Глава 23
Сумрак
Она не сопротивлялась.
Я чувствовал, как её тело обмякло в моих руках, как тяжело и быстро поднимается грудь. Ресницы дрожали, дыхание хрипело. Тёплая кровь стекала по её боку, оставляя следы на моих ладонях. Я нёс её, едва чувствуя под ногами землю. Сердце билось, как в бреду — так, будто каждое сокращение могло быть последним.
В груди сжималось от паники — тихой, липкой, разъедающей. Я не знал, хватит ли времени. Не знал, увижу ли ещё её глаза, живые, ясные.
Я держал её крепче, чем стоило, боялся, что потеряю. Что она снова вырвется. Что исчезнет. Это была не просто тревога — это был страх, настоящий, древний, как инстинкт. Как будто весь мой мир сжался до одного её дыхания. И если оно оборвётся — я исчезну вместе с ним.
Когда дверь скрипнула и я вошёл, воздух в доме обрушился на нас — сухой, тяжёлый, как пелена. Она закашлялась. Я прислонил её к себе. Мои пальцы были липкими — от её крови. Сердце стучало в горле. Я пытался не дрожать, но всё внутри содрогалось. От беспомощности. От вины. От боли, которую я ей причинил — и не знал, как исправить.
Я уложил её на старый диван у печки, накинул сухое одеяло, сразу стал разжигать огонь. Руки дрожали. Спички ломались. Три — подряд. Пламя вспыхнуло, когда я почти выругался — оно сразу забрало часть напряжения.
Я почувствовал хоть каплю контроля в этом хаосе. Хоть крупицу власти над тем, что с ней происходило. Я обернулся. Она лежала с закрытыми глазами. Лицо бледное. Синеватые губы. И этот вид разрывал меня изнутри. Я никогда не видел её такой. Никогда не хотел видеть.
Я подошёл. Присел рядом.
— котёнок.
Слово вырвалось само, мягче, чем я ожидал. Почти болезненно.
Она не открыла глаза.
Я провёл пальцами по её щеке. Осторожно. Она вздрогнула. Сердце больно толкнулось — от страха, что причиняю ей ещё больше боли. Но я не мог не прикасаться. Мне нужно было убедиться, что она живая. Что всё это не сон, не кошмар.
— Ты слышишь меня?
Глаза приоткрылись. Устало. Словно каждое движение отнимает у неё силы. Но она смотрела на меня. И я зацепился за этот взгляд, как за последний шанс.
— Ты в безопасности, — сказал я. — Я здесь. Я рядом.
Я снял с неё остатки мокрой одежды — медленно, с трепетом, как будто касался стекла. Она не протестовала. Только дышала тяжело, и я ощущал каждое её дыхание, как своё собственное. Каждый вдох — как глоток воздуха и для меня. Я боялся резкости, боялся напугать. Хотел быть бережным — настолько, насколько умел.
Я согревал ей ступни руками. Втирая тепло в кожу. Потом обернул их пледом. Оставил её в одном нижнем белье — сухом, чистом. Хотел, чтобы она чувствовала хоть малейший комфорт. Хотел, чтобы знала — я здесь, не враг. Что я больше не причиню ей зла.
Она чуть шевельнулась. Я подал ей горячий чай. Держал чашку, пока она пила, по глотку. Её губы касались края, и я едва дышал — боясь спугнуть этот крохотный момент доверия. Это было слишком хрупко. И слишком важно. Я чувствовал себя человеком, держащим в ладонях крохотную жизнь.
Потом я не выдержал.
Я склонился ближе и поцеловал её. Легко. В уголок губ. Она не отпрянула. Только устало моргнула. Этот миг отозвался в груди острой вспышкой — смесью облегчения и боли. Я не заслуживал её близости. Но не мог отказаться.
Я сел у её ног, медленно, как будто колени сами подломились. Меня будто выключили изнутри. Все стены, что я строил, дали трещину. Я чувствовал, как с меня слезает весь налёт силы, контроля, привычной холодной уверенности.
