Глава 3
Сегодняшний день начался куда лучше, чем вчерашний. Просыпаюсь без новостей о каких-то ужасах, и впервые за долгое время прихожу на работу в отличном настроении. Даже мой хмурый сосед не смог испортить мне день. Кстати, о соседе... Утром снова застряла у двери, пытаясь справиться с этим упрямым замком. Упираюсь в дверь всем телом, кручу ключ влево, но он будто издевается — не поддается. Сдаюсь на секунду, отступаю, и смотрю на эту дверь с легким раздражением. Что с ней делать? Достаю телефон, пишу в заметки: «Починить чертову дверь». Пытаюсь снова, и тут... мимо меня буквально пролетает кто-то. От неожиданности роняю ключи, они с грохотом падают на пол.
Поворачиваюсь и вижу широкую спину в пиджаке. Это тот самый незнакомец, с которым я столкнулась вчера в подъезде. Я хмурюсь. Он мой сосед? Смотрю, как он спокойно открывает свою дверь, и я невольно закатываю глаза.
Но прежде чем он успевает скрыться в своей квартире, я, сама не понимая зачем, звонко бросаю:
— Доброе утро!
Сказала это, будто на автопилоте. Может, хотела быть вежливой, а может, просто задело, что он второй раз ведет себя так, будто я — прозрачная. Мужчина поворачивает голову, смотрит на меня с явным недовольством. Я, конечно, улыбаюсь, но замечаю, что он, в принципе, не такой уж и старый. Лет тридцать, не больше. Хотя выражение лица... ну, скажем так, не самое дружелюбное. Дверь захлопывается, и я остаюсь одна. Перестаю улыбаться, моргаю и смотрю на то место, где он только что стоял. Ну серьезно, почему он так себя ведет? Неужели так сложно кивнуть или хотя бы фальшиво улыбнуться в ответ? Я ведь не пустое место, в конце концов!
— Придурок! — вырывается у меня, и я злюсь на себя за то, что вообще обратила на него внимание.
А вообще... мне все равно! Ну вот, правда, буду я из-за него расстраиваться. Начинаю рыться в сумке в поисках ключей, а через минуту с легким стуком по лбу понимаю: они же на полу! Поднимаю их, снова пытаюсь справиться с дверью, и — о чудо! — она наконец-то закрывается. Взвизгиваю от радости и почти бегом отправляюсь на работу, оставив все эти глупости позади.
В кофейне царит настоящий хаос. Я мечусь между столиками, принимая заказы, разнося кофе и едва успевая улыбаться клиентам. Посуды накопилось столько, что, кажется, она вот-вот начнет вываливаться из раковины. Но я справляюсь — как всегда. На улице уже вовсю чувствуется лето, хотя май только набирает обороты. В обеденный перерыв я, как обычно, бегу в забегаловку «У Джесси». Там всегда шумно, но еда того стоит.
За прилавком стоит сама Джесси — высокая, статная женщина с теплой улыбкой, которая сразу поднимает настроение.
— Привет, Лилиан! — она машет мне рукой, и морщинки вокруг ее глаз становятся еще заметнее. — Как обычно?
Я подхожу к прилавку, оглядывая переполненное помещение. Голоса посетителей сливаются в гул, но я все равно кричу:
— Добрый день, Джесси! Если можно, конечно!
Она кивает и, повернувшись к кухне, выкрикивает:
— Эллиот! Одну порцию фунчезы для Лилиан!
Из кухни выглядывает молодой парень. Услышав мое имя, он смущенно кивает и быстро исчезает. Джесси качает головой, улыбаясь.
— Ты ему нравишься, — шепчет она мне, и я чувствую, как щеки начинают гореть.
В этот момент за моей спиной раздается голос:
— Добрый день. Фунчезу с креветками, пожалуйста. С собой.
Я оборачиваюсь и вижу его — того самого незнакомца. Он стоит, засунув руки в карманы, и изучает меню. На этот раз он выглядит более... человечным. Но я все равно хмурюсь. Интересно, он сделает вид, будто мы не встречаемся в третий раз?
Джесси снова зовет Эллиота, и тот исчезает на кухне.
— Лилиан, перестань хмуриться, — Джесси тычет пальцем в мою сторону. — Иначе к тридцати будешь похожа на бульдога.
— Ладно, — бормочу я, машинально касаясь лба.
