Глава 2
Квартира, в которую я переехала в Чикаго, больше похожа на сарай. Может, дело в том, что ей нужен ремонт и новая мебель, а может, в моей внезапно проснувшейся неряшливости. Хотя, если честно, я выросла в доме, где царил идеальный порядок. Моя мама терпеть не могла беспорядок, и я каждый день драила полы до блеска. Но когда я переехала, чистота перестала быть приоритетом. Денег было мало, а жить где-то надо.
Просмотрев кучу объявлений, я остановилась на районе Норт-Сайд — там цены были ниже. Нашла объявление с фотографиями, где квартира выглядела... скажем так, скромно, но цена была заманчивой. Я отправила сообщение хозяйке, не особо надеясь на ответ. Но уже через пару часов мне написала Эллен — добрая женщина с мягким сердцем. Она сразу предложила встретиться в тот же день, чтобы показать квартиру. Я, не раздумывая, согласилась.
Когда я приехала, Эллен уже ждала меня у подъезда. Дом выглядел так, будто его построили еще в эпоху динозавров: обшарпанные кирпичные стены, четыре этажа и человек десять жильцов, все пожилые. Мы поднялись по узкой лестнице с ковровым покрытием, которое когда-то было красным, а теперь стало грязно-коричневым. На каждом этаже пахло по-разному: на первом — едой, на втором — старыми книгами, на третьем — чем-то лекарственным.
Квартира оказалась на четвертом этаже. Эллен открыла дверь ключом, который с трудом повернулся в замке, и мы вошли. Первое, что я почувствовала, — запах сырости и плесени. Эллен, заметив мое выражение лица, сразу извинилась и объяснила, что квартира пустовала больше трех лет после смерти ее мамы.
Мы прошли в гостиную: белые стены, темный ламинат, мигающая люстра, стеклянный стол, шкаф без дверей и, к удивлению, небольшая плазма. В спальне едва поместились кровать с голым матрасом, тумбочка и шкаф. Окно выходило на улицу и кофейню «С Любовью от Алисы». Кухня была крошечной: гарнитур, стол и один стул. Зато ванная порадовала — чистая и с запахом бабушкиного порошка.
Эллен предложила выпить кофе, который я захватила в местной кофейне. За чашкой я рассказала ей, как переехала в Чикаго, искала жилье и почему у меня такой скромный бюджет. Она внимательно слушала, а потом неожиданно снизила цену со 160 до 130 долларов. Я была тронута ее добротой.
Когда Эллен ушла, я осталась одна. Осмотрела квартиру еще раз. После уборки и проветривания запах сырости исчез, и пространство стало казаться уютнее.
Со временем я добавила деталей: три картины с пейзажами — подарок Генри на новоселье. Они остались у него после смерти жены, которая любила рисовать. На ярмарке я купила книги — читать я не люблю, но полки больше не пустовали. Искусственные цветы в горшках, розовые занавески, мягкий коврик, подушки и плед на диване — каждая мелочь делала пространство теплее.
Иногда мне кажется, что, наполняя квартиру вещами, я пытаюсь заполнить пустоту внутри. Часто вспоминаю мамины слова: дом — это отражение души. И я верю, что, преображая свою временную квартиру, я понемногу преображаю и себя.
Однако есть одна вещь, которая остается неизменной — это входная дверь. Каждый раз, когда я пытаюсь ее закрыть, замок заклинивает, и ключ отказывается поворачиваться. Как и сейчас: я упираюсь коленом в дверь, сжимаю ключ покрепче и с трудом проворачиваю его влево. С облегчением выдыхаю и дергаю ручку вверх-вниз. Наконец, дверь сдается.
– Тебя бы починить, — ворчу я, легонько хлопая по двери ладонью. Поправляю сумку на плече и направляюсь к лестнице.
На этом этаже, кроме меня и пожилой супружеской пары, больше никто не живет. И я никак не могу понять, почему так происходит. Генри как-то рассказал, что раньше здесь тоже жили только пожилые люди. Когда они умирали, квартиры оставались пустыми.
