Волчья песнь

По коммуне шуршали голоса. Ошарашенные люди, не способные прийти в себя, после пережитого, слонялись туда-сюда, пытаясь приторочить свое тело в новой реально туда, где оно перестало бы казаться лишним.

У группы, которая встретила легатов у основной дороги, не было потерь. Их было больше, у них были самодельные гранаты, что принес Катехизатор. К тому же, во главе солдат, пришедших с этой стороны был сам пропретор, а тому видимо не хватило достаточной жестокости, чтобы открыть огонь по людям, многих из которых он знал в лицо. Сама взрывчатка тоже никого не задела; Катехизатор использовал ее, только чтобы припугнуть.

Все это я узнал у Турид, когда мы собрались в общую группу. До нее меня довел Греттир, не рискующий оставить меня одного. Очень скоро нас нагнал Фьор. Турид крепко сжала нас обоих в объятиях. Те, кто подошел первым, уже объяснил, что случилось.

Арвёст протиснулся через людей с серьезным лицом, которое смягчилось, едва он заметил нас, и помрачнело, когда он понял, что произошло нечто серьезное.

— Что там было? — спросил он. Рука его зависла над моим плечом, но дотронуться он так и не решился. — Я слышал, как стреляли.

— Мало хорошего, — качнул головой Греттир, затем глянул на Турид, а все же продолжил, — командир приказал стрелять. Пришлось отбиваться. Там убитые, черт бы их драл.

— Только с нашей стороны?

— С их больше.

Арвёст молчал, понуро хмурясь. Турид изо всех сил вцепилась в плечо брата, слез в ее глазах не было. Она сжала зубы и через силу выдохнула.

— Надо обработать рану, — напомнила она, пройдясь ногтями по рукаву Фьора, чтобы отвлечь всех тихим звуком. — Идем.

Фьор, кажется, и не обращал внимания на кровь. Цезарь уже перевязал ранение обрывком ткани.

— Ага, — сипло прошелестел он. — Надо.

Турид потянула брата за собой. Тот послушно двинулся следом, но в последний момент обернулся.

— Я благодарен, что ты остался жив, — сказал он мне.

А вот я не был. Почему погиб Берси, а не я? Это должен был быть я. Почему сейчас это он лежит в снегу, и лед намерзает на его серых щеках, затуманенные последним сном глаза бессмысленно уставились в небо? Почему он, а не я? Почему Берси и другие несчастные?

— Надо было идти мне, — сокрушенно сообщил Арвёст.

Греттир деловито ощупывал свои бока. Может быть, его что-то беспокоило, или он ушиб в драке ребра.

— Пустое. Я жив, малой тоже. Остальное наладится. — Греттир вновь взглянул на меня. — Надо узнать, чем помочь можем. Только найдем, с кем тебя можно оставить.

Так мы ходили от небольшого собрания людей к другому, пока меня не окликнул Клеитос.

— Ял! — он буквально налетел на меня с объятиями. И я обнял его в ответ, несколько успокоившись, что он жив и с ним все в порядке. — О, предки, ты в порядке. О, предки... ты же в порядке?

— Вроде бы.

Мне казалось, повторится то же, что я ощущал, когда меня обнял Греттир. Оказалось, это еще более невыносимо. Лучше не стало. Мне нужно было оставаться спокойным, чтобы не напугать его еще сильнее.

— Не ранен, но состояние плачевное, — заметил Греттир, глядя на нас. — Сделай одолжение, доведи до дома.

— А вы? — спросил я, отпуская Клеитоса.

Арвёст потер бороду, глядя в сторону.

— Уберем беспорядок.

Клеитос говорил, говорил, говорил. Он не замолкал до вечера, будто бы замолчать означало окончить наше существование. Я понятия не имел, откуда у него находилось столько слов. И молча глотал их все, сидя на краю кровати. Мама какое-то время сидела рядом, смотря на меня, почти не моргая, будто бы не могла наглядеться. Потом ушла, так ничего и не произнеся.

