Предтечи
Тяжелые ветви громоздких деревьев тянутся к нам, цепляясь за плащи и накидки, касаясь затылков, ползут вверх, заключают в плетеную небо. Деревья по-старчески сутулятся, ноги увязают в глубоких сугробах. Мы идем так долго, что пальцы в плотных варежках абсолютно закоченели. Лучи солнца, зашедшего за горизонтом, обратились смутным, тревожным воспоминанием будоражащим рассудок.
Холод такой, что о нем уже не и вспоминаешь. Отлаженная работа с одной целью — движение вперед. Шаг, шаг, шаг. Ногу в сугроб, ногу из сугроба. Вороты подняты до ушей. Взгляд у всех хмурый, мрачный.
Лес всегда был так темен?
Мы, люди, молчим. Все, кроме девчонки, которая уже устала брыкаться и кричать. Теперь она лишь изредка всхлипывает и дрожит. Чаща же, недружелюбная, черная, поет. Всегда пела, стоило полной луне взойти на небосвод. Песнь раздается шорохом крыльев, хрустом ветвей, воем ветра, гробовой тишиной.
Я слышал эту песню с детства. Все ее слышали. Но никто не хотел слушать.
Шаг за шагом, верста за верстой. Скорбная тень, почти неотличимая от деревьев. Он появляется — шаг его легок и тих, беспечен, почти ленив. На нем маска из черепа северного оленя, на котором сажей написаны письмена. Он беззвучно разводит руками — приветственный жест — и становится понятно, что это не он, а она. Послушница молча ведет нас по волчьей тропе, каждый наш шаг словно дает девчонке, которую несет один из нас на спине силы: она изворачивается и протяжно кричит.
Мы выходим на узкую поляну. Пятеро пришлых мужчин, и они, послушники. Мороз стоит лютый, середина зимы, да и глубокая ночь, пусть и освещенная полной луной, а им, в их одних только шкурах, казалось бы, и не холодно вовсе. Все они двигаются странно, по-звериному, и я стараюсь не смотреть ни на них, ни на их тени. Вместо этого гляжу на факел, который держит один из послушников.
Девчонка исступленно дергается, за что получает по лицу. Она слишком труслива, чтобы вскинуться, опрометью броситься в лес, сгинуть там. Иные храбрецы выбирали смерть от холода и голода. Все, лишь бы не ее доля.
Она, их королева, возникает перед нами неожиданно, я шарахаюсь прочь. Голову венчает череп оленя с обломанными рогами. Он огромен, мне никогда не понять, как Она удерживает такую тяжесть на своей тонкой шее. Кроме волчьей шкуры на ней ничего нет. Ее бледные груди закрывают длинные черные волосы, в них вплетены кости и зубы мелких грызунов, перья птиц и ветки вечнозеленых растений. Я не вижу Ее лица под маской, хотя чудится, Ее глаза горят во мраке.
«Дети,» — обращается Она к нам.
Мы преклоняем головы, неважно, что у нас есть свой король. В ее голосе столько власти, столько силы, ведь Она — воплощение воли здешних богов, а мы — беззащитные маленькие зверьки, забредшие не в свои земли. Так далеко от дома.
Сердце испуганно колотится в груди.
Она протягивает руку. Один из нас послушно шагает навстречу. Я вижу, как страшно ему делать шаги. Никому не хочется прослыть трусом, а потому он не может позволить себе замедлиться. Мужчина тащит за собой усталого черного козла, издающего возмущенное блеяние. Она забирает его, а потом долгое время почти любовно гладит по спине и рогам.
«Наш дар тебе,» — говорит наш главарь, а затем указывает на девчонку. — «И это — тоже.»
Она немигающим взглядом смотрит на девчонку, а ту всю трясет от ужаса. Она больше не кричит и не плачет, замирает от ужаса под этими внимательными невидимыми глазами.
«Хорошо,» —шипит Она, и, кажется, смеется. — «Хорошо!»
Ее послушники приходят в движение. Спускаются ближе к нам, окружают рябым кольцом. Один из нас не выдерживает, начинает размахивать факелом, от чего Она смеется громче. Ей вторят послушники.