За год, что я здесь, в дом въехали всего трое новых жильцов: женщина и двое молодых парней, которых я часто вижу в кафе за чашкой кофе.
Спускаюсь на первый этаж и уже тяну руку к железной двери, как она внезапно распахивается передо мной. Замираю, уставившись на мужчину в безупречном классическом костюме. Он на мгновение останавливается, словно оценивая ситуацию, а затем стремительно проносится мимо, едва не сбивая меня с ног. Его легкий аромат древесного одеколона остается в воздухе, пока он взлетает по лестнице, оставляя лишь эхо шагов.
Пожав плечами, я выхожу на улицу, и в голове возникает вопрос: кто он? Чей-то внук? Сын? Или, может, новый жилец? Его внезапное появление пробуждает во мне любопытство, но я быстро отгоняю эти мысли. В конце концов, это не мое дело. Если он новый сосед, я скоро это узнаю. А пока — зачем забивать голову лишними вопросами?
Сегодняшний день в кофейне ничем не отличается от предыдущих. Посетители приходят и уходят, звеня колокольчиком на двери. Я знаю их всех не только по именам, но и где они живут, с кем, чем занимаются.
Поначалу было странно, что люди так легко открываются мне, почти незнакомому человеку. Но Генри однажды объяснил, что в этом нет ничего удивительного. Доверие и искренность — это то, что делает наше общение особенным. Каждый день приносит новые истории, новые открытия. Моя задача — просто быть рядом и слушать тех, кому это нужно. И я слушаю.
Со временем я и сама начала раскрываться перед окружающими. Оказалось, что делиться своими переживаниями — это не только способ облегчить душу, но и мощное лекарство от одиночества. Особенно трогательно осознавать, что чужие люди, порой совершенно незнакомые, могут не только понять, но и искренне поддержать. В их глазах я вижу участие, тепло, готовность помочь. И это порой ценнее, чем поддержка самых близких. Ведь даже родные люди иногда бывают так поглощены своими проблемами, своими заботами, что не замечают, как отдаляются. А иногда им важнее сохранить лицо, чем протянуть руку собственной дочери.
Конечно, есть и такие посетители, которых мне очень хочется придушить. Особенно сейчас.
Эмметт Уотсон вальяжно облокотился на стойку и пристально смотрит на меня. Он здесь не ради своего обычного капучино. Нет, он здесь из-за меня.
Я стараюсь не смотреть на него. Опустив голову как можно ниже, быстро надеваю крышку на бумажный стаканчик и тщательно проверяю, хорошо ли она держится. Хочу сделать все, чтобы у Эмметта не было повода меня критиковать. Хотя, по правде говоря, это бесполезно. Он всегда найдет способ вывести меня из себя.
Убедившись, что крышка держится крепко, я протягиваю напиток Эмметту. В этих джинсах с дырами на коленях и застиранной рубашке в красно-зеленую клетку он напоминает мне клоуна. Кто вообще в наше время носит такую безвкусицу?
— Твой капучино, Эмметт. Хорошего вечера, — говорю я и, отходя, беру тряпку, чтобы протереть кофемашину.
Но он явно не собирается уходить.
— Лилиан.
Клянусь, если он снова начнет говорить пошлости, я протру не кофемашину, а его самодовольное лицо.
Он снова зовет меня по имени. К вечеру в кофейне обычно становится пусто, и это дает ему больше времени и свободы для бессмысленной болтовни.
— Лил, я здесь, прямо перед тобой, — недовольно ворчит он. — Ты не можешь меня игнорировать.
Я досадно вздыхаю и поднимаю глаза на Эмметта. Хорошо, что он невысокого роста, и мне не нужно задирать голову, чтобы видеть его бледно-голубые глаза.
— Что-то еще? — спрашиваю я, приподняв бровь.
Добившись моего внимания, он кивает.
— Ты забыла вставить трубочку, — с той же слащавой наглостью он указывает подбородком на стакан с трубочками.
