Волчья песнь

Накануне ночью я никак не мог уснуть. Сказалось нервное напряжение после взятия департамента, невысказанные Клеитосу слова все еще крутились в моей голове. Битый час меня снедала тоска и злоба на самого себя. Хотелось резко откинуть одеяло и вскочить, стучаться Клеитосу в дом. И сразу же я останавливал себя, приказывая оставаться на месте. Ничего-ничего, это подождет. А сколько еще это может ждать?

С позднего вечера метель стучалась в окна и утихла только под утро. Вставать пришлось рано. Сон нисколько не помог мне успокоиться. Как только видение закончилось, нечто выдернуло меня из тревожной дремы. Кто мог показать подобный ужас? Воспоминание было очень старым, я понял по окружающей действительности сна и тому, что ни одного лица из пришлых в лес людей я различить не мог. Происходящее мракобесие тревожным чувством отзывалось в сознании. Видеть подобное я не просил и не мог понять, к чему это воспоминание.

Еще засветло я притащил в дом воду, которую отец заблаговременно набирал из реки и оставлял в сарае. Перетаскав несколько цистерн, тут же, не позавтракав, я схватил со стола в своей комнате документы, что передал мне Лодур, сунул их в рюкзак с кусками мяса и направился в лес.

«Что-то грядет,» — заметил Волк, когда я опустился перед ним в снег и вытряхнул из рюкзака всю еду, что мне удалось принести.

Бурая без восклицаний и замечаний принялась облизывать мне лицо. Я зажмурился, перебирая ее мех между пальцами.

— Человеческие забавы, — сделал я попытку объясниться. — Хотя это уже с трудом можно назвать забавами.

«Дурное предчувствие,» — Волк, отрываясь от завтрака, приподнял голову и понюхал воздух, приоткрывая пасть.

«Это опасно?» — поинтересовалась Бурая, попеременно смотря на меня и брата.

Я поджал губы. Не могу же я врать уже и им. И все же у меня были сомнения по поводу того, как именно преподнести им происходящее.

— Для людей, не для волков. Вам стоит некоторое время лишний раз не высовываться.

«А для тебя?» — Волк пристально уставился мне в лицо. Мне оставалось пожать плечами.

— Вы не можете связаться со своей стаей?

«Слишком близко к людям,» — Бурая точно испытывала сожаление.

— А что насчет другого леса? Вожака? Можете передать им, чтобы они зашли глубже в лес на всякий случай?

Волк недоверчиво повел ухом.

— Скоро, возможно... мне придется провести людей по лесу. Не для охоты. Я не хочу, чтобы кто-нибудь с ними столкнулся.

«Зачем тебе приводить сюда людей? Мало было одного?» — Бурая сердито повела носом.

— Это сложно объяснить. Мы должны выйти на восточный утес, а затем вернуться обратно.

Волки недоуменно переглянулись. Больше вопросов не было.

Гораздо с меньшим расположением новость восприняла Кайса. Для нее у меня не нашлось детальных объяснений, а потому, когда она спросила, что у нас происходит, я коротко ответил:

— Революция.

Мы снова увиделись, хоть и добраться до места встречи в глухом лесу конфедератке было очевидно непросто. Волк все еще ходил со мной, не доверяя человеку. Каждый раз, когда Кайса обращала на него внимание, он скалился.

Кайса удивленно нахмурилась, покрепче обнимая себя руками.

— И ты с ними? — было странно слышать от нее неприкрытую взволнованность.

— Конечно.

Внезапно она схватила меня за ворот куртки, дернув на себя. Волк тут же вскочил на ноги, щелкая пастью. Даже это Кайсу не остановило. Я выставил локоть вперед, другую руку вскинул в сторону, чтобы Волк не решил кинуться.

— Что ты творишь?! — рыкнула Кайса. — Ты в своем уме?

— Ты не знаешь, каково нам, — холодно отозвался я.

— Какого вам? А каково тебе? Времени совсем мало. Ты должен был помешать этому случится. Остановить их. Посмотри на себя. Лучше тебе не станет!

Отчасти Кайса был права. Лучше мне вправду не становилось. Кое-как я держался, а что будет потом? Рука постоянно болела. Порой я слышал в груди такие хрипы, которых уже давно не слышал.

— Если ты умрешь, я не найду ответы. Я не смогу ничем помочь. И ты мне не поможем. — Кайса нетерпеливым движением отпустила меня и принялась раздраженно шагать взад и вперед. Волк тяжело плюхнулся в снег, успокоенный тем, что женщина убралась подальше, хотя и не спускал с нее пристального взгляда. — Слушай, я понимаю, вам не легко. Но из-за беспорядков нам придется отложить поход в лабораторию. Это слишком далеко. А мне нужно вернуться на форпост. Нам уже отдали приказ собирать лагеря на предгорье. Известно только, что фюльке подняло мятеж.

Это было ужасно. Я тормозил весь наш план. У Лодура были другие люди, а вот у Кайсы — никого. К тому же идея в большей степени была направлена на то, чтобы помочь мне, а не ей самой.

— Я не могу стоять в стороне. У меня есть родители, брат, родные. Я не могу оставить их только потому, что это мой шанс на спасение. Может быть, если все получится, отношения между Севером и Конфедерацией наладятся. Тогда и Скарабеям не нужно будет скрываться.

Кайса бросила на меня скептический взгляд, на мгновение замирая на месте, а затем продолжила свое хождение вперед и назад.

— Ты ведь можешь поехать и без меня.

— Какой в этом смысл? Я предлагаю туда отправится не ради какого-то путешествия. Это не я говорю с волками.

— Может быть и нет никакой связи между лабораторией и тем, что я говорю с волками.

На этот раз Кайса взглянула на меня с открытой враждебностью. Я и без ее слов понимал, что она обо мне думает.

— Дело ведь не только в том, чтобы спасти мне жизнь, — решил я зайти с очевидной стороны, — по сути, мы друг другу никто. А значит, даже если со мной не вышло, ты можешь притащить кого-то другого.

— Кого, позволь спросить? Каким образом я смогу взять с собой кого-то другого? Предлагаешь мне изловить волка и без устали таскать к нему зараженных, пока у кого-то не получится установить с ним контакт? Я не могу сидеть здесь вечно. Он, — она указала на Волка, который тут же отозвался на ее жест глухим рычанием, — не будет сидеть тут вечно. Да пойми же ты!

Кайса остановилась передо мной, сцепив челюсти.

— Речь идет не только о твоем спасении. О спасении многих других. Даже обо мне, потому как я не собираюсь всю жизнь прозябать в лесах с ружьем наперевес. И Конфедерацию ни с чем, — Кайса свернула кулак, пытаясь утихомирить свое негодование, — я тоже не вернусь.

Я плохо знал устои Конфедерации. И еще хуже я знал саму Кайсу. У меня не было уверенности, что она так сильно радеет над судьбой больных. Я лишь понимал, что жизнь у членов разведывательного подразделения не сахар.

«Чего она там лопочет?» — буркнул Волк.

Кайса перевела на него взгляд. Я уже собирался предупредить, чтобы она опасалась глядеть в глаза хищнику, как она отвернулась, оказавшись к нам в полоборота.

— Знаешь, я ведь могла заставить тебя пойти со мной.

— Каким образом?

— Любым. Я могла бы угрожать тебе его жизнью. Всего лишь один точный выстрел и ему конец. Мне необязательно подходить близко.