Вечером вернулся отец. Вошел в мою комнату без стука, прерывая этот неиссякаемый поток слов. За один день лицо его исполосовали борозды новых морщин, глаза затуманились горем и другим, более глубоким, болезненным чувством, плечи сгорбились, словно позвоночник был едва способен выдержать то одряхлевшее месиво, что некогда было его телом.

— Тебя ищет семья, — сухо сказал он Клеитосу.

Тот вскочил со своего места, смахивая волосы с плеча.

— Да, конечно. Я просто...

— Будет погребальный костер, — проигнорировал его лепет отец.

Я вытаращился на него.

— Так скоро?

Отец пожевал губы, не смотря на меня. Ему будто бы тяжело это давалось, смотреть в мою сторону.

— Лучше сейчас и всех разом. Идемте.

Заложенный костер был самым большим, которые я когда-либо видел. На похороны собралась вся коммуна. Некоторые несли свои маленькие дары, необязательные подношения в знак уважения: хлеб, украшения и одежду, крохотные безделушки, любимые мертвецами жизни. Многие плакали, кто-то оставался молча стоять в стороне, кто-то стенал и бубнил под нос, некоторые вспоминали былое, прикладываясь к бутылкам. На севере мертвых редко когда хоронили в земле; замерзшую почву не разломать заступами. Потому мы сжигали тела на холме. После, когда от мертвых остануться только кости, мы припорошим их снегом и укроем в земле по весне.

Никто не был против единой братской могилы. Это была дань уважения тем, кто участвовал в сегодняшней бойне. Своим и чужим.

Стоял колючий обжигающий мороз. Я ощущал на своей коже смрад мертвых тел, запах застывшей крови и ледяного прикосновения смерти. Люди подходили к кострищу один за другим, беря слово. Одни провозглашали соболезнования родным погибших, вторые обвиняли в смерти Содружество, третьи — нас самих. Даже Катехизатор держал речь. У меня не было ничего, чем я мог почтить мертвых. В кармане нашелся патрон, я бросил его к другим дарам. Хотя стоило отдать им гораздо больше. Взойти на этот костер и позволить сжечь себя вместе с ними.

Не все сказали то, что накопилось на сердце. Совсем скоро люди начали мерзнуть, даже согреваемые спиртным. Холод ночи гнал людей по домам. Двое мужчин залили костер бензином, а Цезарь, произнеся последние слова прощания, поджег.

Огонь зашипел, комкая под себя сухое сено, хрустя бревнами, кашляя ветками и смолой. Потрескивая и кружась, он захлестнул сиянием человеческие тела. К костру из толпы рванулась женщина, протягивая руки, падая в снег. Ее поймали несколько рядом стоящих людей. Женщина запрокинула голову и протяжно застонала. Пламя разгоралось сильнее, шурша своей податью.

Смотря на костер, я вспоминал огонь, что я видел во снах. Тридцать мужчин и женщин, ведущих свое торжество в отблесках золотисто-красного пыла. Тогда они вели песню, сейчас я ее не слышал. Я вообще ничего не слышал, только смотрел, как кожа знакомых мне людей плавится от жара, как лица сминаются в прогалины, обнажая кости, которыми по утру будут лакомиться вороны.

Память посетила чуждая молитва.

«Всё для тебя, отец мой, Мрак, заглоти кровь и смерть, что я принёс тебе.

Всё для тебя, мать моя, Луна, освети путь мой, не дай отступиться.»

Смрад стоял ужасный. Толпа удалялась от костра, люди зажимали ладонями и рукавами лица. Становилось омерзительно тепло, только это нисколько не грело. Кто-то потянул меня в сторону. Снова Клеитос, а может быть и кто-то другой.

Я очутился дома. Будто во сне, ничего не помня и не осознавая.

— Теперь ты знаешь, — сказал мне отец. — Теперь ты понял, что это такое. Я тебя предупреждал, а ты не послушал.

Предупреждал. И не он один.

— Ты никогда не слушал. Вот что вышло. Ты доволен? Ты этого хотел?

Его слова отчасти привели меня в чувство. Я проглотил кислую слюну.

— Нет. Не хотел, — пауза. — Они вернуться.

— Они всегда возвращаются. И теперь будут мстить. Жестокость порождает жестокость.

