Волчья песнь

После возврата лошадей хозяину, мы отправились в дом Гуннара, где ютилось маленькое сопротивление. Он был уже полон.

— Хорошо, — без особо энтузиазма похвалил Катехизатор, когда я доложил ему о наличии пути, а Фриске изложил детали. — Значит, этот вариант мы тоже исключить не можем.

Он вновь повернулся к столу, заваленному бумагами. Я постоял, смотря как он выслушивает замечания Фриске и обсуждает вооружение с несколькими мужчинами из деревни. Поняв, что больше заданий мне не дадут, я решил поискать их в другом месте. Никому помощь не требовалось, зато нашелся Лодур, который прозябал около Ирсы, возившегося с техническим оборудованием. Завидев меня Лодур поднялся, разбирая пальцами свои рыжие вихры, прошел мимо, сделав знак рукой.

— Пошли, — велел он и я потащился следом.

Оказавшись во дворе у дома, он протянул мне сигарету, закусил зубами другую и чиркнул спичкой.

— Нашел дорогу?

Он передал мне коробок. Курить не особо хотелось, и все же это могло помочь отвлечься от мыслей.

— Ага. Было не так уж сложно.

— Для такого как ты.

— Для такого как я проще простого.

Лодур ощерился в дружелюбном оскале.

— Я планирую нанять тебя на службу.

— И сколько ты собираешься мне платить?

— Могу позволить тебе забирать одну книгу из моей коллекции раз в месяц. Пойдет? На самом деле это был комплимент. Ты хорошо справляешься с конкретными заданиями, если на тебя надавить, — я фыркнул, Лодура это не смутило. — Путь на утес через лес отыскал. Да и Цезаря сумел уговорить.

— Это был не я.

Лодур вопросительно вскинул брови, выдыхая белесый дым.

— Со мной был Фьор. Это он повлиял на Цезаря. Ты зря его недооцениваешь. В отличии от меня, он разбирается в экономике. Знает детали, проценты и все такое. Думаю, он может здорово пригодиться. Сможет убедить еще кого-нибудь.

Добрые две минуты Лодур молчал, задумчиво оглядывая двор, входящих и выходящих из дома людей. Потер сережку в ухе.

— Твои отношения с окружающими знатный бардак, — заключил он после размышлений. — Сегодня ты ядом в человека плюешься, назавтра холишь его и лелеешь. Или так дела обстоят только с Фьором?

Насупившись, я мотнул головой, не зная, что ему ответить.

— Идея хорошая. Только вот в чем дело: Фьор может быть, и способен разобраться во всех этих числах или экономических тенденциях. Однако, выпускать его убеждать толпу гиблое дело. Интеллигенция — худший враг пропаганды. Вот ты бы пошел за человеком, который всю свою речь строит на точных цифрах и рассуждении о валовом внутреннем продукте?

— Наверное, нет.

— Потому что ты даже не знаешь, что такое валовый внутренний продукт. Люди не идут на войну за экономическую программу. Пропаганда должна быть обращена к массам и ограниченности их суждения. Предупреждая твой вопрос, да, ты тоже представитель массы. И я, и мы все вместе. Это и хорошо, потому как история доказывает, что малое количество аристократии зачастую не способно удержать общественный бунт. Что касается Фьора, я придумаю для него другую роль. В конце концов, когда-нибудь нам придется обратиться не только к нашим соседям, а к более зажиточным людям. Таким, для которых приумножающаяся прибыль — не пустой звук.

Я недоверчиво нахмурился, сбрасывая пепел с сигареты.

— Не слишком ли высоки твои амбиции? Зачем подобным вообще нас слушать?

— А почему нет? Не смотря на то, что Содружество всеми силами старается монополизировать рынок, местных предпринимателей все равно не искоренить окончательно. Сейчас многие из них, сотрудничая с трибами и центуриями, получают определенные привелегии. А будет ли так всегда?

— Зачем кому-то отказываться от выгоды?

— Только если кто-то другой посулит больше. Это можно отложить в дальний ящик. Ни о каких привилегиях с нашей стороны речи быть не может, пока мы не докажем свое преимущество или, по крайней мере, конкурентоспособность. И лучше как можно скорее, потому что нужно вооружение, провизия и все то, на что требуются деньги. Без них победы нам не видать.

Лодур докурил сигарету и протянул мне окурок. Я глянул на свою, чтобы понять, она почти выгорела, а я сделал всего пару затяжек.

— С Катехизатором ты об этом говорил?

Лодур скривил рот.

— Пока что он сосредоточен на более обыденных вещах. Не смей говорить мне о «падении кумиров», я совершенно им не разочарован. Катехизатор мыслитель, но не мечтатель. Я же предпочитаю ставить для себя более грандиозные цели.

Позади послышались шаги. К нам приближалась Турид, на ходу приподнимая воротник из горностаевого меха.

— Ну и ветер. Чего вы тут стоите? На вашем месте я бы курила в окно, оставаясь под крышей.

— И где тогда вся романтика? — осведомился Лодур. — Покурить выходят для того, чтобы обменяться последними сплетнями.

— Есть что-нибудь, чего я не знаю?

— Лодур может рассказать тебе о финансах, — предложил я.

Турид показательно закатила глаза.

— Лодур может рассказать на только это. Лодур может поведать, что жену забойщика видели у реки с молодым Иваром. И беседа их не напоминала светскую. О, нет. Пойманы с поличным. Скандал. — Парень лукаво улыбнулся.

— Вот это да, — от изумления Турид распахнула глаза. — Да ведь он ухаживал за Оддой. Что, теперь ни одной юбки не пропускает? А жена забойщика, как ее там? Муж ее поколотит, если узнает.

