Двадцать семь
Я начал привыкать, что во снах мне открывали тайны. Старые секреты, забытые истины, стертые истории. Но почти все, что я знал, я нашел самостоятельно. Украдкой, спутанными мыслями и образами. Порой, просыпаясь, я не мог вспомнить и половины.
Этот сон мне показал Вожак. Я прекрасно это понял.
Безумно хотелось поговорить с ним как тогда, когда он помог мне устоять перед Мраком. Однако, эта эфемерная связь мало чем-то напоминала диалог, переносимый электронными проводами из одной части света в другую.
Стало понятно: было что-то еще. Что-то, чего Вожак не мог или не хотел мне показывать. Даруя жалкий клочок произошедшего, он не спешил объяснять детали. Может быть, потому что он, как и Волк, опасался, что я навлеку беду. Или потому что его история обрывалась здесь, а дальше была уже чужая, которую он не имел права рассказывать.
История, принадлежащая Ирсе.
Он всегда твердил одно и то же: с волком он не сталкивался. Сразу пошел по его следу. А вот Вожак рассказал другую историю, от которой холодило кровь. Во сне мне передалась вся его ярость, вся ненависть. Жажда крови и отмщения. Когда я проснулся, я все еще чувствовал алое тепло убитых животных во рту и мрачное торжество.
От этого было дурно. Волки отзывались о Вожаке как о мудром, осторожном правителе. Готового защищать и защищаться. И я не винил, не мог винить за месть. И все же, незнакомые до этого чувства ворошили что-то страшное у меня в сознании. Вожак определял их как человеческие. Я не том уверен.
Почему для того, чтобы перекинуться на другую сторону, Вожаку было достаточно попросить? Неужели лес для него был не более чем достаточно строгим, но понимающим родителем, который не без уговоров, но все же отпускал свое дитя в человеческий мир? Во сне я отчетливо чувствовал, что Хозяйка восставала против его решения. И все же пустила. Остальные волки так не могли. Или просто не пытались?
Так или иначе, мне нужно было поговорить с Ирсой обо всем этом.
Однако, я не мог к нему подступиться. Не только потому, что был не в состоянии поздороваться с ним и дружелюбно сообщить, что Вожак мне все рассказал. А потому что я сам не знал, что знает он. Какая часть волчьего секрета ему известна? Вожак не просто так показал мне его. Возможно, он лишь указал на того, кто стал свидетелем его появления. И я осторожничал, боясь выдать себя. Ирса же воспринимал все мои жалкие попытки начать разговор на эту тему в штыки.
Один раз настолько резко, что Лодур, заметив его дрожащие руки и замкнутость после моей очередной попытки, знаком показал мне отойти в сторону.
— Зачем ты к нему цепляешься? — сухо поинтересовался он, зажигая сигарету. — Он мне нужен в нормальном состоянии, это и так портит его папаша. Ты делу не помогаешь. Посмотри на него. Я сейчас ничего не смогу добиться.
— Мне нужно было у него кое-что узнать, — честно признался я. — О том, что произошло той ночью с волком. А он меня слушать не хочет.
— Нашел, что спрашивать! — неожиданно рявкнул Лодур, выдыхая дым. — Ирса вообще не может спокойно об этом говорить. Мало того, что его порой заставляет пересказывать эту сказочку Атли, так теперь и ты еще пытаешься вытянуть из него что-то.
Я нахмурился, смотря на сердитое лицо Лодура.
— Так ты тоже в это не веришь?
Он снова затянулся, с прищуром смотря мне в глаза. Оперся на стену дома, где мы проводили мозговые штурмы по поводу наступления, и поза его ни капли не выражала ни заинтересованности, ни раздражения.
— Я, по-твоему, идиот? Любой, кто знает Ирсу дольше двух часов, поймет, что эта история шита белыми нитками. Однако, мой юный детектив, у меня хватает тактичности не теребить эту ложь, в которую так сильно жаждет поверить Ирса. Я же не пытаюсь вытащить из тебя, почему ты так резко заинтересовался психологией.
Недолгое время мы враждебно переглядывались друг с другом. Наконец, я выдохнул:
— Ты знаешь, что произошло?
Лодур пожал плечами, а затем все-таки милосердно достал пачку и протянул мне сигарету. Я предпочел не отказываться.
— Если бы и знал, тебе все равно ничего не сказал. Это дело Ирсы. Только он имеет право ее рассказывать. Не время рыть ямы с усопшими псами. Волки останутся с волками, ясно? Можешь хоть влезть в дом к Ирсе ночью или тяжело дышать в телефонную трубку, но только после того, как мы разберемся с Содружеством. А пока ты мне мешаешь.
— Я хочу узнать правду, — с нажимом сообщил я, а затем закашлялся, выдыхая. — В моих планах не было мешать тебе.
— Хочешь ты или нет, это влияет на Ирсу, выводит его из колеи. Ты мог бы быть милосерднее, учитывая, сколько нервов тратит Ирса из-за своего отца, по сравнению с которым ты мастер дипломатии. — Лодур отнял сигарету от губ и покачал головой. — Старый сукин сын. Видел эти синяки на руках у Ирсы?
— Думаешь, это он?
— Я знаю, что это он, — прорычал Лодур. — Почему я живу в обществе слепых? Или немых? Ирса не умеет придумывать истории. Его объяснения звучат еще хуже, чем история с волком. Ответить отцу он не может — еще бы, в нем силы, как у медведя. А вы все до единого продолжаете закрывать на это глаза!
Я отвернулся от него. Лодур был прав. Я знал, что Атли может ударить Ирсу, и бьет он совсем не так, как мой отец — не от отчаяния и скорби, без замаха и едва ли прикладывая силу. Синяки Ирсы выдавали это.
— Вряд ли мы можем что-то сделать, — выдохнул я. — Я не верю, что кто-то сможет достучаться до Атли. Даже Цезарь. А Ирсе некуда больше идти. Только если уехать.
— Вот почему надо заканчивать с Содружеством поскорее. — Лодур стряхнул пепел, а затем затушил сигарету, кинув окурок в снег. Я на автомате поднял его, чтобы потом выбросить в более подходящее место. — Чтобы такие как Ирса хотя бы имели шанс на будущее. А для этого мне нужен сам Ирса, не задерганный твоими расспросами, понял?
Я чувствовал враждебность, исходящую от Лодура, и сам волей-неволей испытывал ее. Да, мы были заодно, и я хотел помочь ему. В то же время я умирал от съедающей меня болезни, и Ирса мог оказаться еще одним ключом к разгадке. Это не терпело отлагательств.
— Ладно, — проворчал я. — Не стану больше упоминать эту историю. Но только до того, как мы организуем нашествие.
— Вот и умница, — язвительно пропел Лодур, делая шаг ко мне. — Однако, если передумаешь, я всажу нож тебе под ребро, несмотря на то, что мы единомышленники. Ничего личного. Я не люблю, когда мне мешают.
— Прямо уж под ребро, — улыбнулся я.
— Ну хорошо. Куда-нибудь в менее болезненное место, — ухмыльнулся Лодур в ответ. — Тренируюсь запугивать ренегатов. Помни наш уговор.
Дом, где теперь собирали все необходимое для восстания, принадлежал Гуннару. Когда-то здесь жили его родственники. Они уже давно скончались, а сам Гуннар ухаживал за больной матерью, поэтому предпочитал продолжать жить в отчем гнезде. Дом порядком обветшал и кое-где покрылся плесенью из-за отсутствия должного ухода, но стоял уверенно под гнетом северных ветров. Гуннар, присутствующий при торжественном создании змееборцев и на каждом маленьком собрании, которые собирали Лодур и Катехизатор, предложил расположить базу здесь почти сразу же.
У входа меня догнал Берси. Он тащил на руках большой радиоприемник, покрытый пылью.
— Как оно? — улыбнулся он щербатой улыбкой, как только мы обменялись приветствиями.
Я ответил что-то отстраненное и пропустил его вперед. Берси, который, видимо, и не ожидал вразумительного ответа, обогнал меня, пыхтя от тяжести. Я до сих пор не понимал, почему он присоединился к восстанию. Железная калитка с простенькими узорами между балок покосилась от старости и нещадно скрипела, распахнутая на ветру. Узкий двор был наскоро очищен от сугробов, снег вместе с кучей металлолома и мусора был навален у забора. Это выглядело даже почти обжито, если бы не стоящий на одном добром слове амбар не выдавал запущенности дома под снегом. У него же были привязаны две рабочие северные лошадки, пушистые и коренастые. Они щурились от снега и встряхивались. Одной из них Альда вплетала ленту в длинную гриву. Я помахал ей, но она, занятая делом, не ответила мне.