— Это казалось правильным. Мы не могли жить так больше.

— Скажи это тем, чей пепел разлетелся по морю.

Я не смотрел на него. Даже не видел в темноте кухни. Свет мы не включали, однако, я отчетливо представлял, как подсвечивается его профиль, обращенный к окну, одиноким фонарем с улицы.

— Рано или поздно это случилось бы, — продолжил отец. — Восстания всегда требуют жертв, гораздо больше, чем мы рассчитываем.

— Я... не хотел...

— Сумасбродный глупец. Я должен был быть строже. Должен был остановить тебя. Вас всех. Мне не хватило...меня не хватило. Когда вы перетащили на свою сторону Цезаря, я понял, что все будет кончено.

Он прогремел шагами в мою сторону, хотя близко не подошел.

— Думаешь, ты поступил правильно? Заботился о других? Заботился о будущем? Ты едва можешь позаботится о себе самом. Ты говорил, что не хочешь такой жизни для Фрисура. Так вот теперь Фрисур каждый день будет вынужден бояться. Потому что они вернуться. Они всегда возвращаются. Ему придется взять в руки ружье. Бежать и бояться. Как и всем нам.

А потом время застыло. Кристаллизовалось. Я не знал, говорил ли он еще что-то. В кровати, слышал его последние слова:

— Вот к чему это приводит.

Спал я без снов. Без ощущения Мрака и близости леса. Если вообще спал, а не утопал в океане бесконечной вины и сожаления. Когда это стало невыносимо, я выбрался из постели и машинально оделся. Ничего не взяв с собой, в сотый раз направился к знакомой тропе.

Лес молчал. Он принял меня без особого радушия или сожаления. Я пробирался через снег, с трудом переставляя ноги. Не чувствуя ледяного ветра и стужи.

Запнулся об очередную корягу. Кашель сдавил грудь. Вены отмеченной руки полыхнули вспышкой боли. Я прижал ладонь к груди, не переставая кашлять, разрывая легкие. Мир вокруг сдвинулся, закачался, краски замаячили причудливыми пятнами. Озноб прошиб до костей.

Да, пусть так. Разве не за этим я пришел? Я ослушался воли древних созданий, что обитали здесь. Сейчас было самое время.

В мозгу прошелестели мысли, до ушей донесся отдаленный гул. Во рту раздался металлический привкус. Я выхаркнул на снег вязкую алую жидкость. Закрыл глаза. Вот и хорошо. Разве моя смерть уже кого-нибудь может расстроить? Чаща станет мне последним приютом. Снег уютно ляжет на плечи. Мои кости станут желанной пищей голодных зверей.

«Волчонок!» — донеслось до края угасающего сознания.

Что-то мокрое и горячее коснулось моей щеки. Запахло мокрой шерстью и мускусом.

«Маленький брат,» — позвала волчица громче.

Теперь я ясно ее слышал. Громкий требовательный голос, напиравший на череп. Я уже не мог остановиться кашлять.

«Вставай. Вставай!»

Бурая суетилась рядом. Скакала вокруг, бегала кругами, повизгивая от беспокойства. Разворачивалась, не то стоном, не то тявканьем обращаясь к тишине глуши, возвращалась ко мне снова, облизывая лицо, толкая носом. Я пытался сказать, что все в порядке. Что так и должно было закончиться. Не нужно волноваться. Но из горла вырывались только хрипы.

«Маленький брат...» — отчаянно взвизгнула Бурая, а затем вскинула голову и издала короткий вой, точно плач и призыв о помощи.

Я нашарил рукой ее бок, задыхаясь от кашля. Легкие рвало пыткой, грудную клетку сдавливало тяжело ухающее сердце. Вцепился в длинный мех, пытаясь заставить замолчать. Нельзя было шуметь так близко к людям. Бурая же попробовала помочь мне подняться, подставляя под руку бока и морду. Я не мог удержаться на ногах. Тогда волчица внезапно исчезла. Я снова закрыл глаза. Затем почувствовал, как ее зубы вцепились в мой капюшон. Волчица потащила меня по снегу, упираясь лапами и глухо рыча от напряжения.