Мне вспомнились винтовки, которые держали в тот день конфедераты, обступившие оленя. Сейчас такой при Кайсе не было, но не было сомнений, винтовка у нее имелась. Мрак поднял меня на ноги.

— Не трогай его, — зарычал я.

Волк, встревоженный переменившимся настроением, тоже встал, расставив лапы.

Кайса не сдвинулась с места.

— Я не стану этого делать, — согласилась она, и только потом повернулась ко мне. — Потому что знаю, он тебе важен. И я не настолько отчаянная, чтобы рисковать так сильно. Однако, это я. А ведь рано или поздно о моем открытии узнают другие. Или же я могу сама им об этом рассказать. Много ли конфедератов будут столь же добры?

Я помолчал, не зная, что на это ответить.

«Она угрожает?» — ощерился Волк.

Я мог бы обрубить это на корню. Прошептать «да» и Волк бы бросился на Кайсу без промедления. Конечно, я не был в состоянии на это смотреть. Только речь шла не обо мне. Речь шла обо всех волках в лесу. Нельзя было так рисковать.

— Пока нет, — бросил я.

Кайса сощурилась, но поняла, что эта реплика была обращена не к ней.

— Еще я могу заставить тебя силой. Другие Скарабеи могут заставить. Множество людей бесследно исчезает в лесу.

— Иногда оказывается, что многих из исчезнувших загрыз волк, — предостерегающе заметил я.

Кайса дернула плечом, без опаски прошла ко мне.

— И этого я делать не стану. Потому что в твоих же интересах узнать, что сохранилось в лаборатории. Только если ты хочешь бросить все и отдать свою жизнь во имя северян, на мое добродушие и поддержку не рассчитывай.

— Это мои люди, — отчеканил я. — Разве ты бросила бы своих людей?

— Речь идет о высшей цели. А насколько сильна твоя уверенность, что ты сам человек? Много ли твоих сородичей знают, что ты наведываешься в лес?

Тут она попало в яблочко. Я рассеянно заморгал, в голове зароились непрошенные воспоминания о вчерашнем разговоре с Клеитосом.

— Много кто из них отвернется от тебя, если ты попытаешься объяснить им природу черного дерева. Сочтут это бреднями сумашедшего или несмешной шуткой. Разве нет? Тогда почему ты сразу не побежал рассказывать им о положении дел?

— Это все... сложно, — попытался сопротивляться я.

Это Кайсу не успокоило. Она скривила рот от моих слов. Глаза ее напоминали две льдинки на бледном лице.

— Три дня и я буду готова. Если утром четвертого ты не появишься в лесу на этом месте, я предоставлю всю найденную информацию начальству. И о тебе рассказать не забуду.

— К нам идут легионеры Содружества.

Кайса мигнула, и на какой-то бесконечно краткий миг в глазах ее промелькнуло удивление. Она тут же справилась с собой.

— Тогда пусть идут быстрее, если ты собрался везде успеть.

Она сунула руку в один из множества карманов своего бронежилета, вытащила оттуда небольшую баночку с пластиковой крышкой, впечатала мне в грудь.

— Здесь доза ровно на четыре дня. Не блокатор, но уже что-то. — сухо сообщила она и развернулась.

— Спасибо, — тихо отозвался я, хотя пить их не собирался.

Кайса уже удалялась прочь. Волк смотрел ей вслед. К горлу подступали все слова и возражения, что я собирался ей высказать, только было уже поздно. У меня не было сил с ней ругаться.

Волк подставил мне плечо, и ощутив его тепло, меня тут же начало клонить в сон. Мы побрели назад, пробираясь через снег. Я попытался кратко пересказать ему слова Кайсы.

«Я понимаю. Ты не можешь оставить свою стаю.»

Замечание это было наполнено горечью, которую я ощутил как свою. Чем больше я видел снов, чем глубже я углублялся в лес, тем сильнее крепла эта тонкая, дрожащая связь между нами. Если раньше я с трудом понимал его слова, теперь же угадывал его эмоции по движениям ровно так, как мог распознавать человеческие. Волк судил меня исходя из своих устоев и правил, однако они не были так уж далеки от человеческих. Да, он знал, я не могу бросить свою стаю. И вместе с тем он сожалел, что я отчаянно цепляюсь за нее. Для него все было куда проще. Мою человеческую сторону он никогда бы не принял. Для него я был почти таким же волком, как и он сам. А волки должны жить с волками.

Шли мы медленно. Я спотыкался на каждом шагу и ежесекундно протирал глаза. Лицо жалил ветер, щеки щипало. Каждый раз, когда я падал в снег, Волк толкал меня носом, помогая подняться.

«Тебе хуже».

— Сугробы.

«Из-за метели дичь ушла глубже в лес.» — Заметил Волк, остановившись. — «Скоро мне нужно будет охотиться. Моя нога. Она почти зажила.»

Я протянул руку, коснулся рубца на бедре. И правда.

«Зимой трудно жить одному,» — продолжал Волк.

Я понял, к чему он клонит.

— Вам придется уйти?

Волк вскинул на меня взгляд человеческих глаз.

— Но... а что мне делать?

«Мы поможем тебе. Будем возвращаться, если потребуется. Ты всегда можешь позвать меня и я услышу, где бы ты ни был.» — Волк коснулся носом моего. — «Отыщем Вожака и приведем его к тебе.»

Сердце гулко ухнуло в груди. Казалось, это край обрыва. Разве я мог поступать так с ними? С ними всеми. Я не мог позволить Волку рисковать Вожаком ради меня. Не мог допустить, чтобы Кайсе пришлось исполнить свои угрозы. Не мог оставить людей в коммунах.

— До этого не дойдет, — пообещал я. Надеясь, что сдержу хотя бы это обещание.

К дому Гуннрефр я прибыл слишком рано. Дверь мне открыла Турид, приветливо улыбаясь, предложила мне выпить чего-нибудь горячего. Это было здорово, потому я даже не успел позавтракать. Все остальные пока еще спали.

— Тетя с дядей вчера поздно вернулись. Праздник, все-таки. Посиди немного, — попросила она.

Находиться здесь было странным. Я всеми силами старался избегать этого места. Каждый раз, когда Турид звала меня зайти, я отказывался.

Дом пестрил оттенками желтого. Из-за теплых оттенков в интерьере или из-за освещения. Напротив входа сразу выглядывала лестница на второй этаж. Я пялился на ее темные ступени, раздеваясь. На самых нижних стояли банки, наполненные чем-то консервированным, на перилах лежал кашемировый женский шарф.

Усадив меня за стол и доверху наполнив кружку свежесваренным морсом из ягод облепихи, Турид продолжила хлопотать на кухне. Радиоприемник исторгал из себя звуки веселой мелодии. Стол постепенно полнился блюдами: сырокопченой колбасой, ломтиками коричневого сыра, обжаренными ножками куропатки, вареным картофелем, плавающим в масле. Я предпочитал ничего не трогать, хотя желудок возмущенно урчал от голода. Смотрел то на стену, увешанную деревянными барельефами авторства Фьора, на которых изображались различные рыбы, птицы, другие загадочные звери, растения и даже горы, то на Турид. Её длинные волосы были заплетены в две тугие косы, иногда делала лёгкие взмахи рукой, чтобы согнать с лица прядь выбившихся из прически локон. Бормотала себе под нос или весело щебетала, обращая ко мне лицо на несколько мгновений. Улыбка слегка стягивалась, брови чуть изгибались и она вновь возвращалась к готовке. Ткань ее фартука едва слышно шелестела при каждом движении. Я пожалел, что не взял с собой альбом, чтобы запечатлеть такую дивную сцену.