Внутри было гораздо теплее, хоть дом и не отапливался должным образом. В зале горел камин, а дыхание множества молодых людей согревало стены. В том же зале зрело совсем юное сердце восстания. Одна лишь маленькая комнатка, которую Лодур жаждал превратить в легенду. Ковер свернули, старый диван и тахту отодвинули к краю комнаты. В центре стоял небольшой стол, помеченный Лодуром стопкой книг. На правой стене висели карты — мировая (широкая линия океана, разделяющая Север и центральную южную часть. Неровные берега Конфедерации сбоку от них невольно каждый раз привлекали мой взгляд), карта всего северного края (смотря на нее, я ненароком переводил глаза на общую карту, понимая, насколько мы далеко от верхов Содружества), и лично мной перерисованная карта из атласа еще более ближних окраин, на которой Лодур выставлял метки разноцветными кнопками.
Соседняя комната, некогда бывшая хозяйкой спальней, была завалена радиооборудованием. Различные части разобранных приемников, трансиверы и трансмиттеры разного диапазона вещания, множество непонятно откуда взявшихся деталей от давно почивших устройств. В центре всего этого, как король, прямо на полу, восседал Ирса. Он уверенно перебирал какие-то провода длинными пальцами, напряженно вглядываясь в соединения. Когда Берси поставил сбоку от него приемник, Ирса вопросительно вскинул на нас взгляд.
— Может ты найдешь там что-нибудь полезное, — тепло улыбнулся ему Берси.
Ирса медленно перевел глаза с приемника на говорившего, а затем обратно. После посмотрел на меня. Я слабо улыбнулся ему и поднял руку в знак приветствия. Хотел, чтобы он знал, что сегодня я не буду его нервировать.
— Спасибо, — отозвался Ирса. Помолчав, прибавил, — сейчас любой приемник пригодится.
План был предельно прост: выгнать из департамента всех служащих, занять позиции и удержать их, когда к нам придут легионеры. Это нужно было сделать разом всей фюльке, чтобы после легионеры не смогли зайти к нам в лоб. И, хотя Фритта желала действовать в одиночку, Катехизатор уверил ее, что в данном случае командная работа необходима. Именно поэтому Ирса был так важен — используя свои познания в радиотехнике он вместе с остальными мог создать нестройную, но необходимую сеть вещания от базы к другим, а также незаметно подключиться к радиолиниям управления или армии, чтобы вычислять координаты.
Впрочем, смысла в последнем все равно было мало — свои данные и Содружество хорошо шифровало, и подобрать ключ к разгадке было не так-то просто. Лодур надеялся разгадать этот секрет, когда мы окажемся в здании департамента. Ирсе предстояло создать свою трансиверную радиостанцию, которая могла передавать сигнал на пока еще небольшое расстояние. Небольшое, но достаточное, чтобы беспрепятственно связываться с остальными коммунам. Те, имея при себе трансивер и радиоприемник, также могли передавать сигналы. Мы все пользовались шифром, что придумал Лодур. Он был не слишком сложным, но пока что защищал нас от чужих ушей. Так что углу зала теперь поставили маленькие столы, где ютились радиоприемники и кипа бумаг. За каждым столом почти постоянно сидел кто-то из нас — слушал белый шум номерной радиостанции и вылавливал редкие сообщения от туда.
В планах же люди не сходились. Кто-то говорил о необходимости блокад, и мы добрые два дня собирали их из подручных материалов. Кто-то заверял, что нам не хватит ружей, и Лодур с небольшой командой целый день пересчитывал их, ходя по коммуне. Менялись стратегии и тактики, бесконечные споры жужжали в воздухе. Я предпочитал в это не вмешиваться; у меня просто не было опыта в военных науках. Даже сейчас, когда титаническими усилиями план был скроен, детали все равно не сходились. Поняв, что я здесь бесполезен, я отошел прочь от Ирсы с Берси и вернулся в главный зал. Катехизатор объяснял что-то Лодуру и двоим своим людям, указывая на карту. По сравнению с остальными они казались островком покоя. Все другие здесь присутствующие бегали из стороны в сторону, таскали бочки с маслом и бензином, прочищали оружие, проверяли запасы, точили топоры и ножи.
Я подошел ближе, чтобы послушать.
—... поэтому они пройдут по этой дороге, — заканчивал Катехизатор свое объяснение. — Потому что основная будет уже под нашим контролем. Не исключено, что они попробуют пройти по этому утесу, но техника там не пройдет. Однако, все равно там кто-то должен оставаться на страже. Но и о пути к коммуне Скафинна забывать не стоит. Эстейн, их будешь курировать ты.
— Почему мы не можем просто заложить взрывчатку на дороге? — спросил человек со свежим шрамом на бритом черепе. — Как тогда, при Вёльстире.
От его вопроса меня пробрала дрожь. Катехизатор качнул головой.
— Здесь не так, как при Вёльстире. Во-первых — горы и извилистые дороги, а мы не можем рисковать обвалом снежного покрова или же обрушением породы. Во-вторых — тяжелую технику они сюда не поведут. Нет такой стратегической важности.
— Почему? — вмешался я. — Они ведь назвали нас изменниками и направили к нам легионеров почти сразу же после случившегося.
— В том-то и дело. Они не сумеют при нынешних ресурсах собрать внушительное количество солдат и мобилизовать нечто стоящее. Сейчас они постараются в большей степени припугнуть, чем действовать радикально. Их задача — разогнать нас по домам и заставить сидеть тихо.
В этом был смысл, однако, все равно хотелось подстраховаться.
Катехизатор опустил руку с карты, но продолжил задумчиво рассматривать ее.
— Идите, помогите остальным, — обратился он к своим людям. — Эйстейн, отправляйся к Скаффину. Жди моих дальнейших указаний там.
Его люди почти синхронно кивнули и удалились, не задавая никаких вопросов. Я смотрел им вслед, а когда обернулся, понял, что Катехизатор смотрит прямо на меня.
— Это ведь ты убил с охотниками медведя в лесу, верно?
— И выхватил револьвер из рук пропретора, — добавил Лодур, подмигивая мне. — Ял у нас бесстрашный малый.
Катехизатор протянул мне руку. Я неловко пожал ее, ощущая робость рядом с такой значимой фигурой. И что мне нужно было делать? Что говорить?
— Отрадно понимать, что ты среди нас. Нам нужны такие люди. Не балагуры, как я или Лодур, вступившие в эту войну с единственным орудием — словами. А бойцы. Те, которые доказывают свою преданность общему делу поступками. Солдаты, если тебе будет так угодно.
— Мой отец военный. А я нет, — зачем-то признался я. — Не уверен, что в чем-то могу быть полезен. Собственно, мои умения мало чем могут пригодиться.
— В любом деле важна помощь. Важно только желание, — милосердно приободрил меня Катехизатор. — Храбрость — это тоже навык. А чем еще ты владеешь?
Катехизатор выглядел точно также, как в тот день на собрании. Истрепанная одежда, уставшее восковое лицо. Изнуренный человек, практически больной, и только огонь в его блеклых глазах, искры неугасимого пламени, давали понять, сколько же силы и несгибаемости в этом мужчине. Не смотря на то, что плечи его были опущены, и дышал он с тяжестью лет, полных лишений и бесконечной борьбы, в нем безошибочно угадывался стальной стержень, вшитый под истлевающий каркас человеческого тела. Именно это заставляло меня испытывать непомерное уважение и неловкость, потому как я иной раз был готов сдаться в любой момент.
— Меня натаскивали на охоту. Я могу начертить карту местности, — я указал на висевшие перед нами листы бумаги, скрепленные малярным скотчем. — Неплохо обращаюсь с козами и овцами. Могу копать, могу рыть, могу таскать тяжести, но это не является чем-то отличительным. Могу обработать рану, если понадобиться. На этом, пожалуй, все. А, ну, и еще... как охотник, я неплохо знаю лес.
— Ял слишком скромно отзывается о своих талантах, — вмешался Лодур, толкая меня плечом. — Он отлично знает лес. Ведь, в отличии от охотников, он таскается туда ради личного научного своего интереса.
Я с недовольством покосился на него. Так он понимал мою одержимость волками?
Катехизатор смотрел на меня с толикой вежливого интереса.
— И в чем же заключается твой научный интерес?
Ненадолго я растерялся. Потому что Катехизатор как никто другой внушал доверие, которому я не мог сопротивляться. Ответственный взрослый, явившийся к нам, несмышленым детям, чтобы решить все проблемы. Только обманываться было нельзя. Мои проблемы Катехизатор вряд ли мог решить. Он даже был не отсюда. Чего ему знать о лесе и его секретах?