Конечно, он заметил, как сильно я бросила тряпку, потому что его губы расплылись в широкой улыбке, обнажая желтые зубы.
Меньше кури травку, придурок.
Я приближаюсь к нему и беру одну из трубочек для посетителей, которые лежат на барной стойке прямо перед ним. Хочу уточнить, что они здесь специально для клиентов — чтобы каждый мог выбрать ту, которая ему больше нравится.
Эмметт, конечно, не глуп. Он просто пытается вывести меня из себя. Но я обещала Генри больше не поддаваться на его провокации.
Я беру стакан и небрежно вставляю трубочку в отверстие на крышке.
— Теперь все? — спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие.
Он внимательно смотрит на свой стакан, как будто это произведение искусства, а не обычный капучино.
— Вот так, дорогая, — удовлетворенно кивает он и подмигивает мне. — Ты такая милая, когда злишься.
Ненавижу.
С моих губ срывается тихое рычание, и это вызывает у него еще более широкую улыбку. Я почему-то опускаю взгляд на его рот и тут же отворачиваюсь, пытаясь скрыть свое отвращение, которое не могу контролировать.
Это что, лист салата у него в зубах?
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. «Успокойся, Лилиан, он отвратителен, и с этим ничего не поделать. Главное, держи сэндвич, который ты съела на обед, в желудке, ведь там ему самое место», — пытаюсь убедить себя, но становится только хуже.
И как теперь забыть этот проклятый салат?
— Какие планы на вечер, Лил? — раздается его голос у меня за спиной. — Может, прогуляемся?
Какого черта он еще здесь?
Господи, сколько раз мне нужно отказать этому парню или сколько чашек кофе выплеснуть ему в лицо, чтобы он наконец-то понял, что между нами ничего не может быть? Ни в этой жизни, ни в следующей.
Я тяжело вздыхаю и поворачиваюсь к Эмметту, стараясь не смотреть на его рот.
— У меня есть планы на вечер, и ты в них не входишь, — вежливо, но твердо говорю я. — А теперь, пожалуйста, уходи. Мне нужно готовиться к закрытию.
Если бы здесь был Генри, он бы точно мной гордился. Я уже думаю, что Эмметт наконец уйдет, но он выдает очередную безумную идею:
— В таком случае, может, ты позволишь мне проводить тебя до дома? — Он улыбается и дергает бровями, как будто у него начался нервный тик.
Я усмехаюсь, скрещиваю руки на груди и недоверчиво смотрю на него.
— Спасибо, но я могу перейти дорогу сама.
Он окидывает меня взглядом сверху вниз и задерживается на моем лице.
— Очень жаль, Лилиан, очень жаль, — говорит Эмметт, берет свой кофе и добавляет: — Ну что ж, завтра я снова попытаюсь пригласить тебя на свидание.
Он машет мне рукой на прощание и направляется к двери. Я с облегчением выдыхаю.
Ничего, завтра я обязательно найду способ снова его отшить. Мои губы невольно расплываются в улыбке, когда я смотрю, как он идет к двери. Но тут он неожиданно разворачивается на 180 градусов. Улыбка медленно исчезает с моего лица.
— Лилиан, я кое-что забыл! — он быстрым шагом пересекает зал и, остановившись рядом со мной, виновато улыбается. — Добавь корицы, пожалуйста.
Мысленно я готова закричать.
— Ты серьезно? — спрашиваю я, разглядывая его рыжие кудряшки, торчащие во все стороны.
Мистер салат-в-зубах кивает и снимает крышку со стаканчика.
Я решаюсь не спорить. Сделаю то, о чем он просит, и пусть проваливает. Иначе я за себя не отвечаю, и в этот раз он не только уйдет с пролитым капучино на рубашке, но и с торчащей трубочкой из задницы.
Я беру корицу и возвращаюсь к стойке. Мне приходится наклониться вперед и облокотиться на нее, потому что этот придурок поставил стакан рядом с собой и вцепился в него рукой. Наверное, он думает, что я снова плесну в него кофе. И я бы с радостью, но обещала Генри, что больше такого не повторится... в четвертый раз.