Нет, оставь меня. Не нужно этого делать.

Бурая не останавливаясь. Она тянула и тянула, тяжело дыша. Я не знал, куда она меня тащит и для чего. Однако, ее упорство, ее жестокое, неистовое желание помочь мне, заставило меня попытаться утихомирить кашель. Засунуть вину и сожаления подальше. Я не мог позволить себе умереть у нее на глазах. Не сейчас, когда она, непоколебимая, пыталась сделать все, чтобы спасти меня.

Эта мысль заставила меня заупрямится, вернула остаток сил. Усилием воли я открыл глаза, отнял от груди изможденную болью руку и попробовал упереться, чтобы она отпустила меня. Я могу пойти сам, куда бы она не вела. Я сумею.

Бурая восприняла это как мое желание остаться и предупреждающе рыкнула. Только спустя несколько метров она выпустила меня. Я медленно подпер под себя локоть. Она вновь пролезла мордой под руку, чтобы своим телом поднять меня хотя бы на колени.

Впереди замаячила тень. Я сфокусировал зрение, чтобы рассмотреть Волка, кравшегося нам навстречу.

«Он задыхается!» — воскликнула Бурая, не бросая попыток вытянуть меня. — «Сделай что-нибудь!»

Волк был куда сильнее сестры. Он подошел ближе и я смог обнять его, чтобы опереться. Так они дотащили меня почти до своего логова. Я опустился в снег. Волк обнюхал мой загривок.

«Пахнет смертью,» — сообщил он с тенью печали.

«Как ему помочь?»

Волк промолчал. Он и другому волку вряд ли бы помог в такой ситуации.

Едва я сумел восстановить дыхание, я попробовал заговорить. С первого раза не получилось.

— Я поступил неправильно... — из груди раздавались хрипы.

Пришлось зачерпнуть снег в ладонь и проглотить, чтобы хоть как-то смягчить горло. Бурая ткнулась мне в лоб, прижалась, пытаясь обогреть своим телом. Волк не двинулся, развернул ко мне уши, внимательно прислушиваясь.

— Вчера умерли люди, — продолжил я, когда смог продолжить. — Много людей.

«Твоя стая?» — ужаснулась Бурая.

— Из-за меня.

«Что произошло?» — Волк низко склонился ко мне.

Я не знал, как им обо всем рассказать. Не имел ни малейшего понятия. Стаи порой сталкивались друг с другом и даже дрались. Стоило ли начать с этого?

Волк понял мое замешательство. Опустил голову, так, чтобы мой лоб коснулся его.

«Мы видим в лесу разное. Для каждого у него своя история. Иногда мы рассказываем ему свои.»

Смогу ли я? Ведь я не являлся полноценной частью леса. Более того, когда меня предупреждали об опасности, я не послушался. Я оставался глух. Лес так силился удержать меня в тот день. Станет ли он принимать меня вновь? Позволит ли вплести свое слово в песню?

Глаза защипало.

— Я... я его совсем не чувствую, — пожаловался я, и сердце защемило от сожаления. Какой-то части меня не хватало. Мрак оставил меня вчерашним днем.

«Но я чувствую,» — возразил Волк, не убирая головы. — «Попробуй.»

Я закрыл глаза. Его дыхание. Прикосновение теплого лба к моему собственному. Запах шерсти и звериного духа. Ощущение деревьев, обступающих нас плотным кругом, снег, бледным саваном укрывающий землю. Реки, струящиеся чередой бесчисленных миль с предгорья. Каждый камень, каждая свящая под покровом травинка и каждое горячее сердце. Здесь проходила граница. Граница жизни и смерти, ведь за столько веков, что простоял здесь лес, эти две стихии, законы мироздания, сплелись в единый клубок. Колесо делает оборот. Нити сплетаются в полотно.

Я всегда был и буду среди них. Так было и будет всегда, никто не в силах отнять у меня это право. Веками мы вели эту песнь. Веками она журчала в наших мыслях, плескалась в венах, направляла каждый наш шаг.

Все глубже и глубже я забирался в чащу. Не оставляя следов, не ведая направления. В темноту, скрывающую в себе всполохи умирающих звезд и первые лучи рассвета.