— Собственно, ничего особенного. Я проверяю тропы.
— Его уж очень сильно интересуют волки. И речь не о шкурах, как вы могли подумать. Зоопсихологическая сторона вопроса, если позволите. Повадки, ареал обитания, миграция, поведение.
Я вновь покосился на Лодура, тот едва заметно скривил уголок губ. Что за бред он несет? Мне почти хотелось удушить его на месте.
— Не все так серьезно, — поспешил заверить я Катехизатора. — Я не ученый и не собираюсь им становиться. Мне... просто нравится находится в лесу.
Только Катехизатор уже едва ли услышал. Он сощурился, разглядывая меня так, будто впервые заметил перед собой.
— Если ты хорошо знаешь лес, тебе, вероятно, известны волчьи тропы? Все самые затаенные места?
Я открыл рот, а затем закрыл, не найдя, что сказать. Да, мне были известны волчьи тропы. А даже если нет, у меня не было сомнений, что я способен их отыскать. Сам лес мне покажет. Только я не готов был вести по ним людей.
— Разве что в округе...
— О, да брось. Ты ведь охотишься не только на этой стороне косогора. Медведя вы убили гораздо выше по склону, — вновь вставил свое Лодур.
— Там со мной были Греттир и Арвёст, — возразил я.
— Но дорогу ты запомнить сумеешь? — поинтересовался Катехизатор, и когда я вновь промолчал, слегка нахмурился. — Сейчас не время для скромности. У нас слишком мало людей и еще меньше среди них тех, кому я могу доверять.
Я сам загнал себя в эту ловушку. Чего он хочет?
— А те двое, другие охотники, — обратился Катехизатор к Лодуру, — они есть среди наших рядов?
Лодур уклончиво качнул головой. Катехизатор уверенно кивнул в ответ. Не планирует же он отправиться к просьбе к Греттиру с Арвёстом? Возможно, его-то они не послушают, но если к ним обратиться сам Цезарь...
— Для чего вам волчьи тропы? — не выдержал я.
— Все тот же утес, — Катехизатор обернулся к карте, пробежавшись по ней глазами. — Если они пойдут по этому пути, нам следует знать об этом заранее. Для этого нам нужны люди, которые смогут в любой момент предупредить нас об этом. Подъем отсюда, — он указал на карте дорогу, которая стелилась со стороны коммуны, — довольно труден. Есть ли шанс, что через лес пройти будет проще?
Ненамного, подъем там был не такой крутой. Со стороны моря горные выщербины огибали петли дорог, ведущие с низин. Именно отсюда могли пройти легионеры. Второй путь лежал из коммуны, резкий подъем, по которой, учитывая скользкий камень и снег, на машинах было не взобраться. И третий — тропа из леса. И я знал, что она действительно существует. Осталось узнать, можно ли было по ней пройти.
— Да, есть, — заключил я, — небольшой, но есть. Следует съездить туда и удостовериться своими глазами, но я почти уверен, пройти можно. Если будет нужно, я проведу туда людей.
В конце концов, если хочешь, чтобы все было сделано правильно, сделай это сам. Я не мог рисковать людьми, которые могли в ответственный момент растеряться в лесу. Я не мог рисковать Волком и Бурой, которых могли застигнуть врасплох, хотя тропа до утеса была далеко от берлоги. И я не мог рисковать Греттиром с Арвёстом, которые могли наткнуться на них же или на других волков.
Катехизатор улыбнулся. Слабо, но удовлетворенно, даже по-наставнически. Его ладонь легла мне на плечо и слегка сжала, будто он делился со мной крупицами своей решимости.
— Я чрезмерно тебе благодарен. Никогда не следует забывать о своих талантах, пусть порой они для нас самих остаются скрытыми до определенного времени. Сейчас ты можешь не доверять моим словам, так поверь опыту: если ты останешься верному пути, что наметил, ты будешь способен на многое.
Я ощутил, как лицо мое предательски заливает краска.
— Мне следует отправиться сейчас? — поинтересовался я вместо благодарности, потому что не был уверен, что она уместна.
Катехизатор снял руку с моего плеча и поджал губы, обращая взгляд куда-то за мою спину.
— Нет. Отправишься завтра утром, вместе с моим человеком. Фриске более подробно изложит мне ситуацию. Сегодня мы займем департамент.
Его слова вернули мне нервную дрожь. Уже сегодня? Разве план уже был готов? Разве мы были готовы?
— А теперь иди, помоги остальным, — Лодур махнул рукой перед собой, словно отгоняя от себя нервирующих мошек. — Есть еще пара вопросов, которые следует обсудить. Того же Цезаря, который не собирается пользоваться своим влиянием, чтобы больше людей прислушилось.
Я послушно сделал пару шагов в сторону, однако, все же мои желания не давали мне так просто уйти. Видя мое сомнение и Катехизатор не спешил отворачиваться к Лодуру.
— Почему вас называют Катехизатором? — спросил я, понимания, что этот вопрос уж точно терпит отлагательств.
Мужчина не выглядел рассерженным или оскорбленным, и не потребовал меня убираться.
— Ты хочешь узнать, что означает это слово? — уточнил он.
— Нет, на самом деле... — я глубоко выдохнул, пытаясь преодолеть застенчивость. — На самом деле, я хотел спросить не это. Я не могу понять, почему вы решили оставить своих людей и присоединиться к нам.
Кожей я чувствовал на себе цепкий взгляд Лодура. Катехизатор же все еще не злился. Лишь качнул головой.
— В твоем вопросе нет ничего постыдного, — расценил он мое смущение по-своему. — Разумно, что тебя беспокоит судьба жителей Сырта Фрейра. Ведь они ничем не отличаются от жителей твоего собственного фюльке. И ты боишься, не оставлю ли я вас в столь ответственный час.
Я неуверенно кивнул. Катехизатор вновь улыбнулся мне, на этот раз, чуть шире. Было в нем что-то спокойное, размеренное, отдаленно напоминающее повадки доктора Йофура.
— В давнюю пору катехизаторами называли тех, кто передавал основы веры обывателям. Перед тем, как принять ту или иную религию, новиций, или же просто решивший принять веру, должен был изучить главные устои и правила, что несли в себе учения. Впрочем, в широком смысле, катехизис — это в целом процесс изложения каких-либо основ, зачастую в виде учебника или текста. Сейчас же вопрос вероисповедания или религии не слишком заботит людей, исключая, разумеется, Кай-ярцев. Слишком уж сильно веру в бога подкосил «разлом». Однако, я занимаюсь именно этим, — передачей основ своей веры.
Что ж, на первый мой вопрос он ответил. Я оставался на месте, потому что меня интересовало другое. Катехизатор сделал ко мне небольшой шаг, чтобы оказаться вплотную, и слегка понизил голос, не так, чтобы нас никто не услышал, но достаточно, чтобы это слышалось почти заговорчески.
— Однако, катехизаторы — не пресловутые пророки, чудесники, вершившие некую потустороннюю всесильную волю и способные демонстрировать невиданные ранее фокусы, с которыми осеняла их милость Господа. Они не способны на волшебство, и все же, они преданы своей вере и делу, за которое они стоят, не жалея жизней. И, в отличии от пророков, коим сам Бог указал путь, катехизаторы не более чем проповедники, и судьба их разнообразна и запутанна. А еще их много. Каждый из нас может сам стать катехизатором, ведь это не имя, а просто призвание. Может быть, я это и начал, но никому не воспрещается называться так же.
Потом он подмигнул мне и отошел к Лодуру. Я недолго постоял, пытаясь собраться с мыслями, а затем двинулся в другую сторону.
Выходит, Катехизатор был ни один. И не факт, что тот, кто орудовал на Сырта Фрейра был тот же самый, что и наш. И был ли он там вообще? Вероятно, да, потому как его человек обмолвился о распре при Вёльстире. Однако, какое именно участие предпринимал наш Катехизатор во всем этом? Или, возможно, он был одним из многих, но был тем самым. Или же весь его рассказ о себе на собрании был всего лишь искусственно придуманной ложью?
Я встряхнулся, пытаясь отделаться от непрошенных дум. Уже нельзя было обернуть время вспять. И зачем только он заронил зерно сомнения во мне?