«Привяжи ее.»
Я чувствую на себе Ее взгляд, кошусь на главаря. Тот делает знак рукой — лучше как можно скорее закончить с этим. Страх и липкий ужас внутри мне ничем не подавить. Словно заведенный, покоряясь безвыходности, я хватаю девчонку за шиворот и тащу к дереву. Тут она уже не молчит.
Она извивается, кричит, воет, молотит ногами по снегу. Длинные косы растрепались, мокрые от снега и слез волосы липнут к щекам. Девчонка плачет, молит, зовет на помощь и проклинает. Ее крики — тоже песня, песня отчаяния, и она леденящей кровь жутью вплетается в эту непроглядную ночь. От крика закладывает уши. Ее голос разлетается на мили вокруг, и все же, не так далеко, чтобы ее услышал кто-нибудь, кроме нас и послушников.
Я тащу ее, кажется, вечность, каждый шаг — смертельная война. В какой-то момент девчонка даже умудряется извернуться и впиться зубами меня за руку. От неожиданности я расцепляю пальцы, роняя ее. Ноги, наверное, обморожены, потому она не может подняться, потому ползет, оставляя глубокие борозды на снегу, яростно дыша сквозь зубы от холода.
Я раздраженно вздыхаю, размахиваясь, бью ее ногой по животу. Несильно, только от страха. В обычный день я себе такое бы не позволил. Сейчас я изможден, замерз и испуган вот и срываюсь на девчонке. Она всхлипывает, молотя связанными руками по снегу. Я хватаю ее за волосы, продолжая тащить к дереву.
«Нет! Нет, нет, пожалуйста, не надо!» — причитает она. Откуда в ней столько силы? Неужели ей нас наделяет разум, из последних сил сопротивляющийся судьбе?
Дерево передо мной — гигант, возвышающийся над своими собратьями. Я кидаю девчонку под корни, она с рыданиями пытается отползти прочь.
«Раздень.»
Череп оленя наклоняется надо мной слева. Ну, это уже слишком. Она так близко, что, кажется, меня хватит удар от ужаса. Никогда не приходилось испытывать такое — горло сжали в тиски, в живот воткнулись ледяные иглы. Я краем глаза кошусь на череп, руки мелко дрожат от отвращения этого живого идола.
Я молча слушаюсь — дар речи пропал. Мороз такой, что отнимаются пальцы и индевеют ресницы. Сначала думается разрезать веревку, но тогда девчонку нечем будет привязывать. Я долго развязываю сложные узлы под гробовое молчание.
Расстегиваю фибулу, стягиваю с плеч накидку и платок на шее. Развязываю тканевый пояс, отороченный вышивкой и с трудом высвобождая ее из хенгерёка. Кольца, наручи и торквесу сняли с девчонки еще дома. Лицо у нее совсем детское, округлое, испещренное мелкими веснушками и дорожками слез. Глаза опухшие после стольких часов плача. Я крепко прижимаю ее к дереву, чтобы не сбежала. Она глядит на меня с мольбой.
Разве я могу ей помочь?
«Полностью.»
Голос у Нее глубокий, шипящий, как грохот волн. Мне не хочется этого делать, в закромах моего сознания еще осталась жалость к бедной мученице. Только любая жалость затмевается ужасом от взгляда глаз за черепами животных.
«Прошу, не надо. Я же умру... умру...»
Я шикаю на девчонку. А затем неловкими, замерзшими пальцами стягиваю с нее верхнюю сорочку. Справляюсь с обувью и нижней рубашкой. Девчонка остается на снегу совсем обнаженной, стыдливо подтягивает ноги, сворачивается в клубок.
Пока я привязываю ее к дереву, не могу взять в толк, почему нельзя просто отдать им дары. Почему всегда именно мы должны тащить, раздевать, связывать?
Возможно, сама мысль касаться тех, кто еще человек, для них противна. А может быть, просто не хотят утруждать себя этим.
Моя работа окончена. Я делаю шаг в сторону, девчонка молит меня о милости шепотом. Ее я не слушаю — те, кто привязан к дереву. уже не люди.