Наконец, когда почва просела под моими ногами, все звуки утихли и только звон песни окружил меня, я закричал.

Вот что я спел: воздух застыл удушливым зеркалом, камни обточены под ногами. Где-то под горами зреет беда, она красным дождем проливается на землю, бродит, рыча и щерясь от голода. Громадный змей расползается на тысячи себе подобных, сжимая кольцами одаль. Люди стоят напротив друг друга, все до единого разом охотники и добыча. Запах крови, запах пороха, запах страха. Звенит серебряный ливень, градом падают на землю тела. По земле проходятся удары грома. Змей туже сжимает кольца.

Такое уже было. Это случалось, и не раз. Змеи, львы, криворогие звери. Все они бывали в отчем крае. И земля умывалась кровью, и гнили кости. И меч, раскаленный до красна, велел ковать себе сестер и братьев, чьи бока острее льда. Это случалось ранее, это случится вновь.

Такова моя собственная песнь? Разве она об этом? Разве я стою среди них, а не среди мглистых теней, облаченных в меха и кости? Разве песнь, что мне суждена, звучит набатом ратных барабанов, а не тянется звериным воем?

«Тише.»

Я понял, что плачу, уткнувшись Волку в шею, из последних сил цепляясь в его черную шкуру. Слезы катились по щекам, из груди рвались вздохи и вопли. Никогда не было так дурно. Будто бы все повторялось снова и снова, а я ничего не мог поделать, только стоять и смотреть. И только в этот раз у меня получилось, нет, не что-то исправить, а высвободить это из себя. Рассказать, что мне не все равно. Рассказать, что я ошибался.

Я еще долго не мог успокоиться. Волк сидел, уложив морду мне на макушку, терпеливо выжидая. Бурая прижималась к плечу.

— Мне так жаль, — всхлипывал я, — так жаль...

«Неужели люди тоже охотятся на людей?» — спросила Бурая.

«Замолкни,» — огрызнулся Волк.

Потом слез не осталось. Я задышал глубоко и ровно. Мир не стал прежнем, не собрался заново. Зато теперь я мог существовать в нем. Примириться с ним. Я потер лицо, ощущая, как печет глаза и щеки.

— Простите, — получилось глухо и рвано.

Волк отступил, чтобы заглянуть мне в глаза.

«В том нет твоей вины. Если волки избирают себе вожака, они следуют туда, куда он скажет, делают, что он посчитает нужным.»

— Но я... я сам пошел за ними. Я тоже вел за собой других.

«Ты был одним из многих. Волком среди стаи.»

«Ты не можешь нести на себе всю вину,» — поддакнула Бурая.

Возможно, они были правы. Я слишком уповал на то, что все обойдется. Откладывал решения на потом. Не смог разглядеть опасность. Но если бы меня не было, чтобы изменилось? Лодура бы застрелил пропретор. А его место рано или поздно занял бы кто-то другой. Это все равно бы началось. Кто-то бы умер, а кто-то остался жив.

Волки проводили меня до опушки. Бурая упрашивала меня остаться. Я должен был идти. Часть меня, теперь уже гораздо меньшая, оставалась человеческой. Слившись с песней, тянувшейся испокон веков, я наконец вспомнил того, кто явился мне на тропе. Теперь я знал — это не было отдельным созданием. Ни Мрак, ни Хозяйка, ни даже воспоминание. Он высился над здравым смыслом, был окончанием и началом, единственным, кто оставался частью леса, всегда покидая его. Я был им, а он был мной.

Поднимаясь на утес, я воззвал к лесу. На самом же деле, мне нужен был его совет, мне не нужен был Вожак. И он, будучи частью песни, не предупреждал меня об опасности, как казалось ранее. Укорял за медлительность и нерешительность. Переярки покидают стаи, чтобы понять, кто они такие. Бегут сквозь чащобу, раздувая ноздри, навострив уши. Иногда они возвращаются в родную семью, иногда создают новые, иногда навечно остаются одинокими. Для каждого из них у леса своя история. Все находят свои пути.

И только они сами могут пройти по нему.