Часть 2. Глава 26
ЧАСТЬ 2. ОБРЕТЕНИЕ И ПОТЕРЯ
Я потеряла веру -
Даруй свою взамен.
Прошу тебя, мой милый,
Поднять меня с колен.
И поцелуй под лоном изменчивой Луны,
Вдали от воя волка и ужасов войны.
Мама водрузила на стол тяжелый ящик, до отвала наполненный рождественскими украшениями и пестрой, шуршащей мишурой.
--Жемчужинка, -- ласково обратилась она, вытащив игрушечного лебедя из коробки. – Пошла бы ты лучше воздухом подышала, увиделась с Тео. Чего сидеть дома, когда за окном такая чудесная погода.
Я по-детски сморщила носик.
--Тео на тренировках, говорит, должен поступить в Академию во что бы то ни стало. Да и на улице холодно. Зима все-таки.
Беленький кудрявый мальчишка босыми ногами протопал по полу. Его звонкий смех был подобен трели тысячи маленьких колокольчиков. Мики запрыгал вокруг мамы, дергая ее за подол домашнего платья.
--Катал ядился! Катал ядился! – без устали скандировал он. – Катал ядился узе?
Я тепло улыбнулась, глядя на счастливого младшего брата.
--Нет, солнце, Катал родится примерно через неделю, когда на небе появится самая яркая путеводная звезда, -- заключаю Мики в крепкие объятия. От него пахнет горчим молоком с лавандой и чем-то ангельским, божественно чистым и сладким.
Братец извивается и упрямо пытается вставить свой крохотный пальчик мне в нос, пока мама, наблюдая за нами, громко хохочет.
Входная дверь открывается и в дом заходит сначала огромная ель, а за ней и запыхавшийся папа в нескольких накидках, усыпанных хлопьями снега.
--Вот, Нана! Как и обещал! Добыл детям самую настоящую елку.
--Ты ж мой добытчик, -- лукаво усмехнулась мама, чмокнув папу в щеку. – Надеюсь, елочная ферма Роузов не стала жертвой нахального ограбления?
--Разве что чуть-чуть. Купил эту красотку всего за три серебряника, хотя изначально ее цена превышала пять золотых!
--Какое горе! Негодник, ты разоряешь честных людей!
Я бы обиделась. Но не папа. У них с мамой вообще удивительная способность понимать друг друга буквально без слов. Когда мама громко ругается, папа смеется, зная, что она шутит. Когда мама угрюмо молчит, он понимает – она по-настоящему злится. Родители любили друг друга больше жизни, и это светлое чувство пропитало каждую клеточку, каждый камушек в нашем скромном, бедненьком доме, превратив его в цветущий оазис посреди горячей пустыни.
Папа с горем пополам пытался поставить елку, но та упорно отказывалась влезать в заранее подготовленную для ее «ножки» подставку. Мама снисходительно улыбалась и тихо, чтобы слышал только ее муж, отпускала в его сторону милые, совершенно безобидные шутки, на которые папа реагировал молчанием. Однако задорный блеск его влюбленных глаз и смущенный румянец говорили лучше любых слов.
Мне уже четырнадцать, а эти двое ведут себя точно подростки! Абсолютно счастливые, абсолютно любимые и любящие. Что может быть прекраснее, чем вот так сидеть в старом, обшарпанном кресле, держать на коленях маленького непоседу Мики и наблюдать за тем, как мило мама с папой пытаются поцеловать друг друга под омелой.
--Ай! Кажется, ты наступил мне на ногу! – хохотнула мама, прижавшись к большой и надежной груди мужа. – Волшебный вечер! Невообразимо чудесный!
--Ты права, родная. Ты как всегда права, -- нежно согласился папа.
Родная... Как же я мечтаю о человеке, который назовет меня родной и также, прижимая крепко к себе, будет качаться со мной в такт несуществующей музыки...
Внезапно в дверь кто-то постучал, обескуражив всех домочадцев. Мы гостей не ждали, несмотря на это, мама, как порядочная хозяйка, пригласила неожиданного посетителя к ужину. Молодой мужчина лет двадцати с небольшим держался дружелюбно, но нарочито сдержано. Его черные глаза казались горячей, стекающей по лицу смолой, а такого же цвета волосы обрамляли точеное, красивое лицо незнакомца.
Сердце сжалось от пронзительного взгляда нежданного гостя, и я не смогла сдержать испуганный стон. Происходит что-то неладное.
Незнакомец присел на корточки перед креслом, в котором сидела я, и, сжав мои холодные руки чувственно произнес:
--Ты должна остаться.
Я бросила растерянный взгляд на семью. Мики сидел у мамы на руках, а папа обнимал их обоих, точно пытался защитить. Со слезами на глазах, но довольными улыбками они смотрели на меня и незнакомца так, словно этот совершенно чужой человек делает мне предложение руки и сердца.
--Марджори... -- повторил незнакомец, и я услышала знакомые нотки в его голосе.
Его взгляд пылает, прожигает меня насквозь. Смутное подозрение ослепило разум, подобно яркому погребальному огню: возможно, я была знакома с гостем. Но когда? Что это за ведение? Сон? Лихорадка?