Начинаю посыпать уже осевшую пенку корицей и только потом понимаю, что происходит. Поддавшись вперед, Эмметт наклоняется ко мне, и на всю кофейню раздается громкий и жирный звук поцелуя.
— Твою ж мать! — вскрикиваю я, пораженная его хитрым поступком, и дергаюсь назад, рассыпая корицу. — Какого черта, Эмметт?
Этот придурок только что поцеловал меня в щеку!
Мой желудок предательски сжался. Меня сейчас стошнит, и я не шучу. Я с нескрываемым отвращением вытираю щеку тыльной стороной ладони и бросаю яростный взгляд на Эмметта. Он, явно довольный собой, облизывает губы и машет мне рукой.
— Пока, Лил, хорошего тебе вечера!
Все, с меня хватит любезностей.
— Эмметт, я ненавижу тебя! — кричу я и хватаю первую попавшуюся вещь — мельницу с ванильной карамелью — и швыряю ее ему в спину.
— А я безумно хочу тебя! — кричит он в ответ.
Эмметт поворачивается и, вовремя спохватившись, отпрыгивает в сторону.
Словно в замедленной съемке, мы оба наблюдаем, как мельница пролетает рядом с его головой и, ударившись об окно, — благо, оно не разбилось, — отскакивает и с грохотом падает на пол. Ванильная карамель, напоминающая бисер, из которого маленькая версия меня обожала делать браслетики, рассыпается по всему полу.
Мы одновременно поднимаем взгляд с пола и смотрим друг на друга. Его глаза медленно расширяются, словно у меня выросли рога, а лицо пылает от ярости. Именно так я себя и чувствую — дьявольски разъяренной.
— Охренеть, — тянет он. — Еще бы немного, и эта штуковина прилетела бы мне прямо в голову, прикинь?
Он переводит взгляд на разбитую мельницу и начинает смеяться.
— Вот за это я тебя и люблю, Лил, — говорит он, смеясь и поднимая большой палец вверх.
Придя в себя, я упираюсь руками в столешницу.
— Убирайся отсюда, ублюдок. И если ты появишься здесь завтра, я обещаю не промахнуться. В следующий раз ты покинешь кофейню не на своих двоих, а с помощью работников скорой помощи! — взрываюсь я, покрываясь красными пятнами от злости. Как же меня это чертовски достало.
Он поспешно посылает мне воздушный поцелуй и, продолжая смеяться, исчезает за дверью, оставляя меня одну с звенящим колокольчиком. Я резко снимаю фартук и бросаю его на стул.
Как же я его ненавижу!
Какого черта этот рыжий клоун не отстает от меня? Вот уже год он пытается затащить меня в постель, и, честно говоря, я устала от его навязчивости. Почему именно он? Эмметт — неудачник, который думает только о сексе, травке и дешевом пиве. Для него слово «работа» так же чуждо, как и он для меня. Он настолько обнаглел, что осмелился поцеловать меня! Я все еще чувствую его губы на своей коже, и меня передергивает.
Подхожу к раковине и начинаю натирать щеку мылом, смывая с кожи это отвратительное маслянистое ощущение. Промокнув лицо полотенцем, я возвращаюсь к своему рабочему месту и устало валюсь на барный стул, все еще злясь на Эмметта.
Каким образом он умудрился влюбиться в меня? Неужели он действительно считает, что достоин быть моим парнем? Я много раз говорила ему, что он меня не привлекает как мужчина, хоть это и не столь важно. Важно то, что у меня все в порядке с самооценкой, и я не собираюсь унижаться, встречаясь с парнем, который в свои двадцать три года никогда не работал. Зато он неплохо питается за счет родителей. То, что он каждую ночь бродит по заброшенным местам, курит травку и пьет пиво с такими же бездельниками, отталкивает меня. Я не хочу такого человека рядом. Господи, да прямо сейчас я вообще никого не хочу!