Она заменяет меня, наклоняется ниже над перепуганным существом, низко, череп оленя едва не касается носа девочки, водопад черных локонов занавешивает обзор. Абсурдный интерес — теплее или холоднее от Ее дыхания? Оно, как у нас, живых, или же пропитано могильным холодом?
Она дотрагивается до лица девочонки черными руками, ногти точно когти ястребиных лап, скоблят девичьи щеки.
«Прошу...» — хнычет девчонка, наконец совладав с собой.
«Очень скоро все забудется. Страх, холод, люди. Скоро это превратится в пепел, да не привлечет твоего взора.»
Она распрямляет спину, разводит руки и откидывается назад, мелко дрожа. Послушники заводят танец. Они кружатся, их тени пляшут на утоптанном снегу, тянутся друг к другу, сливаются и разъединяются. Я пячусь к своим, мы встаем спина к спине, каждый дрожит от неприязни и страха. Одно из созданий задирает голову к небу, из горла его раздается животное завывание. Другие вторят ему — глубокий, нечеловеческий звук из глоток. Какофония криков, шагов и танца, с каждым мигом становится все безобразнее, страшнее и более завораживающее. Они осыпают девчонку своими дарами — головы убитых грызунов, лапки птиц, хвосты лис и высушенные растения. Дитя дергается каждый раз, когда что-нибудь из «подарков» падает ей на колени. Кто-то из них поит девчонку отваром — и та захлебывается, тяжело кашляя. Послушники радостно кричат, и крики эти отдаются в лесу могучей, древней песней.
Главарь пытается перекричать их:
— Мы отдали дань! — говорит он. — Сохрани наши земли. Сделай поля щедрыми. Одари рыбой и мясом, как велит уговор!
Глупый главарь. Почему жребий выпал на него? Он ни черта не понимает.
Они всегда хотят, чтобы мы смотрели.
Звуки, движения, крики — все смешивается в одно отвратительное, колотящее марево, тянущее за собой. Все инстинкты, каждая часть, само существо хочет отвернуться и бежать, бежать, бежать отсюда прочь в холодный лес, потому что где угодно, даже в самом ледяном и жестоком аду лучше, чем здесь. Лучше умереть от чего-то понятного, чем стать свидетелем подобного.
И все же какая-то часть, дикая, звериная, заставляет смотреть. Стоишь, околдованный их заклятиями, хотя никто и пальцем тебя не коснулся.
Послушники танцуют и кричат, может быть, целую вечность, пока в какой-то момент она рывком не выпрямляется и не произносит слова на их языке. Тогда они собираются подле нее, жмутся, как несмышленые слепые щенки, крадутся по снегу, кланяясь и завывая. Она протягивает ладонь, козла подводят к ней ближе. Ухватив его за рога, Она тащит животное, бормоча себе под нос заклинание, к девчонке, которая, почему-то, еще не умерла от холода или ужаса. Послушники вторят Ей, и этот тихий, едва разборчивый шепот еще хуже, чем крики и песня. Я смотрю на них, не отнимаю взгляда, лучше смотреть на этих грязных, оборванных безумцев, чем на тех, кто стоит сейчас между деревьями и безмолвным удовольствием наблюдает за происходящим.
Баран упирается изо всех сил, испуганно блеет, Она едва ли обращает на это внимания. Лишь у самого дерева Она затихает, плечи горбятся. Послушники на секунду затихают тоже, а затем, все так же, сидя на снегу, принимаются хлопать. Ритмично, четко, так, будто бьют в барабаны, и звук этот эхом отдается в сердце.
Она откидывает с лица череп, одним движением отнимает козла от земли и хватает его длинными нечеловеческими зубами за горло. Животное исступленно дергается, кричит от ужаса холодного дыхания смерти, молотит копытам. Она рывком выдирает шмоток мяса у козла с горла, и черная, вязкая кровь заливает девчонку под ними, панически визжащую от ужаса и омерзения. Ее светлая кожа, волосы, грудь, все теперь заливает жертвенная кровь. В путах она мечется, словно жидкость обжигает ее, а еще живой козел отчаянно блеет, удары его слабеют и гаснут.