— Вопрос, узнает ли. Только не знаю, когда случилось. Сходи, расспроси остальных, потом мне расскажешь.

Они принялись обсуждать последние новости. Я постоянно умудрялся забывать, насколько близко они общаются. И никогда точно не понимал, почему. Турид даже согласилась участвовать с Лодуром в авантюре с печатью Цезаря. А ведь она всегда старалась следовать правилам, что диктовал ей дядя, хотя и не так успешно, как Фьор.

И слушая их пересуды, я ощущал скуку и облегчение одновременно. Будто бы не было ни надвигающейся угрозы, ни начинающегося восстания, ни вопросов, которыми я бесконечно задавался. Только беседы о насущном и надвигающиеся экзамены. И все было как прежде.

Накануне вечером отец впервые заговорил со мной на кухне. К несчастью, это случилось, когда меня все же одолел приступ. Я задыхался, откашливая кровь, скрючившись на стуле, до одури вцепившись пульсирующие пораженные вены. Хрипы сотрясали тело, воздуха отчаянно недоставало, озноб пробирал до основания позвоночника. Отец придерживал меня молча, со сосредоточенным и хмурым выражением на лице. Но приступ закончился также быстро, как начался. Это даже было странным. Мрак внутри ворочался, шипя и клокоча. Напоминал ли он подобным образом о себе? Отец предложил мне прилечь. Я отказался, потому что мне было не так уж плохо. Через каких-то десять минут я уже мог разговаривать.

Оказалось, днем к нам заходил сам Цезарь.

— Просил меня присоединиться к восстанию, — рассказал отец, когда я спросил, о чем они говорили. — Сначала уговорами, затем даже предложил деньги. Считает, что вам я пригожусь.

Вот как. Значит, Цезарь все же окончательно принял нашу сторону. Или же слишком беспокоился о жителях собственной коммуны.

— Ты отказался, — догадался я.

Отец прикрыл глаза, плечи его сгорбились. Если для других у меня еще находились слова, для него их совсем недоставало. Потому что любое утешение казалось лицемерием. Ведь я сам был корнем его проблем.

— Я не пойду стрелять по людям. Больше не стану. Ты не представляешь, что значит быть солдатом. Не представляешь, что значит быть убийцей.

Голос его слабо дрогнул. Я ощутил, как по спине ползут мурашки липкого страха.

— Мы никого не убили.

— Вам придется убивать. Если не сейчас, то очень скоро.

Как бы я не хотел заявить, что это не так, я знал, что он прав. Рано или поздно речь пойдет не о драках.

— Мы хотим защитить свой дом. Чем это плохо? Если с ними не получается договорится, что еще нам остается?

— Вы хотите разрушить наш дом до основания.

Я знал, что наша ссора ни к чему не приведет. Спорить с отцом было бесполезно. Даже Цезарь его не переубедил. А я и не собирался. Лучше уж он остается дома. Позаботился о матери и Фрисуре.

Понимая, что отступать я не собираюсь, отец глубоко вздохнул, а затем поднялся, вытащил из кухонного шкафа упаковку таблеток и поставил передо мной. Я недоверчиво оглядел баночку.

— А это откуда? В больнице уже наверняка решили, что я умер.

Отец качнул головой. Устало и раздраженно.

— Тебе это знать необязательно.

— Что ты продал? Не поверю, что у тебя есть лишние деньги.

Отец ничего не ответил.

— Это было твое ружье? Одежда? Часы? Лучше тебе позаботиться о деньгах. Не надо закладывать из-за меня ценные вещи. Этим ты...

— Замолчи.

Он отвернулся от меня, смотря в окно. Я не собирался настаивать. Мог бы успокоить его, что у меня самого есть таблетки, только как бы я объяснил, откуда они взялись?

— Предки, помолчи хоть минуту, — снова попросил отец, хотя я ничего не говорил. — Иной раз хочется отрезать тебе язык. Упрям, как баран, суетлив, как сокол. Почему ты просто не можешь быть послушным?

Он изнеможденно вздохнул.

— Пей таблетки. В больницу все равно уже не проехать. Это все, что есть.

Я хотел снова напомнить ему, что не стоило.

— Спасибо, — вместо этого отозвался я. — Это все равно слишком дорого.

— Ты представить себе не можешь, как дорого ты мне обходишься, — отец смерил меня тяжелым взглядом. А затем прикоснулся пальцами к шраму на щеке, тут же отдернул руку. Кажется, проглотил ком, подступивший к горлу. — Никогда не поймешь.

Отец не видел созданий в безде за деревьями, но видел войну. Это, наверное, не менее страшно. Может быть, расскажи я ему, он бы понял.

Это было свыше моих сил.

Легионеры настигли нас следующим днем.

Об этом мне доложила Турид. Ранним утром я одевался, собираясь отправиться к Волку и Бурой. Днем мы должны были отправиться к утесу, чтобы заложить баррикады со стороны спуска в коммуну. Но, едва я успел затянуть ремень на своих штанах, дверь моей комнаты распахнулась. На пороге замерла Турид, взъерошенная и взволнованная. Щеки ее раскраснелись от холода, тяжелое дыхание вырывалось из груди. Слава предкам, что не зашла минутой раньше.

— Они здесь, — хрипло выдохнула она.

Мне пришлось потратить добрую минуту, чтобы осознать, о чем она говорит; я все еще раздумывал о своей провалившейся попытки достучаться во сне до леса. Когда же я осознал, что происходит и должно будет произойти, не то мое сердце упало в желудок, не то желудок поднялся к горлу.