На втором этаже я обнаружил Турид и Фьора. Последний проверял наши запасы бензина и сверялся с описями, а сестра видимо составляла ему компанию, прохлаждаюсь рядом и мило беседуя с Реаном, юношей из класса Клеитоса. Мне достаточно было увидеть, с каким вниманием и упоением Реан смотрит на нее, чтобы все понять. Турид с улыбкой прикоснулась к его руке, тихо смеясь. Ревности я не испытал, только легкую смешливость. Интересно, сколько продержится Реан, прежде чем ей надоест?
Увидев меня, Турид поспешила подойти ближе, пока я здоровался с Фьором. На обоих имелись тяжелые высокие сапоги, оба были одеты в практичную одежду. Волосы Турид были убраны в крепкий хвост, глаза подкрашены сурьмой.
— А где Клеитос? — спросила она почти сразу.
Я пожал плечами, стараясь выглядеть бодро и добродушно.
— Сказал, что подойдет позднее. Как ваш настрой?
— Немного волнительный. — Честно признался Фьор, поднимаясь на ноги, и растер пальцами тыльную сторону ладони. — Похоже на опасную авантюру.
— А я в восторге, — с хвастливой улыбкой заявила Турид. — Лодур ловко это придумал. Устроить засаду в ночь единения Содружества, когда все будут заняты. Уж надеюсь, после этого Цезарь сдаться.
— В каком смысле? — уточнил я.
— Папа согласился с мнением большинства, но не более. Сам он до сих пор и пальцем не двинул в нашу поддержку, — вздохнул Фьор.
— Видимо, его поддержка — это просто сидеть и молчать в тряпочку. Никакого спонсирования, никаких припасов или вооружение. Тоже мне, конунг, — фыркнула Турид, поправляя хвост на затылке. — Ну и ладно. Мы ему еще нос утрем. Посмотрим, будет ли он и дальше считать меня маленькой девочкой после подобного.
— Ты что же, пошла за Лодуром, только чтобы доказать что-то Цезарю? — изумленно спросил я.
Турид лукаво улыбнулась с прищуром. Когда она так на меня смотрела, я отчасти понимал, о чем говорил Клеитос, когда рассказывал о своей неспособности сопротивляться Снотре.
— Отчасти. Сначала мне представлялось это авантюрой. Когда дело пошло серьезнее, у меня были сомнения. Но Лодур бывает чертовски убедительным. А потом пропретор выхватил револьвер и я поняла, что так просто это оставлять нельзя. Впрочем, это все же отличный способ утереть Цезарю нос.
Она была настроена решительно, и это заражало храбростью остальных — а сейчас Лодуру как никогда было важно, чтобы его идеи поддерживались. Он собрал вокруг себя немало людей, и усилия к этому он приложил немалые: постоянно с кем-то говорил, постоянно встречался, постоянно обдумывал план действий. Хоть и прибытие Катехизатора здорово облегчило дело, труд все равно нелегкий. Четыре вечера я провел с ним, разложив на полу листы бумаг с путанными схемами и записями действий.
И дело было не в том, что многие из нас были обыкновенными детьми северных земель. А в том, что нас было много. И до каждого нужно было донести свои идеи.
«Пытаться удержать всех страхом сейчас пустая затея.» — Сообщил мне Лодур в один из вечером, отпивая сосновый отвар, чтобы смягчить уставшее горло. — «Страх — хорошая политика управления толпой. Но сейчас она попросту не сработает. Мы ничем не можем угрожать. Я бессилен — мальчик крайнего севера без славы и гвардии. Катехизатор бессилен — его люди насмерть стоят на Сырте Фрейра. Людям не нужен еще один Верховный Претор или главнокомандующий. Им нужен кто-то, кто жил среди них. Такой же, как они. Именно поэтому надо уговорить их словами, а не аморфной силой в будущем.»
— Может быть, после сегодняшней операции Цезарь передумает, — предположил я. Оставалось гадать, ждет ли нас успех или провал.
— Он сделает правильный выбор, — Турид еще раз улыбнулась.
Внизу послышались голоса, а затем раздались отчетливые шаги по лестнице. Я обернулся, почти столкнувшись носом с Гуннаром.
— Припасы, бензин и оружие, все спускайте вниз, — коротко объявил он, а затем, схватив одну из канистр, развернулся.
Я передал сообщение другим людям, те цепочкой передали следующим. Турид тут же удалилась к припасам — канистры были ей не по силам. Люди засуетились — в зале звенел шум радиоприемника и голос Лодура. Я поднял с пола следующую канистру с бензином. Моя усталая от болей спина сразу же заныла.
— Ты сам как? — поинтересовался Фьор позади меня.
Я обернулся. Он стоял, вопросительно склонив голову и пристально глядел на меня.
— Стараюсь отогнать тревожные мысли.
Фьор помолчал, задумчиво почесав шею.
— А как себя чувствуешь?
Я сглотнул от напряжения. Фьор пожал плечами, отводя взгляд.
— Выглядишь неважно, будто болеешь. Турид сказала, ты часто жалуешься на бессонницу и головные боли.
Эти слова меня расстроили. Конечно, Фьор сам по себе был внимательным, всегда легко подмечал детали. Только если он мог заметить, что со мной что-то не так, могли и другие.
— Иногда бывает. Да кто из нас полностью здоров?
— Ты смотри, это может быть что-то неврологическое. В больницу надо обратиться.
Его непрошенная забота меня раздражала. Внезапно вспомнился привкус чужой крови во рту, ненависть и злоба. Я ухватился за канистру и поднял ее, невзирая на слабость.
— Да не все так серьезно. Идешь?
Мы пару раз преодолели путь по лестнице вниз и обратно. Фьор встряхнул ладони друг об друга, отвел с лица прядь светлых волос.
— Если честно, мне до сих пор не вериться, что все взаправду. Ощущение такое, словно мы просто-то готовимся к какой-то масштабной стройке, или вроде того.
— Может, лучше так и думать. Меньше тревожишься о будущем.
— Ты ведь так не думаешь.
— И что с того? Необязательно думать как я.
Фьор слабо улыбнулся. Не смотря на то, что они с Турид были удивительно похожи, улыбаться как она Фьор никогда не умел.
— Я удивился, что ты не сразу встал в первых рядах восстания.
— В каком смысле? — я сложил руки на груди, недоверчиво вглядываясь в его лицо.
— В детстве ты всегда за меня заступался. Неважно, сколько мальчишек меня задирали. На самом деле, когда ты выскочил перед пропретором, это поразило меня куда меньше. Наверное, я с самого начала ожидал нечто подобное.
— Не могу же я стоять в стороне. Это низко.
В детстве Фьора часто травили из-за его особого положения. Зачастую дети делают все наоборот тому, что просят родители, а те постоянно поучали их вести себя уважительно с сыном конунга. Для многих мальчишек постарше это было все равно что вызовом драки. Никто из взрослых и представить не мог, как призывы к уважению портили Фьору жизнь. Возможно, именно поэтому он всегда держался рядом со мной. И так разочаровался, когда я сдружился с Клеитосом.
— Если бы ты в детстве не вступался, я бы тебя не винил. Меньше было бы тумаков. К тебе они не цеплялись, ты ведь, не... — Фьор разом выдохнул прозвище, которое с издевательством кричали дети ему в лицо. — «позолоченный мальчик». Из-за меня с тобой никто не хотел водиться.
— А нужно было с ними водится, если они так относились к тебе? Мы были друзьями. Друзья не стоят в стороне, когда их друзей травят. Какая разница, сколько их было и как мне доставалось? Кем бы я был, если бы отвернулся?
Фьор покачал головой.
— Об этом и речь. Только теперь одними синяками дело не кончиться.
Разницы, впрочем, особой не было. Не то чтобы я готов был кидаться в защиту Лодура напропалую. Просто когда я находился здесь, успех восстания невольно занимал лидирующую позицию в списке приоритетов. В остальное время там все еще находилось собственное выживание.
— Столько лет прошло, а мало что изменилось. Мне до сих пор сложно доверять людям, — печально поделился Фьор.
— Брось, дай местным шанс. Никто уже цепляется к тебе, как раньше. Ирса, вот, к примеру...
Тут меня окликнул Клеитос, только что вошедший в дом. Я хлопнул его по протянутой руке.
— Я еле смог уйти, — пожаловался мне он. — Мой отец в ярости.
— Первый раз, когда ты не проводишь праздник с семьей, — сочувственно улыбнулся ему я. — Теперь ты стал мужчиной.
Клеитос шутливо ткнул меня в бок и приветственно улыбнулся Фьору. Тот кивнул головой и тут же отошел.
Лодур теперь сидел около Ирсы, в королевстве проводов и схем. Слишком заинтересованных он отгонял подальше нервным жестом. Я все равно решился подойти. Катехизатор куда-то испарился.