— Интересно, что теперь будет? — спросила она, вырывая меня из мирного созерцания, — ты еще не слышал никаких новостей?

Я признался, что нет, не слышал. Заметив, что я ничего не ем, Турид указала мне позавтракать. Аппетит пересилил гордое сопротивление. Мы еще раз обсудили произошедшее накануне, хотя мне хотелось вовсе не этого. Голос диктора прервал музыку и сообщил о прошедшем параде в Снокушгарде. Мы слушали молча, но ничего полезного из радио так и не донеслось. Во время метеосводки с лестницы донеслись шаги и в комнату с заспанным видом вошел Фьор, одетый только в майку и пижамные штаны. Он удивленно вытаращился на меня, словно увидел привидение.

— Доброе утро, спящая красавица, — язвительно произнесла Турид, оглядывая брата снизу вверх. — Мог бы ради приличия сначала надеть что-то более подобающее, прежде чем спускаться вниз.

— А что, к нам на завтрак зайдет Верховный Консул? — ощетинился Фьор, оправляя свою майку с едва различимым старым пятном.

— Ага. Вот он я, — я коротко махнул рукой, — и меня разочаровывает ваш внешний вид, молодой человек. А ведь цель моего визита — предложить вам работу.

— Работу, — передразнила Турид. — Вообще-то, у него уже есть работа. Сейчас он надевает сапоги и идет кормить скот.

Фьор смерил сестру угрюмым взглядом и только спросил:

— А мне завтрак не положен?

— А ты что, Верховный Консул?

Я коротко рассмеялся. Что-то в этой обыденной сцене прямиком из прошлого согрело меня. Фьор все еще поглядывал на меня недоверчиво.

— Ты ведь останешься на завтрак?

— Я уже завтракаю.

Фьор слегка нахмурился, а затем живо развернулся.

— Тогда сейчас вернусь.

Нацепив на себя рабочую куртку, он вышел. Турид поставила на стол еще одну чашку и присела рядом.

— Он рад тебя видеть, — удовлетворенно заметила она.

Наверное, а вот я его не очень. Я до последнего надеялся, что Цезарь проснется раньше и мне не придется заговаривать с Фьором. Я даже помощи ему не предложил, лишь бы лишний раз не оставаться с ним наедине.

— Хорошо все это, — продолжила Турид, когда поняла, что ответа от меня не дождется. — Сидишь тут и завтракаешь, как в старые добрые. Мне почти кажется, что вот-вот, и сейчас мы отправимся играть в снежки во дворе, как в старые времена.

— Да. Было здорово.

Только вот старые времена было уже не вернуть.

Фьор не успел вернуться до того, как вниз спустилась Рекюр. Светловолосая женщина вплыла в комнату, окутанная ароматом розовой воды и свежепритянной ванны, сияя грациозностью и достатком. Я подавил в себе желание подняться с места при ее виде. Она смерила меня внимательным взглядом серо-голубых глаз, таким же, как у Фьора и Турид, а затем слабо улыбнулась. Она была старше моей матери, но настолько болезненно красива, что казалась иллюстрацией к сказке, а не настоящим человеком.

— Рада тебя видеть, — произнесла она, хотя ничто в ее тоне об этом не сообщало, — как поживают твои родители?

Удостоверившись, что у них все хорошо, и ничего более я ей рассказывать не собирался, Рекюр помогла Турид с последними приготовлениями к завтраку. Когда Фьор вернулся, мать все же отправила его переодеться. Последним спустился Цезарь. Он даже вида не сделал, что рад меня видеть, отчего мне стало совсем неуютно.

Если мы в тишине, изредка прерываемым которыми фразами.

В кабинете Цезаря я вытащил листы из рюкзака, положил перед ним на стол. Вчера я все же подсмотрел, что всучил мне Лодур. Сведения о налогах, записи пропретора и тот самый доклад о Скарабеях. Благодаря этому я хоть немного представлял, что следует говорить. Мне тут же пришлось добавить, что я пришел сюда просить лошадей. На это конунг выразительно промолчал.

Пока Цезарь угрюмо бегал по ним глазами, я невольно оглядывался. У моего отца не было собственного кабинета. И у отцов других моих друзей не было. Кабинет Цезаря был антонимом кабинета пропретора. У того он был вычищенным достоянием порядка и роскоши, а у Цезаря напоминал мастерскую. На полках ютились книги вперемешку с документами, дорогие подарки мешались с детскими неумелыми поделками Фьора, когда еще он только-только учился строгать по дереву. На стенах не было лозунгов или благодарственных писем. Напротив окна висела пара картин: одна изображала натюрморт с цветами, который я пытался повторить в детстве раз пять, и портрет их семьи на заказ от художника из коммуны Кряжа Гёндуль. Мастерски разложенные мазки краски, точь в точь повторяющие лица всех четырех членов семьи Гуннрефр. Недостижимое для меня совершенство.

Цезарь хмыкнул, переворачивая последний лист.

— И что вы предлагаете мне с этим делать?

Он поднял глаза сначала на Фьора, который стоял рядом и только потом на меня. Может быть, он был рад, что мы помирились. Или не одобрял этого.

— Что вы сами об этом думаете? — Я расправил плечи, чтобы казаться выше и старше. Только рядом со мной все еще находился Фьор, против которого у меня не было шансов.

— Думаю, — выдохнул Цезарь, опуская лист на стопку и слегка оттолкнув ее от себя. — Вся эта затея дорого обойдется.

Я поджал губы.

— И что, мы должны просто сидеть и смотреть, как сенат наглеет все сильнее?

— Сенат? Сенат занят более важными вопросами у себя на материке.

— Именно, — надавил я. Лодур доверял мне. Отправляя меня сюда с папкой, он не просил просто показать ее. Нужно было убедить Цезаря задуматься. — Им нет до нас дела.

— Мы живем в составе Содружества. И потому получаем множество полезных ресурсов,— поправил Цезарь. — Иначе бы мы так и выживали сами по себе. Республиканское Федеративное Содружество обеспечивает нас пропитанием, техникой, защитой. Взамен мы платим налоги и обеспечиваем их необходимым. Это — равноценный обмен.

— Защитой? Эта защита больше не работает, да и работала ли когда-либо? Иначе почему по нашим территориям просто так разгуливают Скарабеи?

Я указал подбородком на бумаги, чувствуя себя паршиво. На самом деле, я не имел право заходить с этой темы. Вероятно, мне вообще стоило выразить Содружеству глубокую благодарность за договор с Конфедерацией. Только благодаря нему Кайса отыскала меня.

Только это — счастливое удача. Кайса не упомянула ни единого случая, когда конфедераты помогали больным черным деревом еще хоть раз. Да даже если бы помогли, нас были единицы. А людей, проживающих на севере — тысячи. У них было право ненавидеть конфедератов. У меня было право рассказать им правду.

— Это мало что доказывает. Этим записям несколько лет. Как я могу доверять бумагам, которые вы достали путем хищения государственного имущества?

Цезарь уже смотрел на меня с неприкрытым неодобрением. Оно заставило стушеваться.