Машинально я подтянул рукав рубашки на свое запястье, скрывая темнеющие вены, но Турид, кажется, не обратила на это внимание.

— Скачи на утес. Если они появятся там, возвращайся как можно скорее.

— Почему я? — в это время я уже пытался выбраться из горла собственного свитера.

— Катехизатор так решил. Идем скорее. Я привела лошадь.

Прицепив нож к шлевке, я почти бегом спустился за ней вниз. Отец дома отсутствовал, от этого меня тут же окатило волной тревоги. Мне стоило радоваться, ведь его присутствие могло нас задержать, но в голове тут же зароились вопросы. Где он? Куда ушел в такую рань?

В коридоре нас встретили мама и Фрисур. Турид, как оказалось, даже не успела стянуть сапоги, а потому лишь кивнула на прощание и выскочила на улицу. Я же принялся натягивать куртку и зашнуровывать обувь.

— С тобой ведь ничего не случится? — осторожно спросил Фрисур, замирая рядом.

Я вскинул на него взгляд. Глаза Фрисура, блестевшие от вот-вот набухающих слез, казались огромными. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, комкая подол бурого ватника, который раньше принадлежал мне и все еще был ему слишком большим. Совсем еще мальчик, просто ребенок, до конца не понимающий, что происходит, но инстинктивно страшащийся этого, потому что его окружали напуганные взрослые.

— Да, конечно, — я выдавил из себя улыбку, а затем вернулся к своему занятию. — Просто постою на стреме. Это как игра в прятки.

Где гарантия, что я завижу солдат раньше, чем они завидят меня? Или то, что завидев, не пристрелят?

— Тогда почему нельзя с тобой? Что будут делать остальные?

— Потому что там может быть для тебя небезопасно. Я расскажу обо всем, когда вернусь, ладно? Где папа?

— Ушел, едва рассвело. Сказал, что не собирается сидеть в стороне.

Это произнесла мама, стоящая в углу. Слезы катились у нее по щекам, а она, кажется, и не осознавала этого. Я уже и не помнил женщину, которой мама была во времена моего детства. Это был лишь образ, призрак ощущения хрупкости и бесконечной тоски.

— Он сказал, что не будет стрелять, — заметил я, не зная, как ее успокоить.

Мама ничего не ответила. Зашнуровав ботинки, я поднялся, чтобы взять ее за плечи и собрать все свое оставшееся мужество.

— Ну все, успокойся. Ты пугаешь Фрисура. Оставайся дома и запри двери. Отец должен скоро вернуться. Это не продлиться долго. Позаботься о бабушке.

Это маму не успокоило. Она лишь сипло всхлипнула, глядя мне в глаза. Не зная, что делать, я обнял ее, ощущая, как она что есть силы цепляется за мои плечи. Ее прерывистое дыхание и тепло нисколько меня не утешило. Я оторвался от нее, потому что время не ждало. Мама схватила меня за руку.

— Не уходи, — взмолилась она, — не иди туда. Пожалуйста, не иди.

— Я должен.

Через силу я попытался стряхнуть ее пальцы с запястья. Отшатнулся в сторону, чтобы она не последовала за мной. Позади меня Фрисур глубоко вдохнул, пытаясь удержать слезы.

— Я должен. Потому что мы это начали. Это мой долг, мама. Помочь им.

— Нет, — мама сглотнула, голос ее дрожал. — Ты им не нужен. Найдуться другие. Они забудут о тебе. Мы всегда были для них не... нездешними. Чужими.

Это было правдой только для нее. И мне было жаль. Я никогда не был здесь чужим. В этом был уверен отец, об этом говорили мои друзья. Снаружи меня ждала Турид. Может быть, найдутся другие. Сейчас был только я.

— Даже если так, я не стану убегать. Все будет хорошо.

Я взял с собой ружье, молясь, чтобы мне не пришлось им воспользоваться, хотя машинально сунул в руку в карман куртки, пересчитав патроны. Открыл дверь, намереваясь выйти из дома, и все же в последний момент обернулся. Фрисур подбоченился к матери, что-то лепеча и дергая ее за юбку. Она не обращала на него внимания.

— Неважно, будете ли вы стрелять или нет. Неважно, останетесь вы дома или уйдете навсегда. Я все равно так или иначе вас потеряю. Война отобрала у меня родных, а теперь отбирает сына. Ну почему вы просто не можете не сражаться? Почему вы всегда обязаны стоять до конца? Мне приходится сидеть и смотреть, как вы разрушаете нашу семью, последнее хорошее, что осталось. Вы уйдете без сожалений, думая о долге, правилах, обещаниях, а я останусь. Я всегда остаюсь.

Я отвел глаза и вышел за дверь. В доме мама издала протяжный стон, от которого глаза жмурились сами собой.

Турид стояла у калитки, держа нервничающую Тавлею под уздцы. Не смотря на все, девушка не выглядела напуганной. Только собранной и серьезной.

— Где остальные?

— Собираются у площади. Поторопись.

Я вскочил в седло, Тавлея тут же попыталась развернуться на задних ногах, пришлось использовать все свои умения, чтобы остановить ее.

— Возвращайся домой. Тебе не следует это видеть.

Ее губы сложились в усмешку. Турид выпрямилась, смотря на меня из под опущенных ресниц, гордо и упрямо.

— Я северянка. Меня не пугают ни морозы, ни тяжелая работа, ни вид крови убитых зверей. И каким-то шавкам, разодевшимся в армейскую форму, испугать меня не получится. Цезарю не удалось запереть меня дома, как и Фьору. Тебе я точно не уступлю.