Все внимание Лодура упиралось в небольшой ящик, в котором помещалось громоздкое приспособление, напоминающее печатную машинку. На ней тоже имелась клавиатура, даже две: на одну из них нажимал Ирса, перебирая по буквам осторожными движениями, а вторая, сверху, на крышке ящика подсвечивала различные буквы, совершенно не те, что набирал юноша. Ниже клавиатуры торчали спутанные провода, а выше крутились круглые механизмы.
Клеитос недоверчиво оглядел машину, и даже протер глаза.
— Где вы достали «Энигму»? — удивленно осведомился Клеитос.
Через пару минут Ирса прекратил печатать, и только потом Лодур поднял на нас горделивый взгляд.
— Валялась у одного собирателя в коммуне Скафинна.
— А у кого она еще?
— У Фритты. К сожалению, пока у нас их только две. Если мы и найдем третью в департаменте, я еще не уверен, что ее стоит забирать себе. Содружеству лучше не знать, что у нас есть шифровальные машины.
— Разве радио недостаточно? У нас же есть шифр.
Ирса вручил Лодуру лист с записанными на нем буквами и цифрами. Лодур взглянул на него, а затем протянул Снотре, стоящей поблизости.Та подошла немедленно, забирая лист, а потом подняла голову на нас и улыбнулась Клеитосу. Тот чуть смущенно улыбнулся ответ, а затем спрятал глаза.
— Конфедерация, Содружество и Атлантический Эмират годами шифровали данные друг от друга. Расколоть простой шифр для специалистов будет проще простого. Энигма же удобнее. Она проверена на войне. И никто из Содружества не подумает, что у нас она есть, поэтому не будут пытаться перехватить сигнал.
— Поэтому ты в ней так уверен? Выглядит... не очень надежно.
— Однако гораздо надежнее радиосвязи,— заключил Лодур, поднимаясь на ноги. — Даже перехватив сигнал в будущем, Республиканское Содружество не сразу станет его проверять. Энигмы уже почти никто не использует. А чтобы дешифровать ее сообщения, требуются специальные машины. Видишь ли, пространство ключей энигмы слишком велико, чтобы расшифровывать их вручную. Каждая шифровка начинается с нужной постановки конфигурации роторов. Именно поэтому расшифровать сообщения энигмы без нужной конфигурации не может ни Содружество, ни мы.
— И что передает Фритта?
Лодур с торжеством в темных глазах посмотрел на меня, а затем обвел взглядом всю комнату.
— Что они готовы. Идем.
Он быстрым шагом направился в зал. Там, сметая со стола книги и записи, он запрыгнул на него сверху, хлопнув в ладоши. Люди вокруг остановились, а затем тягучим ручьем потянулись к нему. Кто-то тут же открыл дверь и позвал внутрь остальных на улице. Я замер у стола за спиной Лодура. Никто не толкал меня и не напирал на стол. Все старались облепить его полукругом, смотря на главу: кто с вожделением, кто с настороженностью, кто с дружелюбием.
Змееборцев все еще было слишком мало. Но мы все-таки были.
— Господа, — обратился к людям Лодур, когда дверь хлопнула в последний раз. — Я рад приветствовать всех и каждого здесь сегодня. Мы проделали сложный путь до этого момента. Кто-то сделал больше, кто-то меньше. Но мы все трудились ради одной цели. И, прежде всего, я хочу сказать вам спасибо.
Небольшая толпа добродушно загудела. Преимущественно здесь были молодые люди: из школы, только что ее окончившие, совсем юные работники фабрик и ферм. Были и постарше — недавно пришедшие после собрания Цезаря люди ближайших коммун. Каждое новое лицо заставляло мое сердце стучать увереннее. Среди стоящих я заметил и Катехизатора, замершего у стены. Вот как. Значит, он все же рассудил, что говорить лучше Лодуру.
— Спасибо за то, что стоите здесь передо мной. Спасибо, что в темный час откликнулись на мой зов. Спасибо, что остались неравнодушными. — Лодур немного помолчал. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы совершить первый судьбоносный шаг против самоуправства высших чинов и системы. Системы, которая устарела еще в то время, когда громадные города наших предков золотыми шпилями поднимались к небу. Алчность, жажда власти и смешивание себе подобных с грязью уничтожила великую эпоху наших прародителей, оставила на земле тяжелые раны и прорехи в нашем развитии. Так скажите мне, мои друзья, нужно ли этой истории повториться, чтобы человечество усвоило урок?
— Нет! — крикнула Турид.
— Мы довольно натерпелись!
— Долой самоуправство!
«Нет, нет, нет!» — уверенный клич людей наполнил стены небольшого дома. Кричали почти все: громко и с чувством.
— И мы не позволим подобному случиться, — продолжил Лодур, перебивая крики. — Мы вырубим жадность и прожорливость на корню. Заставим их на своих шкурах поверить, что север не хуже какого-то там юга!
— Да! — крикнула толпа в ответ на призыв.
— Буду честен с вами: нас мало. Меньше, чем хотелось бы. Меньше, чем нужно. Однако, любое великое начинается с малого. Лес прорастает из семени, упавшего в поле. Империи выходят из первого, сложенного из бревен, домишки. И мы не станем исключением!
— Не станем!
— Я ненавижу, — выплюнул Лодур, фыркнув от злости. — Я ненавижу каждого, кто сидит в старшей коммиции. Я ненавижу главнокомандующих, кардиналов, преторов, квесторов и в особенности я ненавижу верховного консула, что позволяет всему сенату бесчинствовать. Мы полно прожили в холоде и тьме, смиряясь с вечной работой на заводах и фабриках, получая с этого лишь гроши. Серебряный змей отобрал у нас все, лишь бы его шкурка сияла драгоценностями. Но я больше не хочу отдавать ему подать. Я — змееборец. И я придушу эту змею, заставлю ее запутаться в собственных кольцах, захлебнуться собственном ядом и сгинуть. Кто из вас со мной?
Громогласное «Мы!» было слышно с улицы.
— Сегодня мы ворвемся в здание департамента и проучим тех, кто бесчинствует в наших землях. Да, это будет всего лишь шаг. Маленький, едва заметный шажок, про который куриаты едва услышат за обедом. Это будет начало. Начало нашей новой истории и истории севера. Мы покажем, как они ошибались, не воспринимая нас всерьез. Вы готовы, Змееборцы?
— ДА! — взвыла толпа.
Лодур спрыгнул со стола, и люди отхлынули от него, давая простор для его голоса и мыслей.
— Вы готовы идти против Содружества под моим началом?
Каждое выражение лица сменялось с сомневающегося на вдохновленное. Многие, кто стоял вплотную друг к другу, касались соседа, так, как будто это придавало решимости. Люди возбужденно суетились, некоторые едва не подпрыгивали от нетерпения. Лодур не зря спустился к своему «войску»; люди должны были понимать, что он с ними, а не над ними.
— ДА!
— Вы готовы шагнуть всему наперекор ради лучшего будущего?
— ДА!
Люди воодушевленно впивались глазами в Лодура. Не только Ирса и Турид с решимостью готовы были броситься на полчища легиона в этот самый момент, но уже и Фьор с Клейтосом тянулись к нему, стараясь не пропустить ни слова. Я и сам чувствовал дрожь в пальцах. Живот сводило от напряжения, а сердце колотилось, как бешеное. Прошлыми вечерами я слушал, как Лодур репетировал свою речь, набрасывая ее на чистом листе. И речь эта работала.
— Тогда идемте со мной!
Люди ударяли в ладоши и кричали, создавая бесноватую толкотню, полную надежд и решимости. Я волей-неволей оказался среди них, позволил возбуждению охватить меня. Тревожное предчувствие закотилось под грудину, вместе с ним я ощутил радость единения и нашу силу, что невозможно было удержать.
К департаменту мы шли нестройной шеренгой, продвигаясь через коммуну почти безмолвно. Сама коммуна тоже оставалась тихой: многие отправились в Атрид и другие ближние города на праздник, кто-то дома слушал, как проходит парад, а кто-то просто не решался выйти к нам навстречу.
За весь наш путь нас так никто и не остановил.
Я шел сразу за Лодуром и Катехизатором. Место телохранителя так и сохранилось за мной, хотя, кажется, всем было понятно, что есть более подходящие кандидаты на эту должность. Я понимал это лучше всех.
Тем не менее, Лодур настоял на своем. Вероятно, ему просто хотелось держать меня ближе, а другой должности для меня не нашлось: его правой рукой все-таки был Ирса.