Я опустил голову, задержал дыхание. Потом заговорил.
— Ты лучшее, что случилось со мной. В этой жизни. Я не знал, что могу чувствовать так. Что кто-то может быть важнее, чем я сам. Ты изменила всё, Киара.
Слова давались тяжело. Не потому что я не знал, что сказать — потому что это было слишком честно. Голая правда, от которой самому становилось страшно.
Я поднял взгляд. Её глаза смотрели на меня — тускло, но открыто. Она слушала.
— Я не переживу, если ты уйдёшь. Я не смогу, понимаешь? Всё, что было до тебя — не имело смысла. И если ты бросишь меня — Я сглотнул. — Я разрушусь. Я сделаю глупости. Очень большие.
Это была не угроза. Не манипуляция. Это был крик. Крик изнутри. Из той части меня, которую я всегда прятал. Которую никогда никому не показывал.
Я уткнулся лбом в её живот. Он был тёплым. Подрагивающим от её дыхания. Там была ссадина — кровь уже подсохла. Я приложил к ней губы, поцеловал.
Долго. Медленно. Благоговейно. Это был не жест страсти. Это было моление. Молитва. Как будто я прикасался к будущему — и хотел убедиться, что оно существует.
Ты внутри неё. Мой ребёнок. И если это правда. Я не дам ей уйти. Никуда. Ни на шаг. Клянусь.
Я обхватил её живот обеими руками, прижался щекой. Слушал. Тишина. Но мне казалось — я уже слышу. Сердцебиение. Едва слышное. Чужое. Маленькое. И это знание рвало меня на части. От любви. От страха. От абсолютной, безусловной привязанности.
Я знал, как это звучит. Знал, что всё это — ужас. Безумие. Но я был спокоен.
Впервые — абсолютно.
Потому что теперь она принадлежала мне. Целиком. Без остатка.
Я поцеловал её ещё раз. На этот раз — чуть ниже пупка.
— Кто ты, Франко?
Вопрос звучит просто. Но в её голосе не любопытство — почти страх. Не передо мной. Перед тем, что она, возможно, начнёт понимать.
Внутри всё сжалось. Я почувствовал, как дрогнул воздух между нами. Как будто треснула грань, за которую я не хотел её пускать. Я знал, что этот момент наступит. Но не был готов. Никогда бы не был.
Я медленно сел рядом. Она дрожит, хоть и под пледом. Я чувствую — в ней тысяча мыслей, и каждая — как игла под ногтем. Я чувствовал эти иглы почти физически, как если бы они протыкали меня. Её боль — стала моей. Её страх — я ощущал его в своей груди.
— Ты не просто парень с деньгами, — продолжает она. — Не просто псих, который сталкерит. У тебя дорогая машина. Деньги. Ты слишком много знаешь. И этот дом,он не выглядит как твой.
Я опустил глаза. Кивнул. Глубоко, с усилием. Словно признаваться в этом было всё равно что сдирать кожу.
— Это не мой дом. Я снял его на месяц. Через подставное лицо. Он стоит пустым с весны. Владельцы живут в городе, приезжают летом. Я заплатил, чтобы они даже не думали сюда соваться до осени.
Моя грудь горела. Не от стыда. От предельной открытости. Каждое слово — как шаг по острию. Но я знал, если совру хоть на йоту — потеряю её. Навсегда.
Она моргнула. Пытается сообразить, почему кто-то делает такие усилия — ради неё. Ради её ночи.
Я продолжил, потому что, если я сейчас замолчу — она встанет и уйдёт. Даже в темноту. Даже по щиколотку в кровь. Я видел это в её глазах. И знал — либо скажу всё, либо проиграю.
— Я не был кем-то особенным, Киара. Я вырос как все — бетонные стены, дешёвая еда, отец с бутылкой, мать на трёх работах. Мне было пятнадцать, когда я понял: никто не придёт меня спасать. Если я хочу что-то — я беру это.