Всегда рассудительная, жизнерадостная Турид сейчас напоминала воительницу, о которых писалось в книгах по истории. Если бы она могла, вгрызлась бы зубами солдатам в глотку. Мне было не отговорить ее. Никому это не под силу.

Только это не умалило моей тревоги. Мне хотелось что-то сказать, что-нибудь важное, просто потому, что шанса сказать больше могло не представиться. Но что? О том, что когда-то, и может быть, даже сейчас, я без памяти влюблен в нее? Она знала. Всегда знала.

— Попозируешь для моих рисунков завтра?

Губы Турид растянулись сильнее.

— Если хорошо справишься. Пошел!

Она хлестко ударила кобылу по крупу. Та кинулась вперед, и я едва удержался в седле.

Люди высыпали из домов. Улицы были забиты, и мне приходилось маневрировать, чтобы не сбить никого с ног. Я не обращал внимания ни на восклики, ни на знакомые лица, упрямо глядя перед собой. Путь до леса занял приличное время, а вот на пригорок мы вскочили в два счета, почти галопом. Чаща тревожно звенела, песня Мрака тянулась меж ветвей и крючьев. Мне было не до этого. Я бегло считал метки, оставленные на деревьях.

Утес возвысился впереди. Здесь все было точно так же, как и вчера. Спокойно и тихо. Это шло вразрез с тем, что творилось в коммуне и моими собственными ощущениями. Неудачно спрыгнув на землю, я ударился коленом о камень, не чувствуя боли. Заглянул за каменную гряду, на дорогу. Там было пусто.

И оставалось пусто еще долгое время. Минуты текли, как застывающая в зиму река. Лес продолжал мятежно перешептываться за моей спиной. Я сделал попытку успокоится, глубоко дыша. Стало только хуже. Пальцы невольно дрожали, я боялся лишний раз моргнуть, даром, что солдаты не появятся здесь ниоткуда. Если вообще появятся. И почему меня послали сюда? Логикой я понимал этот выбор: Фриске нужен был Катехизатору там, внизу, проверенный в бою матерый мужчина. Я же доказал, что смогу быстро проехать сюда и также скоро вернуться.

Я не мог стоять здесь, так далеко от остальных. Здесь мне ничего не грозило. Это было неправильным.

Вены кололо. Я принялся растирать их, ухудшая положение. К собственной тревоге примешивалось другое ощущение, сопровождаемое не звуком, но его ощущением. Гулкое рычание или бой барабанов. Тавлея раздула ноздри, тихо заржав. Я тут же ухватил ее за поводья, испугавшись, что она метнется в сторону или убежит. Люди, может быть, и не чувствовали присутствия того, что оживало в лесу и во мне самом, но животные, как оказалось, очень даже.

— Тише, — призвал я себя, кобылу и Мрак.

Никто не послушал. У меня попросту не получалось утихомирить ритм своего сердца, кобыла продолжала беспокоится, а Мрак не подчинялся. Песня, слышимая гулом в сознании, звала скрыться в чаще. На мгновение я даже не выдержал, обернулся, проверить, не замер ли кто-то там, под сенью деревьев? Там все еще было пусто. Все мои инстинкты диктовали развернуться и сойти со склона.

А потом внизу, на дороге, мелькнула фигура. Затем еще и еще. Мое сердце остановилось от ужаса. Это действительно были легионеры. И все они шли сюда.

Неровным строем ползли вверх, чтобы через утес спуститься в коммуну. Я смотрел на их темно-зеленую форму, на оружие, поблескивающее за спинами. А они все шли, будто волна, набегающая на берег.

Наконец, я моргнул. Понимая, что смотрю на них так долго, что вижу слишком хорошо. Один из солдатов скинул голову, от этого дыхание у меня перехватило. Он лишь жалкую секунду всматривался за бровку подъема и опустил взгляд. Не заметил. Может быть, туман?

На этот раз ощущение опасности хлестнуло, заставив попятится назад. Мрак зарычал, вены прожгло. Лес больше не звенел, он кричал. Я вскочил на кобылу, выслал ее вперед. Вихрем мы помчались через чащобу. Тавлея спотыкалась и увязала в снегу, но я не жалел ее. Над нами мелькали тени распахнутых елей, Мрак стелился следом.

«Останови их,»— взмолился я. — «Запутай, сбей со следа. Не дай им пройти к людям»

Лес не в силах был это сделать. Воля Хозяйки придавливала меня, точно камень. Останься тут, останься. Нечего тянуться к людям. Перед глазами мелькали сны. Дерн под пальцами, ощущение звериной шкуры, старые кости, запах крови и темноты, лицо Ирсы, крики девушки, привязанной к дереву, образ Хозяйки, Вожака и того, кто явился мне на тропе.

Пять знаков нацарапанных на пяти камнях.

Две тени, одна человеческая, а другая...

Они убийцы. Убивают ради забавы.

Когда они стали нашими, а я стал их?

Стоп. Не то, не сейчас, не это.

Лес выпустил меня из своих объятий. Стоило нам выскочить из-за деревьев, все прекратилось. Я тяжело дышал, голова кружилась. Медлить было нельзя. Взглянул на просеку, и что-то в ней напомнило мне взгляд матери. Тоска и печаль сжали грудь. Я отвернулся. Как человека, я был должен следовать пути, что выбрал.

— Они на утесе!

Катехизатор повернулся ко мне, лицо его исказило непомание. Расталкивая людей, я пробирался к нему.

— Они идут через утес, — выхаркнул я между вздохами.

