и перекидывает их через плечо. Он проводит носом по моей шее, и с губ срывается слабый всхлип, когда его острые зубы впиваются в кожу. Я начинаю дрожать, и мне это совсем не нравится. 

— Эймон…

Слова замирают на губах, оборванные нежным прикосновением его губ к моей коже. Поцелуи — легкие, шелковистые, но оттого еще более волнующие. Меня пьянит его сбившееся дыхание – хриплое, прерывистое… Он возбужден. И я – причина тому.

— Я так голоден, котенок, — хрипло произносит он, прижимаясь ко мне плотнее. Мои глаза становятся как два блюдца, когда я ощущаю его голод. — Ты единственная, кто может его утолить. 

Я не уверена, что это так. Может, я и могу утолить его жажду крови или приготовить ужин, но то, о чем он говорит, я не в силах ему дать. Я боюсь. Возможно, умереть не так страшно, как заняться с ним сексом. Хотя...

Его ладони скользят по моей спине, сжимают талию так крепко, что дыхание перехватывает. Он притягивает меня вплотную — я чувствую, как его грудь пылает сквозь тонкую ткань кофточки, как бешено бьется сердце. Его пальцы, будто ведомые голодом, медленно исследуют каждый изгиб, скользят под пояс юбки, заставляя мурашки пробежать по коже. 

Я замираю, ожидая, что вот сейчас — он сорвет ее, освободит от ненавистной ткани, но… нет. Он лишь ласкает, смакуя каждый момент, будто утоляет жажду, копившуюся годами. Его прикосновения — то нежные, то едва ощутимые — поднимаются по ребрам, заставляя тело дрожать в предвкушении.

Вот-вот его пальцы коснутся груди, уже томительно ожидающей его ласки… Но вместо этого — резкий захват за шею.

— Скажи-ка, котенок, не хочешь ли ты помочь мне утолить голод? — рычит он, его губы касаются мочки моего уха.

Несмотря на то, что я тону в омуте его объятий, чувствуя, как разум ускользает, понимаю: нужно выныривать. Нужно действовать, и времени остается катастрофически мало. Его пальцы крепче сжимают мою шею, и я, паникуя, отвечаю: 

— Конечно, Эймон, — делаю паузу, пытаясь глубже вдохнуть, — потерпи, ужин почти готов. 

Эймон тихо хмыкает, но отпускает меня. Я делаю глубокий вдох. То, что только что произошло, было настолько сильным и опасным, что первые пару секунд я не могу прийти в себя, уставившись в стол. Убеждаю себя, что всему виной алкоголь, но Эймон выпил не так много, чтобы потерять контроль. 

В этот момент я вздрагиваю от резкого шлепка и громко ахаю, быстро оборачиваясь к Эймону, который стоит с усмешкой на лице. На моей ягодице горит след от его ладони. Он делает шаг назад и смотрит на меня сверху вниз, его глаза затуманены. 

— Не смог сдержаться, — говорит он. 

Я осторожно касаюсь больного места, чувствуя, как оно пульсирует. 

— Ну конечно, — выдыхаю я и хмурюсь.

Его плечи напряжены, а глаза горят безумным огнем. Мне кажется, он готов наброситься на меня в любой момент. Он выглядит так, будто внутри него идет ожесточенная борьба, и его звериная сущность вот-вот вырвется наружу. Я не могу отвести от него взгляд, боясь, что достаточно одного неверного движения, чтобы он потерял контроль. Но Эймон закрывает глаза, делает глубокий вдох, а затем медленно разворачивается и снова опускается на стул. 

Я, тряхнув головой, чтобы избавиться от наваждения, возвращаюсь к помешиванию овощей на плите, чувствуя, как сердце все еще бешено колотится в груди.