Мне вспоминался недавний разговор с Лодуром. В одну из ночей, когда мы сидели в его доме, он редактировал свою речь, а я перерисовывал карты, стараясь сохранить размеры. В какой-то момент мы оба так выдохлись, что просто лежали на полу. Лодур докуривал очередную сигарету, а я смотрел в потолок, наблюдая за извивающимся дымом и слушал его рассказы о прошлом.
«На Орловом Острове много торговых сделок. Я слышал, раньше туда приезжали послы Конфедерации и Воцена,» — сказал я, когда он в очередной раз запнулся. Это был впервые, когда Лодур рассказывал мне о доме и единственный раз, когда он затихал во время рассказа. Он никогда особо не рассказывал, как рос. По приезде старался со всеми подружиться, но на вопросы о детстве всегда отвечал безликое: «Жил с родителями на Орловом Острове».
«Верно. Дома стоят ближе друг к другу. Медведи лишь в виде статуи на центральной площади. Я ошивался там, будучи ребенком, глазел на расписные вывески и воровал плюшки в одной из булочных. Странно, я почти не помню, какого жить там. Словно все это было не со мной.»
Он выдержал паузу.
«Чтобы сказал мне отец, если бы знал, что я делаю? Наверное, тоже, что и твой.»
«Мой только злиться.»
«Мой бы тоже злился. Просто он имел имел привычку открывать рот. Просто мой имел привычку открывать рот. «Что ты делаешь, мой мальчик? Ты поведешь людей на смерть, и они полягут на снег, словно расставленное домино. Ты сделаешь ход конем, а тебя перекроют ладьей. Ты залезешь на баррикады и сияющее солнце обожжет твои крылья. Падение Икара нового времени.» Такой он был — любитель развернутых метафор и аллюзий на шахматы. Он учился в Восточной Коалиции, я рассказывал? Нет, конечно нет.»
Лодур сбросил пепел на жестяную банку,а затем глубоко вздохнул, отвернувшись.
«Так будет лучше, говорил он, когда его сняли с поста управляющего и отправили на фабрику. Так будет лучше, говорил он, когда отказывался от врачей. Знаешь, как вредны пары на производстве? Люди жалуются на чёрное дерево, а умирают из-за туберкулеза. Наверное, как только он начал кашлять, понял, что умирает. Но, верящий в бравое дело или судьбу, продолжал работать, только бы обеспечить нам пропитание. Мнил себе, что его сын станет полезен машине смертей и бедности. Я оказался испорченным винтиком. И он умер. Умер от того, что его легкие сдали прежде, чем уверенность в правоту системы. Умер сначала он, потом моя маленькая сестричка.»
«У тебя была сестра?» — я невольно коснулся его плеча. Лодур повел с досадой.
«Я не прошу меня жалеть. Просто хочу, чтобы кто-нибудь знал, зачем это все. Потому что тогда, стоя у свежевырытой могилы своей пятилетней сестры, я решил, что больше так не могу. Если уж я — ошибка в этом слаженном строе, почему бы не пойти до конца? Это — моя история, а таких как я — сотни. Лучше умереть в драке, чем паршивым трусом. За идею, а не за жалкие гроши, задыхаясь от смрада машин и указаний управляющих. Пускай я и сгорю как Икар. Возможно, я всего лишь самонадеянный болван. Только во мне всегда это было. Я люблю нарушать правила. И ненавижу всех, кто их диктует.»
Лодур скривил губы в невеселой улыбке и сел, смотря на меня сверху вниз.
«Кто-то влюбляется в одноклассницу, сестру друга, собственных кузин. Моей же первой любовью была революция.»
Сейчас мне думалось, как много Лодур вложил в эти слова. Каждый из нас видел смерть, каждый из нас знал, какого это, ощущать себя беспомощным. И Лодур был одним среди нас, ничем не отличающийся юноша с севера. И все же, несмотря на схожесть, у всех нас были разные мотивы. Ирса пошел на это, потому что у него не было выбора. Турид пеклась о коммуне и хотела доказать что-то дяде. Я делал это из-за любви к людям. А Лодур делал это из-за ненависти.
Даже у департамента нас никто не остановил. Редкие легаты, завидев нас издали, попросту отступили, понимая, что им не совладать с яростью толпы.
В здании были и другие люди. Незнакомцы, которые курсировали с документами и описями, несколько рабочих. Мы вывели из здания их всех. Кто-то выходил молча, без споров. Кто-то сопротивлялся, но открытая драка завязалась лишь раз и быстро закончилась. Марне, которую я проводил до двери лично, встревоженно обернулась на темные коридоры.
— Обещай мне, что будете осторожны, — попросила она.
Когда я вернулся, вокруг уже воцарился ад. Змееборцы бегали из комнаты в комнату, каждый занятый своим делом. В центре управления Лодур раздавал указания.
— Ирса, оборви связь с управлением, — Коротко скомандовал он. — Они не должны даже шороху получить. Альда, свяжись со Скаффином и узнай, что там у них. Ял, — Лодур обвел рукой комнату. — Найди мне листы ключей.
Легко сказать. Листы ключей должны были выдаваться каждому связисту отдельно, и меняться, по предположению Лодура, раз в месяц. Это были записи, расшифровывающие сообщения от управления, касающиеся всего, чего только можно. Конечно, скорее всего, как только выяснится, что листы ключей у нас, Содружество сменит шифр, но попробовать стоило.
Мы с Клеитосом разделились. Мне пришлось обойти все здание целиком, изредка возвращаясь в центр управления, чтобы принести документы, казавшиеся мне важными. В это время ребята занимались вандализмом в пределах разумного. Лодур не собирался сносить здание с лица земли. Его воздвигали наши деды своими руками, и отстраивать заново пришлось бы нам. Вокруг стоял грохот.
После осмотра всех верхних помещений я спустился ниже — в комнаты технического управления и кладовые. Там Гуннар и еще несколько ребят искали все, что могло пригодиться в будущем, будь то инструменты, конфискованные вещи или служебное оборудование. Я спросил о листах ключей, но никто их не находил. Пришлось рыскать и тут. Не найдя искомого, было решено отправиться в комнату персонала.
Она была обставлена весьма просто. В углу покоились старые тахты, у стены притаилось несколько шкафчиков. В противоположной стороне стоял стол, на котором ютился чайник, упаковка старого печенья и кружка с разводами, наполовину наполненная застоявшимся компотом. На полке над столом обнаружились другие промаркированные кружки. Чтобы как-то сбросить напряжение, я опрокинул тарелку, посмотреть, как она разлетится на белоснежные осколки.
Ключей от шкафов не нашлось, к счастью, замок был простой, и, как только Гуннар объяснил мне смысл и продемонстрировал на одной из дверей, я выломал все до единого. Внутри каждого из них спряталась крошечная история человека. У меня не было времени погружаться в них, как бы этого ни хотелось. Зато в одном из них я нашел то, что искал: несколько листов с ключами, по видимому забытых незнакомцем.
Как только я выбрался из комнаты, где-то сверху раздался грохот. Встревоженные, все находящиеся на нижнем этаже выскочили наверх.
— Мы сорвали флаги! — радостно воскликнула Турид, налетев на меня и заключив в объятья. — Все флаги!
— Даже огромный гобелен, что висит на здании?
Турид восторженно рассмеялась.
В это было почти невозможно поверить. Гобелен, расстилающийся почти на четверть торца здания, был огромен. Не такой большой, как на ратуше в Атриде, например, но все же достаточно объемным. То, что ребята смогли снять его, было почти никчемной, пустяковой победой, и все же она заставляла решимость разгораться сильнее, чем прежде.
— За север! За справедливость! За нас! — крикнул я, позволив втянуть себя в омут всеобщего ликования.
Призыв эхом повторили люди. Гул нарастал, воинственные скандирования повторялись снова и снова. А потом, сама собой где-то в глубинах департамента зародилась песня. У нас не было ни гимна, ни какой-либо речевки, даже девиза. Всего лишь детская колыбельная, которую пели матери детям на ночь. Произошедшая из этих холодных земель, как и мы. Песня росла и росла, и все больше змееборцев подхватывали ее, протягивали звенящим аккордом.
Гори, звезда моя ночная.
Спи, землица луговая.
Когда солнышко взойдет,
Встанет птичка и споет.
Придет старый мудрый котик,
В светлый час за ним восход,
Юркнет мышка в огородик;
Спи, дитя, не знай забот.
Я шепну им всем на ушко,
Про закат и про рассвет.
Чтобы каждая зверушка,
Знала наш с тобой секрет.