Потеряно слишком много времени. В доме никого уже не оказалось и мне пришлось гнать задыхающуюся кобылу через улицы, чтобы разыскать Катехизатора. Мы стояли в плотном кругу людей. Тавлею я оставил, не позаботившись даже о том, чтобы привязать ее где-нибудь.

Вокруг меня поднялся рокот голосов.

— Вот как, — отозвался Катехизатор, отвернувшись к Фриске. — Значит, планы меняются. Они решили взять нас в кольцо.

Из-за спин показалась рыжая макушка Лодура. За ним следовал Ирса. Мне казалось, вид друзей подарит мне хоть какое-то успокоение. Вместо этого меня затрясло от напряжения.

— В кольцо? — едва ли не поперхнулся я.

— Фритта передала нам, что они идут по главной дороге, — объяснил Лодур. — Значит, они рассеялись. Часть пошла через утес.

— И как же быть?

Катехизатор развернулся и воздел руки, оканчивая беспокойные споры, зарождающиеся в толпе.

— Спокойно! — громким голосом призвал он. — Не будем паниковать. Это может оказаться нам на руку. Расформировавшись, они потеряли преимущество в количестве. Нас больше. Часть из нас встретит их на другой дороге.

— Сколько их было? — спросил Цезарь, стоящий рядом с Катехизатором, щуря на меня холодные глаза.

Я попытался вспомнить. Ужас и зов леса не дал мне их посчитать.

— Не могу сказать точно. Немного.

— Ничего, — вновь успокоил Катехизатор, — главное было остаться незамеченным и предупредить нас. Значит, разделимся. Фриске, ты пойдешь со второй группой.

Мужчина угрюмо кивнул.

— Думаю, мальчишка прав. Их не может быть много. Мне не нужна половина людей.

— Собирай, кого нужно, но не недооценивай их. Лодур, пойдешь с ним.

Лицо парня вытянулось, однако, он только кивнул. Я огляделся в попытке отыскать остальных.

— И ты тоже, — обратился ко мне Катехизатор. — Как и Цезарь.

Затем он снова повернулся к толпе.

— Перестаньте дрожать. Сегодня будет хороший день, запомните это. Вы расскажете о нем своим друзьям и семьям, когда вернетесь домой. Они вряд ли решатся стрелять. Пришли напугать, но народ у нас не из робких. А поэтому ведите себя храбро. Эти хищники не свирепее тех, что мы встречаем в лесу.

Мне подумалось, что может быть и так, только у хищников не имелось при себе винтовок.

Фриске принялся собирать людей, мы с Лодуром потянулись за ним. Толпа рассеивалась. А где же отец? Разве он не должен быть тут?

Через несколько минут кто-то коснулся моей спины и я обнаружил рядом Фьора. Что ж, хотя бы он был тут.

— Где Турид? — спросил я.

— На площади.

— И Клеитос с ней, — вставил Берси, подходя ближе.

Я пока не был уверен, радоваться ли мне или огорчаться этим новостям.

— Я был с ними, но потом кто-то сказал, что ты вернулся с утеса и мне захотелось послушать. В итоге меня дернул этот мужик, — продолжил болтать Берси, видимо чтобы заполнить мрачное молчание.

С другого конца улицы показались знакомые фигуры. Греттир протянул Арвёсту руку и тот коротко пожал ее, что-то говоря. После этого Греттир вышел вперед, увлекаемый отрядом Фриске. Я ускорил шаг, чтобы нагнать его.

— Ну, привет, — поздоровался со мной мужчина. — Ружье при тебе?

Я двинул плечом, чтобы Греттир обратил внимание на оружие.

— Славно. Вперед не лезь, договорились? Мух за назойливость бьют.

— Почему ты здесь?

— Как не прийти, коли позвали?

Я почувствовал неприятный осадок от его слов.

— А Арвёст?

— Решили разделится для большего толку.

Это было неправильным. С чего им расходится? Они ведь всегда были рядом.

— Какой с этого прок?

— Он будет приглядывать за теми храбрецами, а я за тобой. Надеюсь, меня сегодня и прикончат. Видеть его козу больше не желаю.

— Не говори так, —попросил я, сглатывая от тревоги.

Греттир дернул уголком губ.

— Ладно-ладно, прости старика за шуточки. Надо было козу с собой притащить да пристрелить по тихому. Свалил бы все на легионеров.

Больше никто ничего не говорил. Мы выстроились у дороги за спиной у Фриске и Цезаря.

— Держите ружья поближе, — указал первый. — Только не вздумайте стрелять без команды.

— Не делайте резких движений, — продолжил инструктаж Цезарь. — Если что — тут же врассыпную. При стрельбе падайте в снег.

Он говорил что-то еще, я уже не мог его слушать. Лодур толкнул меня в ребра, криво улыбаясь.

— Держись ближе, ладно? Перехватишь пулю, если она будет лететь мне в лицо.

Его шутка меня не позабавила. По толпе прокатился тихий восклик и Фриске расправил плечи.

Стройная шеренга солдат показалась на дороге. Сначала это были лишь тени, явившиеся в селение, чтобы принести смуту. Но с каждым мгновением они обретали все больше страшных деталей. Рослые, широкоплечие мужчины. Все до одного — в темно-зеленых куртках с белой нашивкой змея на рукаве. Черные высокие сапоги приминали свежий снег, оскверняя его глубокими следами. На головах были защитные каски. Под рукой — металлический блеск ружей.

Они оцепили нас в полукруг. Я пересчитал их навскидку — человек сорок. Нас больше.