Слова хлестали изнутри. Я не приукрашивал. Не играл. Это была правда, и она жгла горло, пока я говорил. Это было исповедью. Не просьбой о прощении — криком: "Посмотри, каким я был. Почему я такой."
Она смотрела на меня в упор.
— Деньги — это навык. Люди думают, что это результат. Нет. Деньги — это побочный эффект, если ты знаешь, где слабое место. Я этим и занимаюсь.
Я ощущал, как её внимание пронзает меня. Словно взгляд — рентген. Она смотрела не на лицо. В душу. Я не пытался отвести глаза.
— Ты вор?
— Нет. Я даю людям то, что они не могут купить где-нибудь. А за это они платят. Хорошо платят.
Она хмурится.
— Убийца?
Я пожимаю плечами. Но внутри — скованность. Как будто каждое признание раздевает меня до костей.
— Иногда. Самое дорогое, что у людей есть — это их деньги.
Она медленно выдохнула. И я услышал в этом выдохе разочарование. Страх. И что-то ещё — смирение? Я не знал. Но оно било по мне сильнее, чем любой упрёк.
— Значит, ты следил за мной как за потенциальным клиентом?
Я резко поднял взгляд. Грудь стянуло, будто меня ударили. Вопрос ранил. До нутра.
— Нет. Ты — единственная, кого я не хотел использовать. С самого начала.
Молчание. Я чувствую, как она сжимает пальцы под пледом. Она хочет мне верить. Но внутри неё что-то яростно сопротивляется. И я чувствую это сопротивление, как если бы оно пульсировало в комнате.
Я говорю тише:
— Ты появилась тогда, когда у меня уже не было желания жить. Я делал всё правильно. Зарабатывал. Управлял. Владел. Но внутри — пусто. Пока ты не вошла в моё поле зрения.
Эта правда жгла. Я не привык быть слабым. А сейчас — был. До последней жилы.
Я наклонился ближе.
— Сначала — это была зависимость. Потом — потребность. А потом — болезнь. Я не знал, как остановиться.
Она закусила губу. Мелочь. Но я увидел в этом больше, чем она хотела показать. Волнение. Может боль. Может сочувствие.
Я взял её руку. Осторожно. Смотрел в глаза. Она не вырвала её.
И это был момент. Момент, в котором я почувствовал — не всё потеряно.
— Я слишком тёмный для тебя, Киара. Я не исправлюсь. Я не стану хорошим. Но я могу быть рядом.
Слова вылетали как последнее признание. Не оправдание. Не уговор. Просто правда, которую я больше не мог держать в себе.
Она посмотрела на меня. В этот раз — дольше. Глубже. И почти впервые — без вражды.
— А если я всё равно уйду? — прошептала она.
Я взял её ладонь, поднёс к губам, поцеловал пальцы. Бережно. Как нечто святое. Как будто она могла рассыпаться от одного моего прикосновения.
— Я не переживу. Я тебя не умоляю. Я просто говорю, как есть. Без тебя — я трещу. Всё в этом мире — грязь. А ты — единственное, что чувствуется настоящим.
Каждое слово не было речью. Это был голос моих костей. Моих ран.
я осторожно приподнял плед, обнажая её живот. Он был тёплым. Живым. Хрупким.
— Если ты правда беременна — прошептал я, — я сделаю всё, чтобы ты ни разу не пожалела. Даже если ты меня ненавидишь.
Горло сжалось. В глазах помутнело от чего-то острого. От страха быть тем, кто причинит ей ещё больше боли. Но я хотел быть рядом. Хотел защитить. Хотел искупить.
Я наклонился и поцеловал кожу. Медленно. Почти благоговейно.
— Я не хочу быть чудовищем для тебя. Но я готов стать чудовищем для всех остальных. Ради тебя.
И это была правда. Вся моя суть. Вся моя тень. Она — единственная, ради кого я хотел остаться человеком.
Она не отдёргивает руку.
Я всё ещё стою перед ней на коленях. В глазах у неё всё ещё страх, но уже без острого края. Будто она устала бояться.