— А как иначе их достать, если ни вы, ни другие конунги и не подозревают о их существовании? Если у пропретора были причины их скрыть, разве это не странно?

Цезарь вздохнул и потер свою самую аккуратную бороду, которую я когда-либо видел. Он еще раз взглянул на бумаги, а затем принялся блуждать взглядом по кабинету, так, словно ни меня, ни Фьора здесь не было.

— У каждого из нас есть собственные причины. Или желания. Они есть и у Лодура. Насколько ты уверен в нем? Да, жить в составе Содружества трудно. Нам не всегда хватает денег. Тяжело дается переживать зимы. Но слова одного взбалмошного сверстника вскружили вам и другим молодым людям головы. И все же, действительно ли он хочет того, о чем кричит? Какова его конечная цель?

— Для начала — освободить север.

— А потом?

— Показать, что в этом мире нельзя подчинить всех и каждого указами, законами и деньгами.

Последнее я сказал с нажимом. Цезарь, кажется, понял, куда я веду.

— Не дерзи мне. Я пытаюсь сказать, твой отец прав. Вы не знаете цену этой войны. Вы не представляете, насколько она страшна. В нашей стране немногие хорошо живут, но добиться благосостояния возможно. Все это, — он обвел рукой кабинет, имея в виду гораздо больше, — далось мне великим трудом. Ваше восстание требует куда больше. Если ты не задумывался о себе, Фьоре, нас всех, то подумай хотя бы о своей семье. Не все из нас могут держать в руках оружие. Сейчас нелегко. А когда жизнь на севере была легкой? Всё требует жертвы. И идти на ту жертву, что предлагаете вы, я не согласен.

Тут настал мой момент замолчать. Лодур был хорош в убеждениях. Только Цезарь был опытнее. Он знал, за что зацепиться. Я мимолетно взглянул на Фьора, тот смотрел куда-то за отца, осторожно дыша.

— У вас был шанс, — после вынужденной паузы продолжил, — шанс на тысячу. Ваши родители были теми, кем были. А многие другие такого шанса не имеют. Я знаю, восстание потребует жертв. Содружество не вернет наши земли без боя. А все-такие, сколько будет еще жертв в будущем, если мы его не поднимем? Сколько еще людей погибнут от тяжелой работы, снега, морозов, болезней, не имея защиты? Конунги всегда заботятся о своих коммунах. Не пора ли им позаботиться о самом севере?

Цезарь выдохнул через плотно сжатые губы. Он вот-вот прогонит нас. Неужели я даже с такой задачей не справлюсь?

— Во сколько раз увеличились налоги за последние десять лет?

Мы с Цезарям оба подняли глаза на Фьора. На его щеках горел румянец. Он плотно сжал ладони в кулаки, и глядя на отца.

— К чему ты ведешь? — Цезарь изогнул черную бровь. Голубые глаза уперлись в голубые.

— Ты знаешь? — конунг промолчал. — На сорок процентов. Сорок. На дерево, шкуры, материалы, на все.

Голос Фьора становился тверже. Он сделал шаг, еще шаг, пока не оказался вплотную к столу отца. Взгляд его помрачнел.

— Я считал. Не только я. Многие способны сложить два и два в уме. Официальная информация гласит, что мы отдаем Содружеству тридцать пять процентов того, что производим. А на деле же — не меньше пятидесяти. Многие из нас в дальних селениях живут за чертой бедности, перебиваясь чем попало. Они не могут позволить себе кабинет. Не могут позволить себе даже теплый очаг. Наши леса богаты древесиной. Мы куем железо не хуже, чем в Восточной Коалиции. Мы выращиваем оленей и коз — а ведь их шкуры, рога, копыта — все это в ходу на юге. У нас есть горные породы и полезные ископаемые, которых в других странах их ничтожно мало. У нас сильные, выносливые люди, готовые работать. И здесь люди должны выживать? Содружество не дает нам защиты. Только отбирает. Дерево, камень, права, время. Только у нас болеют черным деревом, а все лучшие врачи там, на юге, и сюда прибывают единицы. В Корсунге и Хенвенберге болтают об открытом рынке. Есть ли у нас нечто схожее? Почти все производства принадлежат Содружеству. Сейчас мы отдаем пятьдесят, что будет потом? Семьдесят, Восемьдесят пять, девяносто, пока они не превратят нас в далеких молчаливых рабов. Лодур прав. Федеративное Республиканское Содружество сожрет нас до костей и даже на этом не остановится.

Фьор отлип от стола, попятился, встал рядом со мной, словно искал защиты. Цезарь никогда не поднимал на него руку, но был строгим родителем.

— К любым условиям мы привыкаем. Дело не в будущих жертвах. Дело в цифрах и числах, — тихо закончил юноша.

Цезарь молчал. Через какое-то время взаимных переглядываний, Фьор с толикой горького веселья произнес:

— Разве ты не хотел, чтобы я учился экономике, когда отправлял меня в Новую Скандию, папа?

Мне и в голову не пришло зайти с этой стороны. Более того, я плохо разбирался в экономике. Никогда не думал, какую именно выгоду приносит север Содружеству.

И даже не догадывался, насколько осведомлен об этом Фьор. Когда он присоединился к Змееборцам, мне показалось, что он сделал это из-за сестры. Теперь стало понятно, что Фьор четко осознавал положение вещей. И, возможно, не был готов с этим мириться.

Мне хотелось улыбнуться ему. Поблагодарить.

— Я знаю, налоги только растут, — недовольно согласился Цезарь. — Но, подумай сам, как мы будем жить без его поддержки? За наши ресурсы они сами нам платят.

— Они платят копейками в собственную выгоду. Зачем нам поддержка Содружества? Север же торговал когда-то. Может торговать и сейчас. С Вольными островами, Воценом, да даже с Атлантическим Эмиратом, пускай он далеко.Черт, мы можем торговать даже с Конфедерацией, раз они уже на нашей земле! Конфедерация даст нам технику и наемную армию. Остальные — сахар, топливо, да что угодно, — Фьор поднял голову выше, — если мы выйдем из состава Республиканского Содружества, в будущем это будет северу только на руку. Это потребует жертв. Может быть, твои внуки смогут жить на те средства, что ты заработал. А что потом? Ты нужен Содружеству, пока ты танцуешь под их музыку. Что случится, когда сенату это наскучит?

Цезарь наконец-то отвел глаза. Лодуру нужно было больше доверять Фьору. Только он, понимая, какие слова заставят отца прислушаться, мог воздействовать на него.

Чувствуя, что конунг сдается, я продолжил:

— Из-за эксплуатации Содружества людей погибнет в разы больше, чем может погибнуть сейчас. Пока нас немного. И мы даже вряд ли что-то кардинально поменяем в ближайшее время. Только мы не можем дальше выживать. Вы конунг. К вашему мнению прислушаются. Вас услышат. Вопрос только в том, захотите ли вы говорить или дальше будете прикрывать правительство.

Цезарь криво усмехнулся.

— И что мне следует сказать?

Я пожал плечами.

— Мы не Содружество. Мы не станем кого-то заставлять. Я просто показал вам бумаги. Ваше решение, открывать правду или нет.

Цезарь с сомнением прищурился, вновь опустил взгляд на бумаги. Мы стояли в кромешной тишине. Слышно, как кухне Рекюр и Турид о чем-то переговаривались.

— Фьор, — внезапно громко подал голос Цезарь. — Дай ему лошадей.