Легионеры расступились. Вперед вышло два человека. Легат, которого я видел в прошлый раз. Второго, того, что встал по его правое плечо, я не знал. На его рукаве не было опознавательных знаков. Может быть, это был центурион — главный над несколькими когортами? Или судебный трибун.

— Именем претора севера, Сигурда Норберта, — голос главы когорты прокатился громом над нами, — выдайте нам изменников. Они будут преданы суду.

Вперед вышел Цезарь.

— Мы все тут — изменники. — Отчеканил он.

Лицо легата побагровело от гнева.

— Вам прощена измена один раз. Не рассчитывайте на второй.

Слова не были сказаны лично мне. Однако, по спине пробежались мурашки.

— Насколько мне помнится, — Цезарь сощурился, — вы лишились права нас судить.

— Вас судит сам претор.

— Мы больше не подчиняемся претору севера.

Фриске сплюнул себе под ноги.

— Так ему и передай.

— Хотите забрать всех? — крикнул среди позади нас.

Командир когорты обернулся к человеку, стоящему рядом. Да, он точно был званием выше.

Я пригляделся к солдатам. И тут до меня дошло. С первого взгляда можно не заметить — все они стояли плотным кругом, все хранили молчание, облаченные в щиты зеленых курток. Но некоторые из них явно отличались. Другая форма. Другой разворот плеч. Неостриженные по армейски головы. Некоторые лица были совсем молоды — едва начавшие свою подготовку рекруты.

Не все из них были солдатами. Скорее всего, тут были вчерашние гражданские.

Незнакомец сохранял молчание. А затем поднял глаза. Он разительно отличался от других. Лицо у него было спокойное, несколько осунувшееся. Во взгляде не было ни заинтересованности, ни ярости, ни страха. Только скука.

— Претору севера будет угодно перестрелять вас всех, если захочется.

Голос его был глубок, хотя говорил он не так громко, как бывало представителям курий. Он прошелся взглядом по нашим лицам.

— Но претору важны люди. Важны мнения.

— Брешешь, — тут же вставил Лодур, делая шаг вперед. Я поспешил протиснуться между людей, тенью последовать за ним. Что я вообще творю? — Сигурду плевать на рабочий люд. Так же, как было всем преторам до него. Вы просто кучка завоевателей, когда-то ступившая на эти земли. Возвращайтесь туда, откуда пришли.

Человек, кажется, был готов нахмурится, однако, удержал маску безразличия на лице. Обернулся к командиру когорты.

— Заберите конунга. И этого мальчишку.

И сделал шаг назад.

Тогда командир развернулся. Прогремел страшный приказ:

— Стройся.

Вот и все переговоры.

— Только попробуйте, — зарычал Фриске.

Я схватил Лодура за плечо, чтобы не наделал глупостей.

В ответ плотное кольцо солдат сомкнулось вокруг жителей. Люди попятились назад. Что мы могли сделать против обученных солдат?

— Решим все тихо. Будьте разумны, — почти ласково попросил легат.

Командир когорты уже шел нам навстречу.

Фриске обернулся к нам.

— Не смейте бояться.

— Это будет хороший день! — вскричал Лодур.

Крупицы змееборцев крикнули, а вторили им те, кто не отхлынул от солдат. Незнакомец сдвинул брови. Тут уже жители коммуны бросились вперед. Вся нестройная, рассыпчатая пестрая толпа. Мы не должны стрелять — и все до одного выдержали приказ. Солдаты не станут стрелять — иначе это превратится в бойню. Таков был план.

— Не стрелять! — Пророкотал человек без нашивки, — держите строй!

План работал.

Неожиданно мы схлестнулись. Не все мужчины севера проходили военную подготовку, но уж каждый махался в кабаке и умел за себя постоять. Местные налетали по двое-трое человек на одного солдата. Те отбивались прикладами ружей, отвечали отточенными приемами боя. Люди превратились в размытую, яростную массу — пестрый на зеленое, и зеленое на пестрое.

Крики и воинственный клич оглушили меня.

Где-то справа повалили солдата. Фьор с Ирсой готовились столкнуться с другим. Краем глаза я видел, как Фриске толкнул в снег один из легионеров, и тот яростно одаривал его ударами в живот.

Лодур схватил меня за ворот, вскинул руку.

— Цезарь! — прошипел он.

Ближе всех к конунгу оказался командир когорты. Мужчины схватились в яростной борьбе, отсюда я понимал: Цезарь проиграет. Конунг был силен словом и живым умом, а не кулаками.

Лодур кинулся к ним. Я хотел окрикнуть его, остановить, даже если бы у меня получилось, мой крик бы утонул в общем гвалте.

Казалось, бег заставит меня тут же задохнуться от беспомощности. Я пересилил себя, свою слабость и беспомощность, рванулся вперед, понимая, что неважно, умру я сейчас и потом, бездействовать невозможно.

Оказавшись у легата, я бросился на него, не раздумывая. Ударил по колену, навалился сверху. В ответ мужчина отвесил мне ощутимый пинок, но я не ослабил хватки, сжимая челюсти. Все уже шло не так. Страх во мне зверился яростью, порождаемой Мраком. В голове было пусто, лишь только жажда драки. Я отхватил командира когорты по лицу, в солнечное сплетение. Тот хлестнул кулаком в живот, заставляя потерять дыхание, швырнул в сторону. Пряжка на ремне ружья отлетела, а у меня не было времени, чтобы поднять упавшее оружие; легат тут же двинулся на меня. Цезарь возник сзади, обхватил поперек туловища. Я наскочил следом. Командир когорты, может быть, и смог выстоять нас обоих, однако, и Лодур не стал стоять в стороне. Метко зарядил мужчине в горло. Я тут же снова попытался свалить его с ног, и на этот раз почти получилось, если бы он, вывернувшись, не приложил меня головой о каменные плиты под ногами.