Чтобы волк шел стороною,
Брел тропинкою лесною.
Чтоб наш край не чуял бед.
Страха — нет и горя — нет.
Ветер воет за порогом,
Он баюкает, малыш.
Здесь, за северным чертогом,
Ты слова его услышь.
Постучится сон в окошко,
Встанет у твоей двери,
И не бойся, спи, мой крошка,
Спи ты крепко до зари.
Змееборцы пели, нескладно, в разлад, и это пение, громкое и отчаянное, напоминало волчью песнь над лесом.
Появился я у Лодура как раз в тот момент, когда Ламис доламывала замок при помощи Реана. Девушка изо всех сил навалилась на отвертку, вкрученную в скважину замка, и дверь с натужным скрипом просела. Я протянул Лодуру листы, и он распорядился, чтобы с них сняли копии.
В кабинете пропретора было безукоризненно чисто. Наверное, ровно так же, как в его кабинетах в других коммунах нашего фюльке. Практически пустой стол в центре (календарь, позолоченная перьевая ручка на подставке, печать и невысокая кипа бумаг: вот и все обитатели дорогого стола из красного дуба), темные колонны заполненных книгами и документами шкафов по обеим сторонам стен, узкая дверь в помещение секретаря или хранилища. Два кресла с низким столиком с правой стороны, старый, добротный ковер со скудным рисунком и большой плакат с изображением пяти важных лиц нашей цивилизации. Предводители прошлого воодушевленно смотрели на Первогород внизу. «Построим и укрепим нашу мощь вместе! Вместе — сила!» — горели красные буквы вверху плаката.
Лодур раздраженным движением сорвал плакат.
— Ял, разыщи что-нибудь интересное. Ламис, я хочу знать, что в этой комнате.
Девушка тут же принялась искать ключ от двери, но быстро передумала и подняла инструменты для взлома.
Я принялся рыскать по шкафам, открывая их и вытаскивая папки, тетради и книги. В моей голове все быстро смешалось. Мне нужно было больше времени, чтобы просмотреть все это внимательнее. И лучше обшарить все здание в поисках ответов.
Ни времени, ни возможности у меня не было.
Я попытался выделить две главные задачи в голове. Первая — найти информацию о больных черным деревом или о волках в лесу. Второе — найти упоминание о разрешении конфедератов находиться здесь. Хоть что-нибудь, что могло натолкнуть Лодура на мысль. Доказать, скарабеи действительно бродили по нашим лесам.
Бумаг было много, а я здорово устал. Лодур просматривал другие шкафы, с его феноменальной памятью и сосредоточенным вниманием выходило куда быстрее. За пятнадцать минут я нашел только книгу и протянул ее Лодуру.
— Дьявол! — он практически вырвал произведение у меня из рук. — Это же «Уиллис». Мой «Уиллис»! — Лодур развернул ко мне корешок, заботливо склеенный. — На эту книгу распространяется запрет. И этот... мудак... я его заживо похороню. — Серьезно сообщил он, поглаживая книгу так, словно та была дорогим ему питомцем, внезапно потерянным и найденным вновь. — Отрежу ему все пальцы на руках, подвешу на крюк и скормлю крысам. Слышал про то, что раньше предки сажали крысу в горшок на живот приговоренного, а сверху насыпали углей, чтобы крыса, спасаясь от жара, прогрызала кожу и внутренности?
— Нет, — ответил я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
Лодур облизнулся, а затем любовно положил «Уиллиса» на стол.
— Они знали толк в пытках. Пропретор был жесток со мной. Почему я не могу быть жестоким в ответ?
Я разрыл два шкафа, опрокинув несколько коробок. Старался действовать аккуратно, так, чтобы Лодур при желании мог сам проверить, и все же, скорость была для меня важнее.
В третьем шкафу я наконец наткнулся на нужные мне записи. Две папки: одна узкая, другая пошире. Я раскрыл вторую. В ней лежало досье.
«Илтри Саоль» — значилось в графе имени. Я смотрел на улыбающуюся женщину. Дата смерти — буквально пара дней назад. Кто-то не поленился отнести сюда сводку.
Тут же открыл вторую папку.
Имена, имена и лица. Смутно знакомые и нет. Никого из моих родных и друзей.
Я наткнулся на себя и на секунду остановился, выдохнув. Юноша на фотографии был мало чем похож на меня сейчас, смотрел встревоженно, почти грустно. У него не было ни осунувшегося лица, ни кругов под глазами, черные кудри аккуратно подстрижены, а не лезли на лоб. Я вытащил свои листы из папки и, хорошенько смяв их, уместил в карман. В документах не было ничего, что помогло бы мне. Среди множество глаз заболевших мне не встретились золотые.
Я отбросил папку в сторону и, немного подумав, снова вернулся к первой. И тут не было ничего важного: снова люди. Имена и лица. Никого из моих родственников. Никого, кого я знал по больнице. Никого с золотыми глазами, светлыми волосами и шрамом на щеке.
Зачем нужны документы, в которых значились лишь поступление в больницу и даты смертей? Иногда в записях не было даже очагов заражений, что уж говорить об историях болезни.
— Что ты ищешь?
Я тут же захлопнул папку и почти со злостью обернулся на Фьора, который стоял за моей спиной.
— Что-нибудь полезное. А ты?
Лодур тоже поднял голову, мне пришлось обернуться на него. На мгновение он смерил нас взглядом, а затем все же спросил:
— Проблемы?
— Никаких, — слишком быстро отозвался я.
— Фьор, — даже когда Лодур позвал его по имени, парень не отвел от меня взгляд. — Помоги нам, если ты ничем не занят и не отвлекай других.
На этот раз он послушался. Я, разбитый и испуганный от того, что Фьор, вероятно, начинал что-то подозревать, продолжил поиски.
Вспомнились слова Лодура: «никогда не знаешь, где найдешь ответы на свои вопросы.» Кайса разрыла информацию, начав рыскать в совершенно неожиданном месте. Что может мне помочь? Что может хранить у себя пропретор?
Ночное происшествие в амбаре Атли не могло пройти незамеченным. Где-то должны были остаться записи.
Беглым взглядом я просмотрел заметки о всем, что происходило за два последних года. Из прочитанного я понял, что даже сам пропретор не знал, кто является виновником подрыва водонапорной башни. На полях была сделана заметка, пропретор действительно докладывал о произошедшем самому претору и запрашивал финансирование на ремонт, ответа так и не получил. Расследование давно зашло в тупик. На месте крушения были найдены следы селитры, только давно было известно, что она хранилась в судне в порту. Список тех, кто имел к ней доступ слишком обширен. Что касается убитого медведя, пропретор даже не потрудился сообщить об этом в другие инстанции. Это было странным.
Я отложил бумаги и занялся другими шкафами, пытаясь найти записи двухлетней давности. Наконец, нашлась сводка, напечатанная на двух страницах. Ничего нового. Это не ответило мне на вопрос, что видел Ирса. Не показало, что случилось на самом деле.
Зато после сводки значилась запись:
«Передать информацию командиру отряда 27 разведывательной части «Скарабей», Хамору Аппелю, лично. Сообщение шифруется в обычном порядке.»
— Лодур, — я постарался, чтобы в моем голосе звучало удивление, а не торжество.
Глава Змееборцев откликнулся, прошел ко мне и принял протянутую папку. Некоторое время внимательно разглядывал записи.
— А ты, как погляжу, — с усмешкой произнес Лодур, — не чураешься параллельно достигать собственных целей, да?
Я ощутил, как щеки запылали.
— Просто искал что-нибудь интересное.
— Почему-то пропретор докладывал о наших личных проблемах скарабеям. К чему бы это?
Я пожал плечами и отвернулся. Это не было связано с черным деревом, зато наводило Лодура на правильные мысли, хотя ставило под удар Кайсу.
Попытки найти что-нибудь еще не увенчались успехом.
Самая большая находка оказалась в соседней подсобке, которую вскрыла Ламис. Личная комната пропретора с его скудными пожитками. Реан выудил из ящика книжонку в кожаной обложке. Лодур развязал расстегнул застежку, скрепляющую страницы и явил свету личный журнал пропретора.
— Вот, дорогие друзья, почему все свои списки дел надо или шифровать, или хранить в голове, — заметил он.
Уже на улице, куда мы вытащили почти весь бесполезный хлам, что нам удалось найти, Лодур окликнул меня и протянул стопку листов.
— Отнесешь это завтра с утра Цезарю и убедишь его поддержать нас. Нам нужно его влияние и, черт возьми, его деньги, — четко расставляя слова приказал он. Я взглянул в лицо чтобы удостовериться: он не потерпит отказа.