Больше он ничего не сказал. Только знаком велел нам выйти.

Двор и хозяйство семьи Гуннрефр были куда богаче и шире, чем наши. Мой отец никогда не слыл умелым хозяином, предпочитал покупать или выменивать за услуги еду, шерсть и остальное.

Конунгов выбирали из самых зажиточных семей. Эта традиция, очевидно, велась еще с тех, довоенных времен предков. Конунги были для жителей комунн лицом порядка, стабильности и защиты.

Цезарь — конунг в самом традиционном понимании. От отца ему осталось семейное дело, прибыль от него он многократно приумножил. Благодаря расчетливости, незаурядному уму и дружелюбию он разбогател настолько рано, что в моем возрасте уже мог позволить себе неплохую (для здешних мест) машину. Чтобы стать конунгом у него было все — теплый просторный дом, крепко сложенные амбары, лучший скот, охотничьи трофеи, красавица жена и красавец-первенец. Семья Гуннрефр была преуспевающей во всех отношениях, и если бы я не был близким другом Фьора, я бы думал, что они такие же идеальные, какими кажутся издали. Но я знал больше. Что Рекюр больше всего на свете переживала о том, какое впечатление они производят в обществе и жила по строгим правилам, выписанным у себя в голове. Что Цезарь из-за объема работы частенько перебашивал с алгоголем, из-за этого они с женой громко ругались, и в это время Турид уходила гулять поздними вечерами, а Фьор часами строгал по дереву в своей комнате.

Впечатление у остальных Гуннрефр оставляли превосходное, да и Цезарь действительно вкладывался в бразды правления, а потому он держал власть конунга уже лет двадцать подряд. Ни у кого не было сомнений, что этот титул возьмет себе его сын, хоть конунги и выбирались голосованием. Фамилия уже бы заставляла людей отдавать свои голоса.

Фьор отворил широкие двери амбара, повеяло теплом сена, запахом животных и пыли. Небольшой отар овец и коз взволнованно начал перебирать копытами, потянувшись к нам нестройной шеренгой. В другом загоне трое оленей сонно хлопали черными глазами.

Я, очарованный простодушными взглядами животных, принялся хлопать овец по кудряшкам на затылках. Фьор же заторопился к складскому помещению.

— Я думал у вас четверо оленей.

— Было. Горбуша умер в начале осени. Кажется, отравился.

— Жалко.

Смерть оленя напомнила мне о трупе, что я увидел под ногами конфедератов. Страх от пережитого уже настолько потускнел в памяти, что я и думать забыл о медведях, что бродят в округе. Кайсе следовало быть осмотрительнее.

В складу Фьор стащил с кронштейна седло. Я протянул руки, чтобы принять его. Парень качнул головой. Это кольнуло тревогой.

— Я сумею оседлать лошадь.

— Не в этом дело. Оно тяжелое.

Я нахмурился.

— И что?

Фьор промолчал, отведя глаза.

— Не майся дурью и отдай мне седло. Времени мало, — процедил я.

Ему пришлось подчиниться, пусть и после затяжной паузы.

Молча мы прошли в дальнюю часть амбара. Лошади вытянули шеи, чтобы посмотреть, кто к ним пришел. Я зачем-то поздоровался. Грузным вздохом мне ответил Мышь — старый седой мерин, на котором я учился ездить верхом, будучи ребенком. К моему удивлению, Фьор прошел мимо него и отпер соседнюю дверь молодой кобылы, подаренной Цезарю одним из торговцев для охоты. Выше и изящнее здешних лошадок, совершенно другой породы и нрава. Я недоверчиво уставился ее в вороную лоснящуюся морду. Кобыла поджала уши, отходя подальше от юноши, который пытался накинуть ей на шею повод уздечки, снятой с крюка на стойле.

Не раздумывая, я отворил дверь в стойло Мыша.

— Вторым будет Быстряк, — остановил меня Фьор, не отвлекаясь от занятия. — Возьми себе Тавлею.

Я поглядел на третьего коня. Матерый и рыжий, той же породы, что и Тавлея. Хоть он был и старше, доверия у меня не вызывал. Я с трудом и с северными лошадьми справлялся, что уж говорить об охотничьих?

— Я предпочту старого знакомого.

— Ехать нужно быстро. Мышь слишком старый, чтобы осилить дорогу в таком темпе.

— Я толком ездить не умею.

— В седле же ты держишься.

Полагая, что Фьор разбирается в этом лучше, я прошел к рыжему. Он был здесь давно, но сидеть на его спине приходилось. Цезарь вообще держал лошадей только ради доказательства, что сможет их прокормить. Быстряк оказался сговорчивее кобылы и сразу же позволил взнуздать себя.

Я накинул седло и затянул подпругу. Вместе мы вывели лошадей на улицу и прошли к воротам. Фьор оправил один из ремней на оголовье кобылы.

— Тогда уж лучше я поеду на этом. Он кажется спокойнее.

Словно в доказательство моих слов Быстряк опустил голову. Фьор упрямо протянул мне поводья кобылы.

— Не обольщайся его именем. Тавлея быстрее, выносливее и надежнее.

— Так и что? Я все равно не еду один.

Фьор немного помолчал, не меняя позы.

— А как же риск? Где твой запал? Раньше ты первый лез на самое высокое дерево и забирался на самые крутые камни.

Я пожал плечами. В детстве, может быть, так и было. Мы давно уже не были детьми. Да и деревья с камнями сменили опасности рутинных дней.

— И все же, возьми Тавлею. Она устойчивее и ход у нее приятнее. Мне будет спокойнее.

Я глубоко вздохнул и неохотно принял у него поводья. Фьор слабо улыбнулся и заставив меня сцепить зубы. Ну что за глупые уговоры, что за услужливые улыбки? Еще пара таких разговоров, и я готов был ни в чем не уступать ему.

Я похлопал кобылу по вороной шкуре. Она мотнула головой, издавая нетерпеливый звук, отклонилась в сторону, кося на меня темный глаз. Фьор, не выпуская поводья второй лошади, отпер ворота.

— Ты как? — спросил он, оборачиваясь. — Уверен, что стоит ехать?

— Думаю, проход там все же найдется. По весне тропа точно есть, я ходил по ней, когда мы охотились на рысей.

Конечно, он имел в виду другое. Только это нисколько не заботило. Я потянул за собой Тавлею, выходя со двора. Надеясь, что как только я окажусь в седле, Фьор сразу же развернется и уйдет.

— Здорово, что ты пришел на завтрак, — вдруг поделился он.

— Ага, — мне так совершенно не казалось.

— Приходи еще.

— Посмотрим.

— Не только на завтрак. Можешь и на обед или ужин. Завтра, например.

— Я даже не знаю, что нас ждет завтра.

Фьор помолчал, проглатывая мой отказ.

— Тогда, когда все это закончится.

— Посмотрим, — повторил я.

С одной стороны его настырность злила. Вместе с этим, мне было жаль. Потому что, может быть, окажись в его ситуации, я бы вел себя точно также. И все же сейчас ничего не мог с собой поделать.

— Помнишь, как в детстве ты постоянно у нас ужинал? Мама в конце концов просто начала каждый вечер ставить на стол тарелку для тебя, неважно, вернусь ли я с тобой или без.

— У твоей мамы лучше всех получаются блинчики, — нехотя я смягчился, — в основном я приходил из-за них.