— Ты дрожишь, — говорю я.
— Я промокла. — Голос сиплый, но не от гнева. От холода.
Я встаю медленно. Плед сползает с её плеч. Она не протестует, когда я снова его накидываю, теперь уже заботливей, туже. Осторожно провожу ладонями по её рукам, будто прогоняю остатки воды. Невольно задерживаюсь на её запястьях — они тонкие, нежные. Чувствую, как бьётся пульс.
И этот пульс — единственное, что держит меня в этом мире.
— Хочешь, я сделаю тебе чай?
Она чуть склоняет голову.
— Только если ты не подмешаешь туда ничего, — бледная усмешка.
Я тихо смеюсь. Настояще. Без угроз. Первый раз за долгое время.
Смех вырвался, как неожиданное облегчение. Как будто этот её тонкий укол вернул меня в реальность, где ещё возможна простая человеческая близость. Где между нами есть место для чего-то, кроме боли и страха.
— Клянусь. Только вода и травы.
Она моргает, будто не ожидала, что я умею улыбаться. В этом взгляде — слабая искра удивления. Может быть даже — интереса. Я не знал, как на это реагировать. Во мне отозвалось что-то детское, забытое. Приятное.
Я иду на кухню. Оставляю её там, у камина, где остатки огня ещё дают свет. Ноги под себя, плед по горло. Всё так обыденно. Почти как обычный вечер. Почти.
Но не для меня. Для меня — это было как жить впервые. Дышать впервые. Как будто я получил что-то, чего никогда не знал. Дом. Не здание — ощущение. Она.
На кухне я ставлю воду. Открываю деревянную коробку, где кто-то хранил травы. Ромашка. Мелисса. Немного сушёной липы.
И пока всё это кипит, я стою, сжав руки. Чтобы не дрожать. Чтобы не чувствовать, как сильно она на меня влияет. Этот страх, что она исчезнет... он стал тенью в каждом движении.
Когда возвращаюсь, она уже смотрит в огонь. Пальцы теребят край пледа. Чашка дрожит в её руках, когда я передаю ей чай.
— Спасибо, — шепчет она.
Я присаживаюсь рядом, но не вплотную. Просто так, чтобы она знала — я рядом, но не давлю. Я даю ей выбор. Даю пространство. Хотя внутри — рвёт. Я хочу быть ближе. Но боюсь испортить, спугнуть.
Она не говорит. И я чувствую — ей вдруг стало спокойно.
Эта тишина наполняет меня больше, чем любые слова. Я ощущаю её дыхание, вижу, как её плечи опускаются — меньше напряжения. Как будто впервые за долгое время ей не нужно держать оборону.
Она делает глоток. Потом смотрит на меня. И вдруг — тянется рукой, робко, как будто боится передумать, — и проводит пальцами по моей щеке. Тёплые, тонкие. Неуверенные.
Моё сердце сжалось. От прикосновения — будто всё тело стало током. Я не смел шевелиться. Дышать. Боялся разрушить этот жест.
— А ты когда-нибудь был по-настоящему счастлив?
Я не знаю, что сказать. Поэтому просто накрываю её ладонь своей. Не сжимаю. Просто держу. Чтобы не исчезла.
В этом касании — всё. Вера. Страх. Надежда. Я не знал, как жить без неё. И вот она — рядом. Добровольно.
— Сейчас. Пока ты рядом.
Я держал её ладонь в своей и чувствовал, как быстро у неё бьётся пульс. Как тепло поднимается по коже — от кончиков пальцев, от шеи, от щёк. Она не отводила глаз. Я не дышал. Казалось, если я пошевелюсь — всё исчезнет. Она, огонь, плед, даже этот дом.
И вдруг.
Она слегка наклоняется. Совсем чуть-чуть. Настолько плавно, что я сначала подумал — мне показалось.
Но нет. Её губы касаются моих — быстро, робко, как будто она делает шаг в темноту, не зная, что под ногами.
Я замер.