Когда эмоции немного улеглись, я поднялась со стула, размяла затекшую шею и приготовилась убирать беспорядок, который сама же и устроила. Глядя на этот хаос на полу, я снова думаю об Эмметте. Он во всем виноват. Не нужно было меня злить. Боже, этот парень никак не учится на своих ошибках. Только на прошлой неделе я выплеснула в него горячий кофе за непристойное замечание в мой адрес, а сегодня готова убить его только за присутствие рядом. Я даже не хочу думать о завтрашнем дне, потому что не уверена, что смогу сохранить самообладание. Лучше вообще не думать об Эмметте и о его мучительной смерти от моих рук.
Я достаю веник из кладовки, где мы храним различные старые вещи и хозяйственные принадлежности, и принимаюсь сметать маленькие шарики ванильной карамели и осколки мельницы. Прокручивая в голове сюрреалистический момент, когда мы с Эмметтом, шокированные, смотрели друг на друга, я не смогла сдержать смех. Ничего не могу с собой поделать: каждый раз, когда он меня доводит, я сначала злюсь, а потом смеюсь.
— Придурок, — бормочу я, и в этот момент звенит колокольчик.
Я поднимаю голову, ожидая увидеть очередного посетителя, но вместо этого вижу Дансию.
— Вот это прикол! — удивляется Дансия, прикрывая за собой дверь. Осторожно переступая через стекло и ванильную карамель, она подходит к одному из столиков. — Что он на этот раз натворил?
Я выпрямляюсь и, убрав с лица выбившиеся из пучка волосы, честно признаюсь:
— Эмметт поцеловал меня в щеку.
Подруга садится на стул, поджав под себя ноги, чтобы мне было удобнее убирать под столом. Осмыслив мои слова, Дансия смеется так звонко, что я не могу сдержать улыбку. Вытирая под глазами тушь, она просит меня рассказать поподробнее о поцелуе. Для нее моя жизнь — сплошной индийский сериал. И я рассказываю, как этот дурень хитростью заманил меня в ловушку и нагло поцеловал. Я так разозлилась, что запустила в него мельницу, и мы оба наблюдали, как она пронеслась мимо его тупой головы. А потом он ушел, пообещав завтра снова попытаться пригласить меня на свидание, на которое я, конечно, не пойду. И тогда он придумает еще сотни способов вывести меня из себя, что, скорее всего, закончится дракой. Генри обо всем узнает и устроит мне нагоняй, а Эмметт, как всегда, выйдет сухим из воды, ведь в первую очередь он клиент. А клиент всегда прав. Господи.
— Вот бы все мужчины были такими целеустремленными, как наш Эмметт, — восхищенно произносит она, а я обреченно вздыхаю.
Пока я убираюсь, Дансия без умолку рассказывает, как они с ее парнем Грэгом и еще пятеро друзей, включая Эмметта, вчера вечером тусовались на съемной квартире Лиама. Лиама, кстати, выгнали из дома родители, когда нашли у него марихуану. Не буду скрывать, новость о Лиаме меня расстроила. Этот парень с кривой улыбкой и ямочками на щеках всегда казался мне более ответственным, добрым и даже милым. Но после того, как я узнала от подруги, что Лиам вступил в интимную связь с девушкой легкого поведения и в результате заразился венерическим заболеванием, его образ в моих глазах сильно изменился. А он был единственным в их компании, кто мне понравился. За исключением Дансии, которая всегда держалась рядом с парнями только потому, что Грэг был лидером этой наркоманской компании.
— Ты точно не хочешь с нами?
В третий раз она спрашивает меня, не хочу ли я поехать на квартиру к Лиаму, где будут Эмметт и остальные ребята. Дансии известно о моем пренебрежительном отношении к ее друзьям, она знает, что я никогда не свяжу себя с этими людьми, как это сделала она. Я не осуждаю ее, потому что вижу, как сильно она влюблена в долговязого Грэга и, тусуясь с ним и его компанией, она таким образом присматривает за ним. А Дансия не осуждает меня, девушку из более высокого общества, даже если сейчас я таковой не являюсь.