--Очнись, -- вопрошал мужчина. – Слышишь? Ты нужна мне.
--К-к-кто вы? – озабоченность заставила мой голос дрогнуть.
--Давай же, пчелка. Ну же!
Пчелка... Почему он называет меня пчелкой? Откуда это странное обращение? Из какой-то давно прочитанной книги?
--Марджори, -- подала голос взволнованная мама. – Иди. Мы пока что справимся сами.
--А как же елка? Мы хотели нарядить ее вместе! – протестую я, но все же позволяю незнакомцу бережно поставить меня на ноги.
--Ступай, детка. Мы тебя будем ждать, не волнуйся. Но сейчас ты должна идти, -- папа одобрительно кивнул головой.
Я подбежала к ним и моментально утонула в теплых, крепких объятиях. Родные... Моя святыня. Чувствую себя не четырнадцатилетней девочкой, а взрослой, сильной женщиной.
Мама утирает слезы. Весело подмигнув, она заговорщически прошептала:
--А он очень даже ничего.
Оборачиваюсь к черноволосому незнакомцу. Да, пожалуй, она права.
--Синеглазка, -- беззвучно прошептал мужчина, пристально глядя в мои глаза.
В море мыслей на поверхность воды всплыли четыре буквы:
--А-л-е-к? Алек... -- медленно смакую короткое, но звучное имя.
Я изумленно заморгала, когда передо мной поплыли знакомые образы. Куда-то исчез родной дом, семья, но осталось встревоженное, уставшее лицо того самого незнакомца.
С закрытыми глазами, будто дремлет, он сидит подле меня и также в своих сильных и теплых ладонях держит мою – холодную и безжизненную, прижимая ее к губам. Алек?
Фокус внимания сместился на интерьер комнаты, в которой я неожиданно очутилась: старые репродукции картин, большое стоячее зеркало в позолоченной окантовке, горшки с разношерстными растениями, резной комод и собственно мягкая кровать с шуршащими белыми простынями.
Я бывала здесь раньше.
Почувствовав шевеление, Алек резко распахнул глаза и привстал, чтобы лучше разглядеть мое лицо.
--Марджори? – с робкой надеждой вопросил он, но сокрушенно вздохнул, когда мои тяжелые веки снова закрылись.
--Где мама? – тихо шепнула я. – Мама?
--Тише, Марджори, тише.
На лоб легла влажная ледяная тряпка, заставив меня задрожать всем телом. Так вот оно что – горячка.
--Алек?
Он застыл с тряпкой в руках, обернувшись ко мне.
--Марджори?
Но ответа не последовало. Усталость навалилась тяжелым грузом, плотным белым туманом окутала разум, утянув меня в бездну нескончаемых сновидений.
***
Морозный воздух проникал через приоткрытые окна и легким ледяным перышком щекотал мне шею. Я открыла глаза и медленно повернула голову в сторону окон: древняя плакучая ива тоскливо качает ветвями, задевая гладкую поверхность протекавшего рядом ручейка. Горькое разочарование вырывается протяжным стоном: я жива, я не с семьей. Кое-как, превозмогая чудовищное бессилие, сажусь в кровати и с любопытством оглядываю место ночлега, но это и не потребовалось: в комнату вошла печальная Расмина, однако, увидев сидящую меня, она подпрыгнула и завизжала от радости.
--Очнулась! Ребята!
Послышался дружный тяжелый топот (казалось, от него весь дом ходуном заходил) и вскоре в дверном проеме образовалось целое столпотворение из восторженных взглядов моих коллег.
--Марджори, -- ласково улыбнувшись, Алек поправил подушки так, чтобы я могла прислониться к спинке кровати. – Как ты себя чувствуешь?
Я помедлила с ответом только по одной причине – в черном омуте его глаз возникло мое искаженное отражение. Потерянно озираюсь в поисках стоящего зеркала и наконец натыкаюсь на вторую себя: бледную, осунувшуюся, с потрескавшимися губами и... коротко отстриженными волосами...
--Что с моими...
Дрожащей рукой дотрагиваюсь до каштановых завитков, небрежно спадающих на плечи.
--Не волнуйся только! – защебетала Мина. – Концы твоих волос немножко... Подгорели. Я тебя аккуратно подстригла, так что все в порядке! Все ведь... в порядке?
Молча киваю. Наверное, нужно что-то чувствовать, но внутри словно пустота, зияющая черная дыра, такая же бездонная и манящая, как глаза Алека.
--Сколько я спала? Что произошло?
Капитан прочистил горло.
--Ты провела без сознания почти четыре дня, после того, как человек в маске скинул тебя в море.
-- Он прыгнул первый, а меня утянул за собой.
До сих пор помню удар о бетонную поверхность, безучастную, равнодушную луну над головой и чувствую, как соленая вода жгучей смесью наполняет мои легкие.
– Больше ничего не помнишь? – осторожно осведомился Тео.
--Нет. Помню вспышку света, но дальше – темнота.
Не скажу же я, что видела семью во сне, а то высмеют еще. Алек сложил руки в замок и вкрадчиво сообщил:
-- Ты открыла свой дар.