Внутри — обрушилось. Всё. Все стены, страхи, маски. Сердце — остановилось. Только она и её губы. Неуверенные,тёплые,горьковатые от чая.
Она поцеловала меня первой.
Я не смел ответить сразу. Потому что боялся сломать этот момент. Потому что не верил. Потому что это был не акт покорности. Не жест страха. Это было что-то другое. Хрупкое, зыбкое. То, чего мне не хватало всю жизнь.
Она отстранилась — всего на сантиметр. И осталась близко. Наши дыхания смешались.
— Не думай, что я простила, — прошептала она. — Я просто устала бояться.
Я кивнул. Осторожно. Так, будто каждое движение — это стекло под ногами. Внутри щемило. Я хотел обнять её. Закрыть от всего. Но боялся спугнуть этот хрупкий мир, который только начал собираться.
— Я не прошу прощения, Киара. Я прошу остаться.
Моя рука скользнула к её затылку, осторожно, как будто прикасаюсь к крыльям мотылька. Я притянул её ближе, если она позволит.
И она не отпрянула.
Мы снова поцеловались — уже медленно. Я отвечал ей, но мягко, без того голода, что терзал меня раньше. Это не был захват. Не был укус. Это был первый глоток тишины между двумя штормами.
Я чувствовал, как дрожит её тело. Не от холода. От того, что внутри у неё рушится мир, а на месте старого появляется другой — в котором она мне верит. Хотя бы на секунду.
Когда она отстранилась, у неё на губах осталась неровная тень улыбки.
Я опустил голову и прижался лбом к её плечу. Закрыл глаза. Просто дышал. Впитывал.
Потому что знал — это больше, чем она готова признать. И это всё, чего я ждал.
Она смотрела на меня долго. Так, как не смотрела раньше. Не с подозрением. Не с отвращением. А будто впервые увидела — не мужчину, не угрозу, а что-то человеческое.
Я не мог выдержать её взгляд, поэтому снова опустил голову. Лобом к её плечу. Словно искал в ней берег, твёрдую землю. Она не оттолкнула.
Её пальцы медленно коснулись моей головы.
Сначала — осторожно, будто боится, что я отскочу. Потом — смелее. Начала водить ладонью по волосам. Как гладят детей. Успокаивающе.
Я не дышал. Тело отреагировало сильнее, чем я ожидал. Плечи расслабились. Сердце перестало биться в горле. Внутри разлилось что-то — тёплое, глубокое. То, чего я не знал с детства. Тепло.
Киара перевела дыхание. Её пальцы продолжали двигаться — скользили по затылку, потом возвращались к макушке. Я впервые не боялся, что меня оттолкнут.
Она легла на диван. Плед сполз на пол, и я потянулся, чтобы накрыть её, но она удержала меня за запястье.
— Иди сюда, — сказала она. Без приказа. Почти шёпотом.
Я не понял сразу.
Но когда дошло — всё внутри оборвалось. Я не ожидал. Не смел ожидать. И этот её жест он был как открытая дверь туда, куда мне всю жизнь был закрыт путь.
Она уложила меня — себе на грудь. Как ребёнка. Как того, кто слишком долго носил в себе ярость и теперь просто хочет забыть, как драться.
Я устроился осторожно, боком, положив голову ей между ключиц и плеча. Слышал, как бьётся её сердце. Мерно. Чётко. Словно считывал её ритм. Словно хотел записать его внутрь себя.
Она чуть прижала моё лицо к себе и снова провела пальцами по волосам.
Медленно. Терпеливо. Без страха.
Я закрыл глаза.
И в этот момент впервые понял, как много шума всегда было внутри меня. И как сейчас, в этих тёплых руках, он начал утихать.
Она гладила меня, не спрашивая ничего. Не требуя. Просто была рядом.И я — страшный, сломанный, упрямый — заснул.
Прямо на её груди.
А перед этим прошептал — не внятно, почти во сне:
— Не отпускай меня.
И она не отпустила.
——————–——————–——————–——————–
Такая милашная глава получилась
Тгк: @norafaire