— Нет, ты же знаешь, я не любительница всей этой суеты, — отказываюсь я, и подруга понимающе кивает.
Я заканчиваю уборку и берусь готовить моккачино для Дансии. Пятнадцать минут назад она закончила смену в кондитерской «Сладкая Леди» рядом с кофейней. Это чудесное место, где продают восхитительные эклеры в шоколадной глазури и множество других тортов и пирожных, от одного вида которых у меня текут слюнки. Мистер и миссис Муньос — родители Дансии — не только талантливые кондитеры, но и очень добрые люди. Помню, как в первые месяцы моего проживания здесь они подкармливали меня эклерами, переживая, что у меня совсем нет еды. Мне стыдно это признавать, но они были правы. Все мои деньги уходили на необходимые вещи для обустройства квартиры и на успокоительные лекарства. После работы Кэтрин Муньос приносила мне коробочку со сладостями и оставляла ее на стойке. Затем ко мне начала заходить Дансия. Когда ей удавалось вырваться на перерыв, она приходила ко мне, заказывала моккачино, и, если в кофейне никого не было, мы садились за стол и болтали.
Она старше меня всего на два года, и я считаю ее безумно милой: волнистые шоколадные волосы, глаза-бусинки и очаровательные ямочки на щеках. Дансия чуть ниже меня ростом, а ее пышные формы не идут ни в какое сравнение с моей худобой, которую я унаследовала от матери. Хотя я и не жалуюсь.
— Ой, ты слышала о сегодняшнем трупе? — неожиданно спрашивает меня подруга.
Я замираю, держа в руках стакан с моккачино. Черт возьми, я совершенно забыла об этом. Подняв на нее хмурый взгляд, киваю.
— К сожалению, да, — перед глазами мелькают очертания обезглавленного тела на утреннем снимке, море крови на песке и весь тот ужас, о котором я не хочу вспоминать.
О котором до этого момента никто не вспоминал.
— Удивительно, но за весь день никто даже не упомянул о случившемся, словно ничего и не произошло, — задумчиво говорю я и беру в руки два стакана: один для Дансии с моккачино, а другой с американо — для себя.
Подруга тут же хватает свой моккачино и, сделав два больших глотка, с довольной улыбкой слизывает пенку с верхней губы. Я сажусь за стол и делаю маленький глоток обжигающего американо.
— В этом нет ничего удивительного, — она равнодушно пожимает плечами. — В жизни столько всего происходит, что невозможно уследить за всеми событиями. Убийства, самоубийства, теракты — все это ужасно, я не спорю. Но если мы будем зацикливаться на таких вещах, то со временем все человечество одновременно сойдет с ума.
Я согласно киваю, поскольку это именно то, о чем я думала утром. Если на то пошло, то вокруг нас всегда кто-то умирает, просто мы этого не замечаем. Смерть, как темный призрак, всегда идет рядом, но мы закрываем глаза на ее присутствие. Мы отгораживаем себя от лишних тревог, погружаемся в дела, заботы и мечты, лишь бы не видеть, как позади нас, отступив на шаг, идет смерть, которая только и ждет, когда мы обратим на нее взгляд. Господи, и откуда в моей голове взялись такие мысли?
Отмахнувшись, я вспоминаю слова Генри о том, что на месте преступления не обнаружено никаких следов, оставленных убийцей. Прикусив губу, я озадаченно склоняю голову и смотрю на подругу.
— Если честно, я считаю это убийство невероятно загадочным и... — я замялась, подбирая подходящее слово, — интригующим?
Дансия кивает.
— Не то слово, — фыркает она. — Я такое только в ужастиках видела, но, чтобы в реальной жизни... — она медленно качает головой и серьезно добавляет: — Кому может понадобиться отрезать голову и выбрасывать ее в мусорный контейнер?
