Дети лечебницы Квин

Сплетни. Я знаю, как они распространяются. Ещё вчера тебе мило улыбались в лицо, а сегодня шушукаются за спиной и ведут себя так, словно ты поедаешь младенцев на завтрак. Не нужно иметь глаза или уши, чтобы почувствовать косые взгляды в спину. Втыкаясь в неё, как дротики в круг, сплетни будут встречать повсюду, куда бы ни ты шёл.

К счастью, моя спина за годы школы приобрела удивительную прочность. Я готова, даже если вместо булавок на меня обрушатся копья. Не это самое страшное. Знаете, что, правда, жутко? То, что меня вновь стали считать сумасшедшей. Здесь, в лечебнице, где все лечатся от безумия. Мы все сошли в ней с ума, но нашлись те, кто считает себя здоровее остальных. К счастью, мне не впервой страдать от своего безумия. Если ты не такой, то это навсегда.

Спросите, кто мог поверить в рассказанную медсёстрами чушь? Лишь те, кому хотелось в это верить. То есть все, кроме нас. Тех, кто видел правду. Поэтому мнение детей в лечебнице разделилось на два лагеря. Тех, кто поверил в слова медсестёр, и тех, в чью голову стали закрадываться подозрения. Последние были в меньшинстве.

И ребятам из банды приходится куда сложнее, чем мне и Алану. Они пытаются огрызаться, когда слышат обидные слова в свой адрес, но теперь их нельзя заглушить. Ведь многие дети только и ждали момента, когда их авторитет падёт. А медсёстры дали им такой приятный повод разрушить всю их репутацию на корню. Теперь издёвки и угрозы не действуют. Наверное, от этого в душе мне немного злорадно - сами того не ожидая, Итан, Джордж и Кайло наконец-то оказались на моём месте. Думали они, что когда-нибудь поменяются местами с тем, кого всегда презирали? Навряд ли. Но карма - интересная штука, срабатывает неожиданно и не всегда в твою пользу. Я прохожу в игровую и сажусь к банде и Медди. Как бы они не хотели, теперь мы на равных.

Пока мы разговаривали, тихие перешептывания были слышны по всей игровой. Даже те, кто делал вид, что занят чем-то, на самом деле прислушивался к нашим разговорам. Все хотели знать, что произошло там, внизу, в подвале. И большинство детей думало, что мы идиоты, раз полезли туда. Легенда о больных психах давала о себе знать. И, кажется, этими психами рисковали оказаться и мы.

– Уже все говорят о том, чтобы там делали внизу. Вы совсем того? – один из парней всё-таки не смог удержаться, поднявшись и бросив презрительный взгляд в нашу сторону.

В воздухе будто мелькнули искры. Желваки на лице разрисованного парня начали играть, и это значило, что ничем добрым это не закончиться.

– Кто тут того, так это ты, – бросил Итан. – Ты реально веришь в эти сказки, рассказанные медсёстрами?

– Да всем ясно, какая тут у вас репутация, – хмыкнул парнишка.

Глаза разрисованного парня сверкнули от слов того, кто посмел посягнуть на престиж банды. Он наклонил голову, щёлкнув суставами шейного позвоночника.

– Послушай ты, – Итан поднялся и внезапно толкнул задавшего вопрос так, что тот едва устоял на ногах. – Давай я тебе кое-что разъясню...

Но он не успел закончить, что именно хотел сделать, как на шум подлетела медсестра, мигом разняв обоих.

– Тут тебе не ринг, успокоительного выписать? – огрызнулась женщина на разрисованного мальчишку.

– Спасибо, не надо, – кинул тот взгляд исподлобья сначала на парня, а потом на медсестру. Поведя плечами, он сел обратно.

Сплюнув, парень отошёл в сторону.

– Идиоты! – выругался Итан, когда медсестра тоже отошла подальше.

– Тебя сейчас не мнение остальных должно интересовать, а как отсюда выбраться! – шепнула Медди. Девочка нервно теребила волосы. Её можно было понять, ведь в заключении был её брат. Расстаться с ним означало для Мед фактически потерю самой себя.

– Не волнуйся, мы что-нибудь обязательно придумаем, – постаралась утешить её я.

Остальные лишь едва слышно вздохнули. Что-нибудь придумаем – легче сказать, чем сделать. Как теперь это возможно с такой охраной? Потребуется лишь праведный случай, который поможет нам выбраться.