Рядом раздается тихий смешок. Я поворачиваюсь к своему соседу, и наши взгляды встречаются. Его глаза — зеленые, как море после шторма.
— Что? — вырывается у меня, бровь сама собой взлетает вверх.
Он упирается локтями в прилавок и качает головой.
— Ничего. Это ты назвала меня придурком?
Я мысленно улыбаюсь, но внешне делаю вид, что оскорблена.
— Конечно, нет!
Он прищуривается, уголки губ поднимаются.
— Сделаю вид, что поверил тебе, — он наклоняется так близко, что я чувствую его одеколон. — Лилиан.
Мое имя звучит у него на удивление мягко. Я сглатываю, чувствуя, как щеки снова начинают гореть. Он ухмыляется и отворачивается. Меня бесит, что он знает мое имя, а я его — нет.
— Раз уж вам известно мое имя, может, стоит быть вежливым и представиться? — почти рявкаю я, но потом мило улыбаюсь.
Его взгляд скользит по мне, задерживаясь на коленях, потом на вырезе сарафана. Мои руки сжимаются в кулаки. Наконец, он поднимает глаза и встречается с моим взглядом.
— Алекс, — говорит он, слегка наклоняя голову. — Приятно познакомиться.
Воздух вокруг будто накаляется. Он продолжает смотреть на меня, и я чувствую, как напряжение растет. Чтобы прервать этот момент, я опускаю глаза на прилавок и замечаю его руки. Он ритмично постукивает пальцами по дереву, и я вижу неровный порез чуть ниже мизинца на левой руке.
— Лилиан, твой заказ готов! — кричит Джесси.
Я быстро отворачиваюсь, оплачиваю заказ, хватаю пакет и направляюсь к выходу.
— Хорошего дня, Джесси! — кричу напоследок.
Но мне отвечает не она.
— Хорошего дня, Лилиан, — звучит голос Алекса.
Я не оборачиваюсь, но чувствую его взгляд на своей спине. Черт, кто этот парень? И почему он так странно себя ведет?
Странное волнение, которое я ощущала после встречи с Алексом, наконец отпускает, когда я добираюсь до кофейни и устраиваюсь за своим любимым столиком у окна. Достаю из пакета коробку с едой, но не спешу ее открывать. Мысли крутятся вокруг этого загадочного соседа. С одной стороны, он выглядит совершенно обычным: высокий, примерно на полголовы выше меня, с крепким, но не перекачанным телосложением. Его мужественные черты лица сразу притянули мое внимание — волевой подбородок, покрытый густой щетиной, придает ему слегка неряшливый вид, но при этом делает его еще более привлекательным. Тонкие губы и ярко-зеленые глаза добавляют ему обаяния, а взъерошенные русые волосы напоминают мне о моем брате. Он всегда выглядит так, будто его только что подняли с кровати.
Но, с другой стороны, я не могу уловить своих чувств к Алексу. Он мне интересен, но между нами не возникло той искры, которая заставляет сердце биться чаще, а при взгляде перехватывает дыхание, как это было с Кевином. Стоило мне только подумать о бывшем, как внутри вскипает ярость. Я поспешно отмахиваюсь от этих воспоминаний, словно от назойливого насекомого, и снова сосредотачиваюсь на Алексе.
Единственное, что мне не понравилось в нем, — это его обжигающий взгляд. Он изучал меня так пристально, будто хотел запомнить каждую деталь. Я точно приглянулась ему, раз он так внимательно рассматривал каждую открытую часть моего тела. Если бы я ему не понравилась, вряд ли бы он назвал мне свое имя и вообще заговорил со мной. Я знала, что он услышал, как я назвала его придурком, и не могу сказать, что он выглядел обиженным. Наоборот, ему, кажется, даже понравилось.
Я вздыхаю, глядя на картонную коробку с едой. Оказывается, у нас с соседом есть что-то общее — мы оба любим фунчезу с креветками. Манящий аромат наполняет пространство вокруг и дразнит мой пустой желудок, заставляя меня ощущать, как голод буквально завывает внутри.
С соседом я разберусь позже. А сейчас мне нужно заняться более важным делом — поесть.
Я почти заканчиваю обед, когда звенит колокольчик над дверью, и в кофейню входит Генри. Мы не виделись с пятницы — с тех самых пор, как в городе заговорили о новом убийстве. Он что-то бурчит в телефон, хмуря густые брови, и плюхается за столик напротив.