Фьор коротко усмехнулся.

— И Турид в одно время вечно пыталась их повторить. В конце концов они поперек горла встали.

— Ага, но к утру тарелка с ними всегда была пуста. Оказалось, Цезарь скармливал остатки овцам.

На этот раз Фьор рассмеялся. Даже я улыбнулся. Дурацкая картинка прошлого: всеми уважаемый конунг скармливает блины тайком от племянницы, лишь бы та не расстраивалась в собственных кулинарных способностях.

— Весело было. А в последнее время все так заняты. Я даже не знаю, что изменилось за то время, пока меня не было, — сокрушенно выдохнул Фьор.

— Если не считать восстания, относительно ничего нового. Это не Новая Скандия. Здесь толком ничего не происходит.

Я знал, к чему он ведет. И предпочитал игнорировать. Некогда мне было обмениваться задушевными разговорами с Фьором. Я Клеитоса-то толком не видел. И не знал, изменится ли это когда-нибудь.

— В Новой Скандии я думал, что умру от тоски. Я пытался завести друзей, но... все там было не так. Даже сейчас не так. Я могу разговаривать с людьми, делиться, поддерживать, но при этом я ничего не ощущаю. Словно бумажный человечек из настольной игры. Действую по своду правил и двигаюсь на нужное количество клеточек, может быть, даже понимаю цель, но не вижу смысла.

Я задумчиво поджал губы. Фьор никогда не отличался общительностью. Вечно держался обособленно. Да и многие дети его дразнили. Фьору нередко приходилось только играть по их правилам. Если мы бедокурили, Цезарь всегда винил только его. Это так или иначе наложило свой отпечаток.

Сейчас же мне думалось, что он преувеличивает. Фьор вернулся и все его приняли. В школе уже несколько девочек лукаво обсуждали его в коридорах. Внешность Фьора располагала к себе. Что уж и говорить, даже вечно молчаливый Ирса мог завести себе друзей. Конечно, таким любимцем общества, как Клеитос Фьору не стать.Все равно, если он попытается быть более открытым, люди бы сами к нему потянуться.

— Печально звучит, — отстраненно отозвался я. — Ты мог бы поговорить об этом с Турид. Она что-нибудь придумать.

Фьор мотнул головой, убирая с глаз не приглаженные по обыкновению светлые волосы.

— Я говорю с тобой.

Фьор предпочитал не сдаваться. Мне пришлось подбирать слова. Фьор, которого я помнил, был нескладным мальчиком. Олененок, едва вставший на ноги. Длинные темно-русые волосы, темнее чем теперь, обрамляющие лицо, цепкий взгляд, непропорционально вытянутые руки с обломанными ногтями и обкусанными пальцами. Рекюр вечно отглаживала ему брюки и свитера в школу, но, будто повинуясь тихому бунту внутри мальчишки, вся одежда сидела на Фьоре смято и невпопад. Предпочитая домоседство активным играм, он не отличался здоровьем, зато обладал сосредоточенным вниманием. Цезарь всегда настаивал, что он ничем не отличается от других, и все же, несколько превозносимый другими взрослыми, Фьор мог быть спесив, хотя отличался добрым сердцем и всерьез воспринимал все невзгоды персонажей детских книжек, которые мы вдвоем читали. Этот образ намертво впечатался мне в память. Фьор передо мной был совершенно другим человеком. Чужим и непонятным. Как и Лодур, я едва знал его. Он походил на загадочного принца из сказок. Голос его утратил детские нотки и теперь шелестел, напоминая звук камня по гравию. Смиренность обратилась замкнутостью. Я был привязан к образу из своей памяти, а не к тому, кто стоял передо мной.

— Фьор, мне жаль, но я не могу просто взять и перевернуть страницу. Прошло слишком много времени.

Он неосознанно потянулся пальцами к собственной ладони, державшей повод, но вовремя спохватился.

— Понимаю. Просто я надеялся, что мы вновь сможем стать друзьями.

Не смотря на то, что я испытывал к нему неприязнь, мне захотелось утешить его. Хотя бы во имя того, что все мое детство он оставался рядом.

— Дело прошлое. Ты слишком сильно цепляешься за это. Тут ведь не только я. Ты легко найдешь себе новый круг общения. Меня радует, что ты вспоминаешь о детстве с такой же теплотой, как и я, однако, теперь все иначе. Потому что, как бы сильно мне самому того не хотелось, я не смогу забыть произошедшее.

Фьор покачал головой, ничего не ответив. На какую-то долю мгновения мне стало так горько, что подумалось, а не довериться ли ему. Рассказать если не о волках, то хотя бы о болезни. Он итак знал о том, что я хожу в лес, итак подозревал, что со мной что-то не так. В прошлом Фьор всегда понимал меня, всегда выслушивал.

Нет, конечно же я не стал бы этого делать. Просто был не в состоянии. Если кто-то и должен будет об этом знать, пускай это будет Клеитос. Лодур, Ирса, кто угодно. Не он. Потому что даже уверившись в том, что Фьор оставил меня в озере не со зла, я все равно не мог отпустить мысль, что он может повторить это вновь.

— Мне надо идти, — напомнил я, когда молчание затянулось, а он все еще ничего не отвечал.

— Да, извини. Я тебя подсажу.

— Не стоит.

Я накинул повод на шею кобылы и с трудом забрался в седло. Тут же пришлось вцепиться в Тавлею изо всех сил: лошадь всхрапнула и заплясала на месте, явно недовольная моим пребыванием на собственной спине. Может быть, стоило все-таки поменяться с Фристе?

Фьор протянул мне поводья рыжего. Я неумело пристегнул его к одному из креплений на седле.

— Будь осторожен, — посоветовал Фьор.

— Я верну лошадей, как только смогу.

Он кивнул мне в ответ. Я направил кобылу вниз по дороге, все еще ощущая его взгляд мне в спину.

Мы скакали во весь опор. Вернее, двигались настолько быстро, насколько позволял ландшафт гористой местности и снежный наст, суливший разъехаться под копытами каждый раз, когда лошади взбирались на очередной подъем. Фриске ехал позади, понукая коня двигаться побыстрее. Фьор не соврал: Тавлея действительно была проворнее и маневреннее. Благодаря ей я прибыл к дому Гуннара почти не опоздав. Фриске не отличался разговорчивостью, и это было мне на руку. Он вскочил в седло и мы двинулись в путь.

Лес взволнованно перезванился дрожью еловых пальцев, пропуская в свои объятья. Копыта лошадей увязали в снегу и скребли камень. Я низко пригнулся в седле, стараясь не свалиться. Тавлея рвала поводья, яростно пофыркивая, норовила встряхнуться или отлягнуть, стоило мне лишний раз обжать ее коленями. Я ворковал ей на ухо бессмысленные слова успокоения, только лошадь — не волк, а от того не понимала, что я говорю. Охотничья кобыла со взрывным характером было последним, о чем я сейчас мечтал. Она совершенно точно меня ненавидела. По сравнению со мной Фриске сидел верхом как влитой.