Но не только косые взгляды от других пациентов, всё в больнице говорило о том, что это невозможно. Дежурства ночью усилились. Когда я вставала в туалет, по коридору бродила зоркая медсестра, провожающая меня чуть ли не до самого туалета. Стоило мне немного задержаться, как она заходила внутрь. Звук её каблуков раздавался по кафелю, и я быстро натягивала пижамные шорты, чтобы скорее уйти. Любое промедление грозило отлучением от друзей. Теперь мы были на мушке. Наблюдение за нами велось сильнее, чем за другими детьми. В столовой, в игровой, в процедурной - везде за нами наблюдал зоркий глаз персонала. Дошло до того, что мы даже не могли свободно поговорить, не ощущая над собой дежурную медсестру, дышащую нам в спину. Нам приходилось разговаривать урывками в саду или в туалете.

***

– Ив, Ив!..

Тихий голос позвал меня на дне молитвы, и я обернулась. Итан протягивал мне Библию через парту. Я непонимающе взяла её из его рук, когда проповедник обрушился с справедливым упреком, что мы не уделяем чтению должного внимания. Я быстро отвернулась. Положив книгу перед собой, я поняла, зачем Итан передал её мне. Среди страниц торчал едва заметный торчащий листок. Искоса посмотрев на остальных, я вытянула его, аккуратно спустив вниз к коленям. Это была записка с надписью: «Выше нос, мы выберемся». Обернувшись, я с благодарность посмотрела на парнишку и, аккуратно сложив записку, положила обратно в книгу.

С тех пор, как мы узнали правду, слова Антония обрели для нас особый смысл. Всё то, что он пытался в нас впихнуть на своих уроках, и что мы упорно не хотели видеть, считая бреднями. Этот мужчина - единственный, кто был честен с нами с самого начала. Так, молитвенные дни, которые мы раньше так ненавидели, стали нашим спасением. Мы дошли до того, что начали обмениваться посланиями. Может, в этом был некий божественный промысел? Передавая записки в Библии, мне казалось, что спасение бродит где-то рядом. Короткие: «Привет, ты как?» или «Что делаешь?» - всё это хоть немного, но поддерживало наш дух.

Но, между тем, мы были очень потеряны и хуже всего приходилось Медди. Она словно увяла, из хохочущей блондинки превратившись в угрюмую девочку. Мы перестали слышать её смех. Единственный, кто никогда не терял надежду, это мой кот. Когда я сидела в комнате на кровати, прижав колени к груди, осознавая всю свою беспомощность, он обнимал меня своими мохнатыми лапами.

– Что я могу сделать, мистер Пейн? – говорила я, вытирая хлюпающий нос пододеяльником. – Я всего лишь ребёнок, как и все остальные. Нам не выбраться отсюда. Никогда.

А Пейн лишь вздыхал, по-своему, по-кошачьи, и обнимал меня ещё крепче, сжимая мои трясущиеся от плача плечи. И когда только плакать для меня стало так же естественно, как дышать?

За последнюю неделю вместо выписки вниз ушло ещё несколько человек, пораженных мнимым вирусом. Единственной нашей отдушиной стала возможность выходить во двор. Это последнее, что, действительно, связывало нас с остальным миром. Заставляло верить, что он всё-таки существует. Солнце, небо, деревья - настоящая жизнь, а не больничные кровати. Прогулки позволяли верить, что где-то там нас ждут. Но одним утром у нас отняли и эту надежду.

Мы, как обычно, выстроились в ряд, чтобы выйти наружу. Столпились возле дверей. Ожидание медсестёр было слишком долгим, но недостаточным, чтобы начать паниковать. Паника пришла позже. Когда вниз спустились женщины и сообщили, что прогулки не будет. Взволнованные и подгоняемые медсёстрами, мы поднялись обратно в игровую.

– В саду на одной из стен обнаружили трещину. Сейчас там проходят работы. Находиться там небезопасно, – вот какое объяснение ждало нас в общей комнате.

– Но, когда нам снова можно будет выходить? – послышались вопросы.

– Как только там всё починят. Не волнуйтесь, соблюдайте спокойствие...

Однако, спокойно уже не было. Но запрет на прогулки не был последней каплей, чтобы сломать нас. Ей стал Кайло. Через полчаса после объявления новости за ним пришли. Мы даже не успели обняться. Но я запомнила его застывшее лицо и потухшие глаза. Но, как бы сильно мы не были расстроены, больше нас страшила другая мысль: Кайло всего лишь первый из нас. А значит, скоро придут и за остальными.

С этого самого дня, с момента исчезновения светловолосого мальчика, мир перестал быть серым. Он стал чёрным и мрачным. Свет исчез. Без выходов в сад мы стали ещё более вялыми, медлительными, а наши лица приобрели серый трупный оттенок. Наша воля и чувства гасли сами по себе. Мы просто ждали, кто будет следующий на очереди в подвал, пока одним утром в двери лечебницы не постучались.