— Нет, милочка, мне не нужны пончики с клубничной глазурью, — отрезает он, повышая голос. — Я уже сказал: ничего не заказываем. До свидания!
Телефон со стуком приземляется на стол. Генри поворачивается ко мне, и его лицо мгновенно смягчается:
— Доченька, налей-ка мне американо, как я люблю.
Киваю, убираю со стола крошки и прочий мусор, а потом берусь за кофеварку. С самого первого дня нашего знакомства Генри называет меня своей дочкой, и это так трогательно, что у меня внутри сразу становится тепло. За год этот седовласый старик с добрыми глазами и аккуратными усами стал для меня как родной. Он заботится обо мне, поддерживает и постоянно повторяет, что я могу обратиться к нему за помощью в любой момент. Мне, конечно, немного неловко принимать его заботу, ведь я ничего не могу предложить взамен. Но я понимаю, почему он так ко мне относится. В свои пятьдесят шесть лет Генри остался совсем один — так же, как и я в свои двадцать один. Только разница в том, что у него никогда не было детей, а его жена, с которой он прожил тридцать четыре года, ушла из жизни пять лет назад. Она оставила ему кофейню «С Любовью от Алисы» и кучу картин, которые сама написала. У меня же, казалось бы, все иначе: родители живы-здоровы, есть брат, но стоило мне оступиться, как все, кого я считала близкими, отвернулись. Даже Эмили, моя лучшая подруга с детства, бросила меня. Иногда мне кажется, что именно это внутреннее одиночество и сближает нас с Генри. Мы стали друг для друга чем-то вроде семьи. И я бесконечно благодарна судьбе за то, что она привела меня в Чикаго, в этот район, и заставила зайти в его кофейню.
Пока кофе заваривается, я смотрю на Генри. Он удобно устроился на стуле, поглаживает усы и задумчиво смотрит в окно. После вчерашних новостей о трупе он был очень взволнован, у него даже давление подскочило. Вчера, закончив дела в городе, он сразу поехал домой отдыхать. И я рада, что сегодня он выглядит более бодрым и отдохнувшим.
— Как ты? — спрашиваю я, пока кофеварка шипит.
— Как будто проспал всю ночь, — усмехается он, намекая на бессонницу. — И чувствую, что хочу кофе.
— Готово, босс! — ставлю перед ним кружку черного американо без сахара.
Старик благодарит меня и делает глоток горячего кофе с таким удовольствием, будто не пил его целую вечность.
— Лилиан, я хотел обсудить с тобой кое-что, — начинает Генри, дождавшись, пока я снова сяду за стол. — Помнишь, ты как-то говорила, что у твоего брата Уильяма день рождения в начале июня? — его осторожный тон вызывает у меня легкое беспокойство. Я смотрю на него с недоумением. — Может, стоит позвонить ему и поздравить?
Я шумно выдыхаю, и Генри слегка поджимает губы, чувствуя, что затронул неприятную тему. Очень неприятную. Я действительно не понимаю, зачем мне звонить Уильяму после того, как год назад окончательно разорвала все связи с ним и нашими родителями. Возможно, мной тогда руководили эмоции, и я поспешила вычеркнуть их из своей жизни. Но давайте взглянем правде в глаза: мои родители достаточно состоятельные люди, чтобы нанять детективов, которые смогли бы меня найти. К тому же я не пытаюсь прятаться, и у Генри есть лучший друг — полицейский, который часто приезжает к нам на кофе. Если бы меня искали, Патрик бы знал об этом и предупредил меня.
Вздохнув, я осторожно спрашиваю:
— Зачем?
Делая вид, будто размышляет над ответом, Генри проводит рукой по своим аккуратно подстриженным усам. Он знает, насколько эта тема болезненна для меня, и я чувствую, как он старается быть максимально тактичным. Но его слова все равно задели.
— Просто, — он пожимает своими массивными плечами, — чтобы поздравить его с днем рождения?
Я смеюсь. Ну правда, это же смешно! Генри озадаченно хмурится, явно не понимая, что меня так развеселило.
— И как ты себе это представляешь? — Я прикладываю к уху ладонь, имитируя телефон, и будничным тоном говорю: — Алло, Уилл? Это я, твоя сбежавшая сестра. О, узнал, хорошо. Так вот, я звоню, чтобы поздравить тебя с днем рождения! Что? Нет-нет, я не скажу тебе, где я сейчас. Нет, Уилл, домой я не вернусь. Что? С родителями поговорить? — Я убираю ладонь и, смотря Генри в глаза, четко произношу: — Ни в коем случае.