Я замираю, открыв рот от удивления. Дансия спокойно пьет свой напиток, пока я не могу найти слова, чтобы выразить свой шок. Я думала, что голова была рядом с телом убитого, ну, всякое бывает, а оказалось все куда хуже. Заметив мое ошеломленное лицо, Дансия хмурит идеально ровные брови.
— Подожди, что ты вообще знаешь об утреннем преступлении?
По сути, только то, что труп нашли на набережной под пляжным зонтом и шляпой без головы. Есть еще короткая информация от Генри, но от нее никакого толку. Я с трудом делаю маленький глоток кофе и, посмотрев на подругу, робко пожимаю плечами.
Вздохнув, Дансия отставляет стакан в сторону, и я настороженно готовлюсь услышать то, отчего мне будут сниться кошмары. Чего я еще не знаю? Она ставит локти на стол и начинает загибать пальцы.
— Во-первых, перед тем, как бедолагу убили, его сильно избили, о чем свидетельствуют многочисленные гематомы по всему телу, ушибы и сломанные ребра, — подруга морщит носик, — и голова, которую полицейские нашли в мусорном контейнере. — Я чувствую, как холодный пот побежал по позвоночнику, и мои пальцы сжали стакан с недопитым кофе. Дансия продолжает: — Полицейские сначала даже не поняли, что именно нашли. Говорят, там произошло что-то настолько ужасное, что от лица практически ничего не осталось. Во-вторых, на правом запястье есть небольшой разрез. Неглубокий и совсем маленький, как будто ножом проткнули. И в-третьих, кому могло понадобиться тащить этот чертов пляжный зонт? И где он вообще его взял? А еще эта шляпа. — Она разводит руками по сторонам. — Я не думаю, что убитый мужчина пришел на набережную с намерением позагорать ночью в мае.
Какого черта?
Я ошарашенно уставилась на подругу.
— Откуда ты это знаешь?
Прочистив горло, она довольно улыбается:
— Встречаться с Грэгом означает знать все и про всех.
Ну, конечно. Грэг распространяет наркотики по всему Чикаго, он может многое знать, если его что-то заинтересует. Однако сейчас речь не о нем. Если утром я еще могла предположить, что за этим убийством не скрывается что-то настолько ужасающее, что кровь стынет в жилах, то сейчас я совершенно не знаю, о чем и думать.
— Как это возможно? — Подруга с недоумением смотрит на меня, и я поясняю: — Этот ублюдок так жестоко избил жертву, а нам говорят, что никаких отпечатков не найдено.
— Это правда, — подтверждает она. — Он буквально не оставил следов для расследования. Ничего нет, кроме избитого до смерти человека с отрезанной головой.
Действительно. Звучит как безумие, в которое трудно поверить. Но, с другой стороны, убийца мог действовать в перчатках, с рюкзаком, в котором хранит запасную одежду и нож. Или топор. Он мог быть в маске. Он мог раствориться в тени. Я резко выпрямляюсь и задаю вопрос скорее самой себе, чем подруге:
— А что, если это не первое его убийство?
Дансия снова пожимает плечами.
— А что, если это не последнее? — отвечает она вопросом на вопрос. И я даже не знаю, какой из этих вопросов звучит менее пугающе. — Послушай, давай не будем играть в эти «а что, если», потому что такое расследование ни к чему хорошему не приведет. Для этого есть полиция, следователи, детективы. Пусть они и занимаются расследованием, — она протягивает руку через стол и берет мою ледяную ладонь в свою теплую. — А мы не будем забивать себе голову, хорошо?
Сжимая мою ладонь, она смотрит на меня умоляющим взглядом, и я сдаюсь. Она права. Нет смысла копаться в том, в чем мы не разбираемся. Для этого есть полиция, детективы и тому подобные специалисты. Труп — это не наша забота. Это проблема правоохранительных органов. Пусть они разбираются с убийством и убийцей.
Я отвожу взгляд от Дансии и смотрю в окно, где кипит жизнь. Но где-то там, в этой же жизни, бродит тот, кто оставил после себя только кровь и страх.