В мгновение перед глазами все расплылось. Дыхание сбилось, вокруг заплясали пятна. Мрак заклокотал, наискивая подняться. Превозмогая дурноту, я вскочил на ноги и вцепился легату в руку, которую он занес над Лодуром.

Цезарь толкнул его, мужчина повалился и взвыл. Металлическая молния полоснула его по лицу.

— Это за мои книги, — прохрипел Лодур.

В руках его блестел узкий окровавленный нож.

Легат сощурил глаз. Кровь с узкой раны на лбу заливала лицо.

— А это — за отца!

Лодур размахнулся, но ударить не успел. Слева от него словно из ниоткуда появился человек без нашивки, заломил его руку с оружием. Лодур вскрикнул, выпуская нож. Я был готов прыгнуть на противника, только он сразу же выпустил парня, отталикая на меня.

В руках у него ничего не было. Взгляд был твердым, как сталь.

Легат живо отполз назад, поднялся, стер кровь с лица. А затем тихо зарычал.

— Когорта! — заорал он во все горло. — Стреляй!

Люди разом отцепились друг от друга. В глазах незнакомца промелькнуло замешательство. Солдаты вскидывали винтовки. Местные в ужасе попятились.

— Ружья! — раздался голос Фриске.

Ни солдаты, ни мы сами не были готовы стрелять.

— Отставить! — прогремел человек без нашивки.

Командир когорты снял с плеча винтовку.

— Мои люди будут стрелять, — отчеканил он, — Строй!

Мужчина обернулся на нас. Я был готов сопротивляться, а он только толкнул меня, заставляя сделать несколько шагов прочь.

— Назад, — почти прошептал он.

Что-то в его лице, во взгляде, в движении, заставило меня послушаться. На ощупь я отыскал руку Лодура, протащил его за собой.

Черные дула целились нам в лица, пророча скорую смерть. Вокруг суетились люди, кто-то толкался, кто-то бежал прочь, кто-то наставлял ружья в ответ. Запоздало я вспомнил, что мое ружье лежит здесь, в снегу, совсем близко. А потом меня накрыла волна безразличия и спокойствия. Все улеглось.

Конечно, все так и должно было и закончится. К этому и шло. Разве не об этом предупреждал меня лес, разве не это я понял, встретившись с видением на тропе? Одно было жалко: Кайсе придется отправиться в лабораторию самостоятельно. Никто не расскажет Волку и Бурой, что со мной сталось. Мама будет убита горем, отец еще сильнее замкнется в себе. Греттир и Арвёст жутко расстроятся. Я всех разочаровал. Печально, что так и не набрался храбрости, чтобы признаться Клеитосу о болезни.

Я сжал руку Лодура. Я должен был стараться лучше. Может быть, стоило сейчас толкнуть его прочь. Еще было время. Или не было? Какое это имело значение?

Пять знаков, начертанных на пяти камнях. Среди них никогда не было войны. Теперь я понимал, о чем мне говорили.

Первыми выстрелили не солдаты. Это сделал Фриске.

Я понял это гораздо позже. Сначала грянул выстрел, один из солдатов передо мной повалился на землю, как подкошенный. Люди оторопело оглядывались. Никто не понимал, что к этому привело.

— Хороший день, — прохрипел Фриске и дернул затвор.

Все мигом пришло в движение.

— Стреляй! — приказ, раздавшийся непонятно с какой стороны.

Я не собирался двигаться, тело сделало это за меня. Возможно, это был инстинкт выживания, который отчаянно мне сопротивлялся или сам Мрак. Я рванулся назад рухнул вниз, утягивая за собой Лодура. Сверху прозвучали винтовки, вопли заполнили пространство. Не было времени думать, я откатился в сторону, придавливая Лодура к земле.

Свистели пули, грохотали шаги. Падали мертвые и раненые. Кто-то споткнулся об меня, зарядив ногой в плечо. Боль огрела горячей вспышкой, я не пошевелился. Мрак приказывал лежать на месте.

А потом ударил гром. Земля дрогнула под нами, тряхнулась, гул напомнил мне рокот волн, разбивающихся о скалы. Панический ужас сковал по рукам и ногам. Песня перестрелки оборвалась.

Я рискнул поднять голову. Позади наших людей, над домами расстилался дым. Люди вокруг замолкли и застыли, кто стоя на ногах с ружьем в руках, кто лежа на земле. Некто невидимый мне выл от боли. Все ошарашенно смотрели на дым. Снова прозвучал гром, — гром людских голосов из коммуны.

— Слышите это?

Я покосился в сторону, на Фриске. Тот не выпрямлялся и не опускал ружья, лицо его приобрело странное, кровожадное выражение.

— Слышите? Это кричат победители. Это кричат наши люди, впервые сбросившие с себя оковы. Это наш гимн, и мы споем его во всех северных землях.

Лицо командира когорты побелело от смеси ярости и страха.

Еще один взрыв. Это точно был взрыв, теперь я знал это. Вот что принес сюда Катехизатор. Вот каким был его план.

Кольцо легионеров разомкнулось, поползло назад. Снег взметнулся белоснежной пылью, в воздухе застыл запах пота и крови. Медленно и решительно часть жителей двинулась к ним.

— Отступление, — наконец произнес командир.

Повторять было не нужно. Кучка солдат отхлынула, бросилась в рассыпную. Они не бежали, боясь получить град пуль в спину. Быстро оставляли позиции, теснясь и толкаясь. Никто их не останавливал. Некоторые оставались на месте, перепуганные и дрожащие, провожающие взглядом уходящих. Жители двигались за солдатами, будто бы хотели проводить их до самой окраины.