Выпрямившись, я складываю руки на груди и прямо спрашиваю:
— В чем дело, Генри?
На мгновение он закрывает глаза и глубоко вздыхает. Когда он снова открывает их, я замечаю в его взгляде печаль, и от этого мне становится еще тяжелее.
— Хотя бы напиши им короткое сообщение, чтобы они знали, что ты жива и с тобой все в порядке, — мягко просит он.
Я отрицательно качаю головой.
— Я не могу, — честно отвечаю я.
Генри смотрит на меня с таким пониманием, что мне хочется спрятаться. Но я знаю, что он просто хочет, чтобы я не держала в себе столько боли. Хотя бы немного отпустила ее. Но как? Мне поистине не под силу заявить о своем существовании спустя год. Ощущение, будто между мной и моей семьей выросла непреодолимая преграда, которую невозможно разрушить. Да, я тоскую по ним, ведь они моя семья, но… я не могу простить их. Не могу забыть, как отец назвал меня шлюхой. Не могу забыть, как мать впервые в жизни ударила меня по лицу. Не могу забыть, как брат сказал, что ему противно на меня смотреть. За что? Я была наивной девочкой, которая влюбилась в мужчину. Я была готова на все, даже на то, чтобы просить у них прощения на коленях за свою любовь. Но они отвернулись от меня. Они переступили через меня. Люди, которых я считала своими друзьями, начали избегать меня, словно я прокаженная. Знакомые улыбались мне в лицо, но стоило мне отвернуться, как они начинали говорить обо мне ужасные вещи, которые совершенно не имели ко мне отношения. Однако они были уверены, что я действительно могу это сделать. Я до последнего боролась за справедливость и не пыталась казаться лучше, чем я есть. Я знала, что на мне лежит вина за любовь к человеку, которого мне нельзя было любить. Он играл со мной, использовал, врал и выставил меня шлюхой. А я виновата лишь в том, что доверилась ему, полюбила его и отдала себя тому, кто никогда не был моим.
Я отворачиваюсь от Генри и устремляю взгляд в окно. От нахлынувших слез мои глаза начинают щипать, но я не даю себе волю проявить слабость и разрыдаться посреди рабочего дня, находясь на глазах у Генри.
— Ты хочешь от меня избавиться? — спрашиваю я его, глядя на проезжающие автомобили за окном.
— Лилиан, я предложил тебе позвонить брату, потому что знаю: несмотря на обиду, ты его любишь. Я уверен, что ему ты можешь доверять. Прошел год, и я полагаю, что они тоскуют по тебе, — он делает паузу, тихонько ругается, что вызывает у меня улыбку, и затем продолжает: — Уильям тоскует по тебе. Я предложил это не для того, чтобы отправить тебя обратно, ведь у меня нет на это никакого права. И увольнять тебя я тоже не собираюсь.
Узел в груди потихоньку начинает ослабевать, и я чувствую, как напряжение покидает мое тело. От его слов мне стало гораздо легче.
— Спасибо, — благодарю я Генри.
Мы сидим уже около часа, обсуждая, как обновить кофейню. Генри хочет изменить все: от покраски стен до новой мебели. Я оглядываюсь вокруг: стены окрашены в нежный светло-бежевый цвет, что визуально увеличивает пространство. Панорамные окна, занимающие значительную часть одной из стен, пропускают много солнечного света, наполняя помещение естественным светом. Рядом с окнами стоят аккуратные белые столики и стулья того же цвета. Но больше всего мне нравятся небольшие картины на стенах. Они изображают живописные пейзажи: леса, горы, цветущие поля и закаты. Эти картины создала Алиса, жена Генри. Каждая из них добавляет атмосферу искусства и вдохновения, создавая уютные акценты в интерьере. Я бы не хотела ничего менять здесь, но, если Генри так хочет, я не могу спорить. К тому же, картины останутся на своих местах, и это прекрасно.
О брате я стараюсь не думать, потому что настроение и так ухудшилось, и мне не хочется еще больше себя расстраивать. Этот год научил меня тому, что иногда нужно отключать голову и не думать о том, что причиняет боль.
Вечером, сидя дома на диване с бокалом красного вина, я верчу в руках пожелтевший листок бумаги с неровно выведенными цифрами и единственным именем — Уильям.