Мы преодолели очередной слон, выехав на пологую местность. Я позволил кобыле роздых — она была вся в пене от быстрого бега и тяжело дышала. Задрав голову, я взглянул в небо, там, где надо мной смыкались кроны многолетних деревьев. Те мерно и безразлично проплывали надо мной. Как сильно изменился лес с той поры, что привиделась мне в сегодняшнем сне? А когда вообще это было? Одежда на людях была похожа на очень старую, времен предков наших предков. Во сне я отчетливо помнил, как что называется, а теперь забыл. Фриске продолжал отмалчиваться. Закрыв глаза, я силился успокоиться. Восстановить дыхание и собственные мысли. Лес был тих. Если кто-то и скрывался меж деревьев, его присутствие осталось неузнанным. Я редко бывал в этой части чащи. Особой дичи тут не водилось.

Турид говорила, что некогда здешние колдуньи устраивали жертвоприношения. Ходили байки, что в расход шли даже люди. Я никогда особо в это не верил. Только ведь девочку из сна натурально замучали. А потом тот, кто я был во сне, ощутил прикосновение Мрака. Если связать все воедино, может ли статься так, что сейчас черное дерево заменяло жертвоприношение? В ту пору люди выбирали, кого отдать лесу жребием. Однако, он упал на девочку, а Мрак коснулся другого. Выходит, так это не работало. Сам Мрак выбирал, кого отметить. От чего это зависело? От предназначения? Есть ли научная сторона вопроса, точные данные, которые могла бы рассчитать Кайса? Или это единичный случай?

Это возвращало меня мыслями к Вожаку. Глубоко выдохнув, я попытался сосредоточиться. Мерный бег лошади задавал такт — шух-шух-шух по снегу. Вожак ведь как-то мог общаться с лесом. Значит и я могу.

Только я даже не мог придумать, что ему сказать. Захочет ли лес вообще говорить со мной, если я явился сюда с чужим человеком? Попытался представить Хозяйку — древнее создание, девочку и старуху одновременно. Образ ее расплывался, не в силах удержаться в памяти.

Являюсь ли я тем же, кем являлся Вожак? Что произошло тем вечером, когда Ирса встретился с ним? Есть ли у меня шанс на исцеление? Правильно ли я поступаю? Стоило ли довериться Кайсе?

Внезапно, я ухватился за еще одну мысль. А что, если мне вообще не стоит больше терять времени? Уйти вместе с Волком и Бурой в лес, добраться до Вожака. Он ведь точно знал ответы на все мои вопросы. Какие жертвы нужно принести.

Путь на утес действительно был. Пусть и не близкий. Пройдя по еле знакомой тропе, мы уткнулись на череду поваленных деревьев, окруженных буреломом. Если на охотничьей лошади еще представлялось возможным преодолеть эту преграду, пешим ходом это заняло бы гораздо больше времени.

— Стоит завалить тут все окончательно, если им вздумается идти через лес, — заметил Фриске.

Я обернулся на него. Почти голый череп мужчины покрывал сероватый пушок, ворот дублета натянут до носа. Серые глаза сверлили окружение с колкостью рациональности. Фриске отличался от известных мне людей. Мне так много хотелось от него узнать: о Катехизаторе, Сырте Фрейра и его жителях. Еще проезжая коммуну я попробовал развязать с ним разговор. Фриске отвечал вяло и односложно, а потому я сдался.

Мне почти хотелось согласится. Почти, потому что уголком своего сознания я понимал чуть больше. Мрак внутри меня, оказавшись в родных владениях, зашевелился. Вены ощутимо закололо. Я поджал пальцы, прислушиваясь. Нечто потустороннее, поселившиеся во мне, или попросту спящее, пока встреча с Волком не пробудила его, не могло говорить. Вместо этого оно даровало знание. Попытки постичь его означали призрачную погоню за тревожными мыслями.

Я бросил попытку думать как человек и подчинился его воле. Чутью, ведущего зверя.

— Есть другая тропа, — с сомнением произнес я. — Надо ее найти.

— Так на кой черт ты вел нас по этой? — проворчал Фриске.

Я предпочел оставить это без внимания.

Мы вернулись к развилке, и мне пришлось искать другой путь, следуя по едва различимым следам и смутным инстинктам. Со второй попытки у меня получилось — излом закосился вправо, я подогнал лошадь и всего через несколько минут мы оказались у утеса. Даже поднялись к нему, останавливаясь на вершине. Далеко-далеко, за завесой тумана и вышиной деревьев, проглядывали смутные домики. С другой стороны утеса вилась дорога, утопая в снегу и расширяющаяся где-то там, за ребристыми камнями. Отсюда я даже едва мог различить хребты коммуны Фритты.

Получилось.

Я оглядел весь утес, вертя под собой начинающую терять терпение лошадь. Небольшой склон, на которым много людей и не поместится. Только большое пространство нам было и не нужно. Важно только знать, что отсюда можно пройти.

— И что нам делать? — спросил я у Фриске, который сидел неподвижно, осматривая местность.

— Когда передадут о приближении легионеров, я или ты встанет здесь часовым. Если они пойдут отсюда, часовой пройдет через лес и оповестит остальных.

Фриске двинул Быстряка, чтобы он подошел ближе к краю. Конь, более опасливый чем Тавлея, не решился приближаться к обрыву. Фриске спешился, передав мне повод, начал осматривать местность.

— С чего им вообще идти отсюда?

— Нельзя исключать даже самые малые вероятности. У них перевес в вооружении и подготовке.

Я не стал замечать, что сюда вряд ли отправят хорошо закаленных в бою солдат. Это ведь не Сырт Фрейра.

— Попытаться остановить их здесь не вариант? Перекрыть путь или, не знаю, устроить волчьи ямы? — поинтересовался я, следя за Фриске, кажется бездумно бродившим туда-сюда.

— Как тут остановишь? Куча гражданских с вилами против солдат с винтовками. Как встанем — так и поляжем. На то, чтобы разложить тут тенеты у нас может не хватить времени.

— У нас тоже есть ружья.

Фриске поднял на меня скептический взгляд.

— Ружья может быть и есть, а все ли смогут стрелять по людям? Ты сможешь?

Только сама мысль об этом вызывала во мне дрожь.

— То-то и оно. Это не игры в войнушку и не забава с охотой. Попытка остановить их здесь будет настоящей отчаянной бойней. Разве что мы... — Фриске задумался, — ...разве что мы могли бы заложить динамит под утес и взорвать его.

— Это слишком опасно. Внизу люди.

Фриске раздраженно поморщился.

— Об этом и говорил Катехизатор. Опасность обрушения пород и снежных лавин. Остается только наблюдать.

Он вернулся в седло. Я развернул кобылу, намереваясь вернуться в лес.

— Не лучше будет проехать через коммуну? — спросил Фриске, впрочем, его тон едва ли напоминал вопросительный.

Я мотнул головой без раздумий.

— Нет. Лучше всего оставить пометки на дороге, если завтра пойдет снег и следы заметет.

Фриске хмыкнул почти одобрительно. Может быть, по дороге было и безопаснее, только я гораздо спокойнее чувствовал себя в лесу.

Хорошо питавшаяся и здорово выученная лошадь подо мной показывала чудеса выносливости, быстрой рысью помчалась назад, будто бы запомнила дорогу. На этот раз я не обращался к лесу. Все мои мысли были заняты восстанием и словами Кайсы. Действительно ли она выждет только три дня?

Раз в несколько деревьев мы останавливались, делая ножами едва заметные зарубки с разных сторон. Фриске больше ничего не говорил.