Она снова смеется, опускает едва дышащее создание на снег. Как только копыта касаются земли, на него бросаются послушники. Они тормошат его заживо, сдирают шкуру и тянут за ноги, извлекают кишки, сердце, выковыривают глаза чёрными пальцами. Остальные поднимаются на ноги и вновь воют — протяжно и яростно.
Один из нас падает на снег, складываясь в конвульсиях рвоты. Кто-то шепчет молитвы.
Послушники катаются по снегу, Она же смотрит на едва живую девчонку, залитую кровью. Затем она вскидывает голову, смотрит на еле видимые тени в лесу. И произносит слово.
Девочка начинает кричать.
Этот крик напомнил мне рев водопада, звук лязга по металлу и вой дикого животного. Еще никогда я не слышал такого безумного, наполненного до краев отчаянием и агонией крика. От него кровь стыла в жилах и что-то дикое рвалось наружу.
Она метается так, что, вероятно, уже сломала себе обе руки. Кровь на ее теле прохладно мерцает в свете взошедшей луны, а мука исказила лицо. Она бьется и кричит, кричит, кричит.
До тех пор, пока тени существ, что прятались между деревьев, не разлились по снегу, вступив в освещенный факелом круг.
Существа, что явились мне, казались преступлениями против самого мироздания. Ужасны ровно настолько, насколько прекрасны. Я видел их второй раз в своей жизни, но впервые смотрел, не отводя взгляда. Они казались всем сразу. Что-то в создании шептало, что они приняли такой облик только ради того, чтобы мы поняли их сущность, не сойдя с ума.
Тенистые создания окружили Ее и послушников, замерли черными пятнами, углубили темноту ночи. Девочка продолжала кричать.
Каждый стоял и смотрел. Стоял и смотрел, смотрел, смотрел. Смотрел, пока поляну не залил призрачный, неестественный свет. Пока все до одного послушники не повернулись ко мне, и у всех до одного в прорезях черепов я увидел глаза. Пока создания, настолько древние, что сама земля не помнила рассвет их племени, начали для меня отделяться друг от друга, приобретая контуры и вес. Пока древняя песня ужаса и боли, что пела девочка, не приобрела для меня смысл и слова.
И тогда что-то изменилось. Щелкнуло, перевернулось, оказываясь на своем месте. Голос рассудка призывал меня очнуться. Он твердил о невозможности, о роковых ошибках и безумии.
Нечто в костях, спрятанное глубоко в крови, заставило меня сделать шаг. А потом второй.
Она обернулась на меня последней. Теперь я видел ее в совершенно ином обличии. Жрица. Та, что слышала их голоса с рождения. Во всем мире было лишь одно место для нее — быть стражем на границе миров — и Она заняла его.
Почему мы были обречены? Почему наши земли не возымели себе других богов? Почему уже ни один век мы подносили им дары, чураясь священных крестов и языческих идолов? Верно ли говорили старцы, когда сухими прогорклыми голосами заклинали нас не ссорится с теми, кто жил в лесу? Каждый год мы бросали жребий и выбирали того, кто приумножит их страшное племя. И каждый год, по воле их богов или судьбоносному року, на наши земли не ступала война и голодомор.
«Не нужно,» — сказала Она, имея в виду мертвую девочку у дерева. — «Это ты.»
Я уже знал это. Это всегда был я. Раз за разом, оборот за оборотом. Звон стали сменится ружьями, люди возликуют божьего сына, назовется Нидарос Тронхеймом, земли наши займут другие короли, их заставит преклонить колени новый.
И каждый раз это буду я.
Я шел к ним навстречу. Люди позади звали меня назад, понять их было не в силах. Раз за разом я жил среди них и раз за разом занимал свое место в круге. Она протягивала ко мне руки, радостная и восхищенная. Теперь почти неумелая девочка, избранная Хозяйкой на время, пока я и другой не возвратимся к себе самим.
И существа, сотканные из теней, поглотили меня целиком.