Все закончилось так же внезапно. Цезарь остановил погоню несколькими возгласами. Толпа замерла, разбушевавшаяся и злая.

За какие-то минуты все стихло. Не было ни победных кличей, ни радостных криков. Добрая полсотни северян просто молчала, мрачно и болезненно.

Это не было победой. Просто мщением.

Только тут я решил подняться на ноги, подтаскивая Лодура за собой за шкирку. Его лицо заливала кровь, и на какую-то секунду в голову пришла абсурдная мысль, что он мертв. Однако, Лодур поднял руку и отстраненно стер кровь с глаз. Во время падения он ударился головой.

Раздался болезненный вопль. Неподалеку сбились в круг трое человек. Перед ними на снегу лежал парень. Обыкновенная серая куртка, ореол платиновых волос. Отсюда я не мог видеть ни его щербатое лицо, ни голубые глаза, уставившиеся в небо. Я понял, кто это. Потому что за плечи парня обнимал его отец, Сверр. Потому что я сотни раз сталкивался с Берси в школе, на улице, в бакалеях, в единственном кабаке. Я привык слушать его болтовню, привык к его постоянным «как оно» и добродушным улыбкам.

И даже не мог подумать, что это был последний день, когда я его вижу.

— Берси! Берси... мой мальчик... — всхлипывал Сверр, не выпуская сына из рук. — Они...убили...

Мир вокруг обрушился на осколки и медленно собирался вновь подобно мозаике. Это была уже исковерканная, чуждая мне действительность. Я бездумным взглядом шарил по земле. Вокруг лежали тела. Жителей и солдат. Снег окрасился красным, превратился в месиво. Многие сидели, зажимая ладонями раны. Разносились новые возгласы боли.

Все это время мой отец был прав.

Невыносимая тошнота подступила к горлу. Меня отчаянно трясло. Будто штырем проткнули. Невыносимая тяжесть пригнула к земле. Это я был во всем виноват.

Лодур, стоящий рядом, молчал. Лицо у него было каменным.

А где-то в другом мире между тел шагал Фриске. Дергал остальных, бил по лицу, раздавал приказы. Вот очнулся Цезарь. Медленно приходили в себя остальные.

— Они вернуться, — произнес конунг.

— Вернуться, — согласился Фриске. — Но не завтра. Им нужно время, чтобы зализать раны.

— Что же мы наделали... — прохрипел кто-то.

— Сражались, — голос Фриске был сух. Он хлопнул по плечу говорившего. — Помогите раненным. И возьмите оставшихся легионеров под стражу.

— Возвращайтесь к семьям. Скажите, что вы живы, — сказал Цезарь.

Я все еще оставался свидетелем. Этого просто не могло произойти. Просто сон. Очередное видение из далекого прошлого, которого никогда не существовало.

— Эй, малой.

Я попытался сфокусировать взгляд на изуродованном лице перед собой. Греттир. Он внимательно оглядывал меня с головы до ног. Все те же полосные шрамы, все тот же взгляд внимательных карих глаз.

— Жив? Ранен?

Он не казался расстроенным. Даже удивленным. Наоборот, был предельно собран, будто бы мы вот-вот собирались выйти на охоту, а не пережили это.

Я сглотнул, мотая головой. Язык отсох во рту.

— А дружок твой? Дай посмотрю.

Лодур не сопротивлялся. Греттир ощупал его голову, хмурясь.

— Царапина. До весны доживет. Да отцепись ты от него.

Только теперь я понял, что все еще держу Лодура за шкирку и разжал пальцы. Лодур медленно осел на землю, не в силах устоять самостоятельно. Греттир не обратил на это внимание.

— Эй, — снова позвал он меня, а когда я не ответил, легко щелкнул по носу. — Дыши. Все кончилось.

Потом он обнял меня одной рукой, прижимая к себе. Я уткнулся ему в плечо. И от ощущения этой близости, его тепла и дыхания, слов «все кончилось» стало в сто крат хуже. Дыхание сбилось, ком застрял в горле. К глазам подступили горячие слезы пережитого испуга и собственной вины.

На наших руках была кровь. Кровь Берси, других жителей, солдат.

— Ничего-ничего, — глухо произнес Греттир, однако, голос оставался твердым. — Ничего, я знаю. Ох, и испугался же я за тебя, малой...

Мне ничего больше не хотелось. Просто стоять здесь, в его объятиях. Это было последним, самым важным что осталось. Если он меня отпустит, я тут же умру.

И все же Греттир отпустил. Заставил меня отлипнуть от себя, сделал шаг назад. Наклонился, поднял мое ружье и всучил в руки.

— Это все потом. Сейчас надо ранеными заняться. После погорюем.

Раненые. Я сделал усилие и собрался, пытаясь не смотреть на убитых. Кто еще здесь был?

Ирса стоял далеко, поддерживаемый женщиной, что вечно ходила за Атли. Скворняка, которому мы передавали обычно шкуры, живого, но изрядно помятого поднимали на ноги двое мужчин. Я судорожно заметался взглядом, и наконец увидел его. Фьор зажимал баюкал руку на груди, смотря на отца.

— ... это не страшно. Сейчас подлатаем, — успокаивал его Цезарь, придерживая его руку. С нее капала кровь.

Греттир был спокоен, и не выглядел раненным. Какая-то часть дурноты прошла. Хотя бы они все были живы.

Я опустил глаза на Лодура. Тот сидел, тупо глядя перед собой.