Я несколько отстал, помечая очередной ствол, когда внезапно в лесу что-то изменилось. Меня окатило неизвестное чувство — приступ тревоги смешанный с тошнотой и подкожной дрожью. В глазах заплясали черные крапинки. Я притормозил кобылу, вначале решив, что это очередной приступ. Даже закашлял. Приступ все никак не накатывал. Тогда я огляделся, пытаясь выцепить что-нибудь взглядом.

Лес замер в мертвой тишине.

Кобыла подо мной занервничала. Ударила копытом снег, протяжно заржала, принявшись танцевать на месте, пытаясь вскочить на задние ноги. Я пустил ее дальше, только чтобы она перестала бесноваться. Однако, не проехали мы и десяти ярдов, кобыла резко дернулась в сторону, спотыкаясь в снегу и рванула вперед. Я изо всех сил вцепился в повод, пытаясь затормозить, и это и стало моей последней ошибкой. Лошадь задрала голову и сделала резкий скачок, выбив меня из седла.

Удар вышиб воздух из легких. Я погрузился в темноту. Когда она рассеялось, удалось вздохнуть. В голове громко звенело. Я перевернулся, с трудом поднялся на локтях, жмурясь от боли.

Но топот удаляющихся копыте не был слышен. Только кромешная тишина вокруг.

Я поморгал глазами. Это был все тот же лес. Та же тропа, по которой я следовал по пути сюда и обратно.

Передо мной стоял человек. И это не был Фриске.

Вернее, фигура была похожа на человека. Однако, все инстинкты кричали о том, что передо мной нечто другое. Он был явно не отсюда. Спокойно стоял, не делая попыток приблизиться, опираясь на палку, которую держал в ладони. Одежда его отличалась от нашей.

Мы смотрели друг на друга. Внезапно я понял, что мы похожи. Тот же разворот плеч, те же темные кудри, нос с горбинкой. Только стоящий передо мной был гораздо старше, подбородок украшала борода, у глаз собрались морщинки. Какую-то часть меня неумолимо тянуло к нему. Невесть откуда взявшееся облегчение осело глубоко в груди, путаясь со страхом. Я не мог отвести от него взгляда, не мог пошевелиться.

А потом я осознал, что я смотрю на самого себя, лежавшего на снегу. Тени деревьев пролегли между нами, переплетаясь покрывалами ночи, вытягивая длинные изломы, ближе и ближе, соединяя нас в один искореженный силуэт. Воздух вокруг вибрировал от мрака, заполняющего пространство.

«Потому ты был рожден для этого. Ты всегда был среди нас. С тебя все началось, тобой все и закончится. Ну же, вспомни.»

Да, я помнил. Помнил ту человеческую часть, которая никак не хотела стираться из памяти. За прошедшую вечность она истлела и посерела, как испытанный в боях стяг. Почему-то он так и не забрал ее без остатка, когда сделка была исполнена. Вероятно, таков был замысел. Капелька жалости. Капелька осознания собственного бесцельного существования.

Бесконечный цикл повторяемого пути, замыкающего круг. Время — это нить, натягиваемая прялкой на колесо. Оно жужжит от натуги, делая еще один поворот. Нити налягают одна на другую, ровные борозды сплетенные мирозданием. Из них ткут полотно, то самое, которое мы называем судьбой.

Я звал лес, да только лес этот — наша часть, только с ней мы — цельное. Вены издавна обратились в корни деревьев, кровь — в бурные реки, дыхание наше вызверилось дыханием каждого существа в этом холодом краю. Здесь бродил Мрак, и я обязательно его нашел, должен был найти, потому как это предначертано. Нити сшиваются в полотно, а они ничто иное, как время, однако, у каждого оно свое, и мой час еще не наступил, и все же наступит, потому как Мрак голоден, Мрак жаждет крови, и он возьмет все без остатка, ровно столько, сколько ему причитается. Так уж заведено. Этот круг ничем не разорвать, над ним не подвластны, ни жизнь, ни смерть, ни даже людская доля. Полотно будет соткано, нити будут натягиваться, колесо сделает свой оборот.

Так кто я такой, чтобы пытаться это исправить? Мы дорого заплатили, чтобы все вышло таким образом. Есть сделки, которые нельзя ни расторгнуть, ни нарушить.

Хорошо. Сейчас это буду я, однако, и он способен изъявить свою волю. Пять знаков нацарапанных на пяти камнях. Вот что следует помнить. И где же среди этих обещаний война? Когда-то мы уже стремились в ее безобразные объятья и кем мы стали? Нет, у меня другой путь. И путь этот мглист и запутан, стелется вереницей тайн и чужих вещих снов. Сам Равновысокий именовал меня сыном, а он отец всему. Мой удел — шепот зверя, темнота мглы самой беззвездной ночи. Как же люди? Наши люди? А когда они стали нашими, когда я сам стал их?

Ну же, вспомни.

Я моргнул. Через гул в ушах слышался далекий раскат копыт убегающей стремглав лошади. Видение передо мной исчезло. Что-то назойливое вертелось в мозгу, деревья склонялись все ниже. Здорово же я приложился об землю.

С трудом сел, сцепив от натуги зубы. Нужно было бежать кобыле вдогонку, пока она не подскользнулась или, того уже, не свалилась в какой-нибудь овраг. Лес вновь затрепетал. Древняя, как остовы мира, песнь, вторящая волчьему вою, прервалась. Свое одиночество и растерянность я ощущал как никогда прежде. То, что секунду назад полнилось откровениями и ответами, сейчас не имело смысла.

Через боль и онемение я встал, не трудясь отряхнуться от снега. Попытался осознать, что только что произошло. Я что-то видел. Неужели видения выбрались из моих снов и теперь бродят в реальности?

Мысли плыли и путались, пока я брел по тропе. Ко мне приближался Фриске, таща за собой взбелененную испугом кобылу.

— Что произошло? — спросил мужчина, кидая мне повод в протянутые руки.

— Не знаю. Не удержался в седле. Я плохо управляюсь с лошадьми.

Голова так кружилась, что пришлось упереться лбом в горячую шею Тавлеи, только бы все вокруг прекратилось вертеться. Кобыла шарахнулась от меня, взбивая снег, прижимая уши, готовая защищаться. Я попытался ее успокоить. При каждой моей новой попытке приблизиться, Тавлея рвалась в сторону. Пришлось ждать, пока она и я успокоимся.

— Дурная скотина, — вновь подал голос Фриске. — Головой ударился? Крови не видно. Делать нечего, надо ехать.

Я кивнул, хотя сердце еще бешено колотилось. Страх от соприкосновения с чуждым подступал к горлу и даже присутствие другого человека не могло привести в чувство. Да и Тавлея, дрожащая рядом со мной первобытным страхом только нагнетала мрачные мысли. Я с трудом взобрался в седло, преодолевая слабость и дрожь. Отмеченную черным деревом руку невыносимо жгло.

Мы двинулись дальше. Когда я почти пришел в себя, Фриске обернулся.

— Ты ничего не слышал, когда упал?

— Нет, — быстро отозвался я, — а ты?

— Не знаю. Шорохи какие-то. Может зверек какой. Видать поэтому лошадь и понесла.

Мрак заурчал под кожей. Тавлея вздрогнула, боязно вскинув голову. Фриске и лошади были здесь лишними. Внезапно меня охватила острая неприязнь к ним. Пришло понимание. Мое место здесь. Мне не следовало вмешиваться в человеческие дела. Не теперь. Я знал, что следует сделать.

И совершенно был с этим не согласен.