Дети лечебницы Квин

Мои руки обвязывают эластичной лентой - той, которую используют при проведении процедур. Только в этот раз не нежно, с вопросом: «Тебе точно не больно?», а грубо, пережав запястья. После чего нас ведут обратно. И, когда я возвращаюсь, мой взгляд ловит взгляд Рози. В её глазах чувство радости сменяется смятением. Потому что, чем ближе мы к ней, тем меньше похожи на спасителей. Мы - больше не те, кто обещал, что мы вытащим её. Встав рядом, мы становимся такими же, как и она. Бедными, напуганными, пойманными в ловушку, детьми.

– Откуда они здесь взялись? – медсестра, крепко вцепившаяся в Рози, плотоядным взглядом смотрит на нас.

Но как бы мы не были напуганы, никто из нас не спешит ответить.

– Детки, а не из отсека 606 ли, вы случаем? – упирает руки в бока другая.

– Подожди, Мэг, я видела тех, которых прислали вчера, – прерывает её она и начинает проходить мимо нашей шеренги, впяливаясь в каждого взглядом.

Я узнаю её. Это она тогда открывала дверь в подвал. Это она обнаружила меня, когда я в первый раз спустилась сюда. И я цепенею, когда эта женщина приближается ко мне.

– Так-так-так, – вначале она проходит мимо, но потом резко поворачивается и становится возле меня.

Душа уходит в пятки. Я вжимаю голову в плечи с мыслью о том, чтоб она только меня не узнала. Женщина пристально смотрит на меня, а потом отрывисто командует:

– Запрём их вместе с другими!

Судя по тому, как суетятся остальные медсёстры, и по красной повязке на её рукаве, я понимаю, что эта женщина здесь главная.

– Только сначала закройте эту, на сегодня с неё достаточно! – указывает она на Рози.

Медсёстры открывают дверь, из которой мы только что вышли, и начинают толкать бедняжку туда. Я не знаю, откуда в ней берётся вся эта сила, но девочка начинает отчаянно мычать, призывая нас на помощь. Её глаза с обречённостью и укором смотрят на нас. И это справедливо. Ведь никто не бросается ей помочь. Я боюсь смотреть в глаза остальным, потому что я знаю, что там увижу. Потерянных маленьких детей, которые ещё не пережили то, что случилось с этой хрупкой девочкой... Именно поэтому мы стоим не двигаясь. Просто мы ещё не стали Рози, которой уже все равно, как с ней поступят. Мы ещё не настолько обречены, мы просто очень напуганы. Поэтому мы молча наблюдаем, как бедная девочка сопротивляется, а потом... со всех цепляется медсестре в руку и кусает запястье.

– Вот дрянь! – визжит женщина, пытаясь вырвать руку, но у неё не получается. Тогда на помощь ей приходит остальной персонал.

– Рози! Нет! – вырывается у меня, когда девочке наотмашь дают пощечину.

Звон отдаётся у меня в ушах, когда Рози отрывается от руки. Её правая щека горит, а на губах размазана кровь. Она смотрит на меня с оскалом хищника, и на миг я верю, что сейчас мы можем убежать. Нужно лишь дать отпор. Я вырываюсь из рук медсестры, но меня грубо оттаскивают назад, едва не сорвав кожу с запястий. А Рози вновь бьют наотмашь. Ещё раз, ещё раз, ещё раз. Этого достаточно, чтобы никто из нас и не подумал вновь шевельнуться. Медсестра с окровавленным запястьем прижимает руку к груди, в то время как вторая наносит удары, от которых маленькая девочка падает на пол, как надломленная сухая ветка. Но этого недостаточно. Последний удар приходится ногой в живот, от чего бедняжку сгибает пополам.

– Тащи засранку!

Обессилившую Роза поднимают с пола и, словно мешок мусора, пихают внутрь. Никто не спешит следом, чтобы проверить, в порядке ли она. Дверь просто закрывается, и девочка остаётся там.

Мы ещё некоторое время стоим в ступоре, смотря на серые засовы. Просто оцепенели, не в силах двигаться. За этими самыми засовами нам только что открыли настоящую лечебницу Квин, чьи грязные тайны вышли наружу и ударили как обух по голове.

– Чего застыли, идём! – в мою спину утыкается рука медсестры, толкающая вперёд. И мы идём вслед за персоналом. Нас ведут в следующий коридор, где трубы разветвились по стенам и потолку. Те трубы, которые, возможно, гудели, когда мы были ночью в игровой. Звук которых, как оказалось, не зря вселил в нас ужас. Они и сейчас гудят. Только теперь я убеждаюсь, что это были не они. Теперь я знаю, как они звучат. И это не то, что мы слышали в зале.

– Не заглядывайся! – прилетает мне подзатыльник и остаток пути я смотрю себе под ноги. Ещё несколько серых бетонных метров пути подо мной, и мы на месте. Отсек шестьсот шесть. По очереди нас пускают внутрь, не потрудившись даже развязать запястья.

Я - последняя, кто заходит. Слышу возгласы, раздающиеся от тех, кто впереди меня. Через несколько секунд я понимаю, почему все кричат. В этой комнатушке, куда нас привели, находятся другие дети. Их с десяток, не меньше. Вначале напуганные, они один за другим поднимаются с пола и начинают обнимать нас и развязывать нам руки. Я вижу одну из девчонок, которая, развязав Кайло запястья, мгновенно виснет на его шее, покрывая щёки поцелуями. Я догадываюсь, что это Кейс. Её спутанные и выжженные, некогда белые, волосы закрывают парню глаза, а слёзы из глаз падают ему на майку. Они крепко сжимают друг друга в объятиях, и голова Кейс, склонённая Кайло на плечо, начинает подрагивать. Я невольно отворачиваюсь от этой сцены.

Когда эмоции утихают, я могу рассмотреть помещение. Точнее, бетонную коробку, куда нас заткнули. Место, где нет окон, а также нет ни ковра, ни шкафов, ни умывальника, ни даже ... кроватей. Вместо них в стены вбиты деревянные балки, на которых держаться деревянные щиты. На этих импровизированных кроватях накинуты одеяла, какие-то вещи. Но большая часть пожиток просто валяется на полу и на скамьях, расставленных вдоль стен. Здесь не так грязно, как у Рози, но близко к этому. Это определённо не место для детей, это даже не тюрьма для преступников, это...

– Место для обречённых, – улыбается один из парней, дождавшись, пока все придут в себя, и отсалютовывая. – Добро пожаловать!