— Почему я? Что это?
— Бумаги с отчетами о налогах и твоя находка. Потому что я тебя прошу. И потому что тебе все равно придется где-нибудь достать лошадей.
— Лошадь? Зачем мне лошадь?
Лодур раздраженно махнул листами перед моим лицом. Я фыркнул.
— Я собирался идти к утесу пешком. Мне не нужна лошадь. На крайний случай я возьму лыжи.
— И мы будем вынуждены весь день прождать, откладывая планирование, пока ты туда доползешь? А лыжи что, будут все это время скрашивать тебе обзор или станут приятной компанией? Не забывай, с тобой еще идет человек Катехизатора. Ты позабыл о гостеприимстве? Добраться до утеса нужно как можно быстрее, а для этого лошади нужны хорошие. Такие имеются у нашего глубокоуважаемого конунга. Я ценю твое упорство вести здоровый образ жизни, но для этого сначала нужно, ну не знаю, например спать и полноценно питаться.
Пришлось прочистить горло.
— Цезарь наверняка будет здорово уставшим после праздника. И я тут не лучший выбор. У него, если ты забыл, есть сын.
— Ага, только сделаешь это ты. Я не слишком-то доверяю Фьору. Я его едва знаю.
— Что насчет Турид? Ее ты знаешь. И, какое совпадение! Она живет в том же доме. Мне незачем тащиться к Цезарю. С чего бы ему вообще давать мне лошадей?
Лодур с прищуром посмотрел мне в глаза. От его взгляда у меня невольно пробежал мороз по коже. Не стоило лишний раз показываться Фьору на глаза.
— Ты доставляешь неудобства.
— Какие?
— Дрянная овца все стадо портит. Ситуацию с Ирсой мы прояснили, теперь ты решил цапаться с Фьором. Он что, решил попробовать утопить тебя еще раз?
— Нет, — хмуро отозвался я.
— И что тогда? Мне казалось, вы решили перевернуть страницу.
— Я не цапаюсь с ним, — мне пришлось надавить, чтобы мой голос оставался спокойным, — просто не хочется лишний раз пересекаться. Это, знаешь ли, довольно-таки тяжело.
Лодур усмехнулся, на этот раз с ощутимой иронией.
— Хватит строить из себя деревенскую девственницу. Не устраивай проблем на ровном месте. Мы не в той ситуации, чтобы ты воротил нос от дел, которые я тебе поручаю. Иди к Фьору и поговори с ним. Можешь взять с собой Клеитоса, если тебе так хочется. Замечательная прогулка, что думаешь? — Лодур практически впечатал листы в меня. — Трое в лодке, не считая твоих фортелей. Будь умницей. Мне нужны сподвижники, а не дети.
Он развернулся ко мне спиной и устремился к лестнице. Мне ничего не оставалось, кроме как поудобнее перехватить листы, подавляя недовольство и зуд в венах, пойти за ним. На нижней ступени стоял Катехизатор. Плечи его распрямились, глаза мерцали, словно огни. Лодур занял ту же ступень. У лестницы уже стоял Ирса, хмуро оглядывая площадь. Ее наводнили люди. Теперь вместе со змееборцами еще и простые жители. В тусклом свете фонарей я узнал лица продавца из бакалеи, людей департамента, соседей. Кто-то смотрел на нас затуманенным хмелем взглядом. Чье-то лицо светилось от вдохновения и восторга. У другого серело от ужаса и злости.
— Змееборцы! — внезапно крикнул Катехизатор так громко, что его услышала вся площадь. — Сегодня мы совершили свое первое вмешательство в государственный строй. Сегодня мы впервые поднялись и показали, на что мы способны. Показали, на что способен север!
— Показали! — захвалился кто-то в толпе.
— Все еще впереди!
— Верно, мы проделали славную работу. Это только начало. Через десятилетия люди, стоящие на площади, будут вспоминать эту ночь. Ночь, что стала роковой для Республиканского Содружества!
Змееборцы громко закричали слова одобрения. Тихие зрители не спешили присоединяться к празднеству.
— Мы оставим здесь знак, — завил Лодур. — Отметим землю, что принадлежала нам с самого начала. И закончим эпоху толстосумов, змей и яда, что отравляли наши земли.
Он кивнул мне, и я передал ему факел, который мы с Ирсой разжигали все это время. Пламя зазмеилось оранжевым пятном в темноте, Лодур поднял его повыше.
— Я не буду врать. Мы начинаем войну. А это больше, чем детские игры или разговоры в барах. Либо мы, либо они. Мы должны стоять до конца. Держаться друг за друга до последнего и никогда не уподобляться им. Только так и никак иначе мы сможем сломить их. Их систему. Их закон. Их правила.
— Да! — зашумели Змееборцы, перекрикивая друг друга.
Лодур глянул на Катехизатора, но тот молчал, отдавая ему право говорить.
— Содружество — змея, что расплодилась в нашем родном краю. Ее выводоки заползли к каждому в дом и теперь сидят, обвив свои серебристые кольца вокруг ваших шей. Хватит их мерзкого шипения, что они называют правосудием. Когда змей слишком много, их вытравливают с насиженных мест. Нанимают охотников с орлами, которые не оставляют им шанса.
Лодур спустился по ступеням, подняв факел над головой. Люди немного попятились назад, освобождая проход к огромной кучи хлама — сломанные вещи, кипы бумаг, осколки гравюр, и, самое большое — огромные флаги, которые будто кровяными подтеками растекались над всем этим.
— Мое имя Лодур Хольм. И я клянусь стать орлом, что склюет сердце каждой змеи на нашей земле. Всех до последней, — с этими словами он поднял факел над головой. — А вы?
Змееборцев лишний раз уговаривать было не нужно. Они взревели разом, дружно разнося звуки ликования по всей коммуне. Слышно их, наверное, было даже в лесу. Даже у дороги, где другая часть мятежников все еще выстраивала блокаду.
— Убьем этих змей! Остановим их!
— Нет Республиканскому Содружеству!
Я скользнул взглядом по невольным свидетелям. На лицах замер нескрываемый ужас.
Губы Лодура тронула улыбка. Он сделал последний шаг к огромному полукругу обломков, облитых бензином.
— Зуб за зуб, — почти шепотом произнес он, и если бы Мрак не бурлил у меня в легких, я бы этого и не услышал.
И бросил факел.
Огонь занялся тут же. На какое-то мгновение мне показалось, что даже быстрее, чем тогда, когда легионеры подожгли книги самого Лодура. Неистовый свет запалил площадь, бросая длинные черные тени под ноги людям. Пламя рычало и струилось, согревая лица и руки.
— Змееборцы! Змееборцы! Змееборцы! — бесновалась толпа. Меня била мелкая дрожь. Мысли метались в голове.
Краем глаза я покосился на Ирсу. На его лице горела мрачная решимость и что-то ещё, более темное и зловещее.
После этого короткого празднества много кто остался на площади. Я поспешил отправиться домой. Мне удалось изловить из толпы Фриске — коренастого широкоплечего мужчину, с которым я должен был отправится завтра на утес. Мы договорились, что он будет ждать меня и лошадей у дома Гуннара около одиннадцати часов утра. Сначала речь шла о раннем утре, и мне пришлось сослался на неотложные дела, вроде того, что нужно притащить домой воды. На самом же деле, я не мог пренебречь завтрашней встречей с Кайсой. Фриске, разумеется, не был доволен и вероятно, посчитал мое поведение ребяческим, и все же согласился.
Домой я возвращался в компании Клеитоса. На первый взгляд казалось, что вся важность произошедшего возымела на него крайне скудное влияние. Всю дорогу до дома он только и делал, что ворчал о том, что его родители будут крайне недовольны таким поведением, возмущался тем, что изо дня в день приходится таскать в дом литры воды и конца-края этому не видно, уповал на то, что экзамены в школе пройдут гладко. Я слишком хорошо знал Клеитоса, чтобы понять, что все это он делал, только бы отвлечь меня и самого себя от тяжелых дум. Департамент-то мы заняли, а в сущности это ничего и не значило. Все решал только приход легатов.
И все же, я был благодарен ему. Разговоры о пустом и обыденном, вот чего мне сейчас по-настоящему не хватало.
— А чего Фьор ходит за тобой, как привязанный? — осведомился Клеитос, когда мы медленно продвигались по полуспящей коммуне.
Я подавил возмущенный возглас внутри.
— Понятия не имею. Может быть, все еще испытывает вину. А что насчет тебя и Снотры? Как продвигается дело?
— Я ему о Фьоре, а он мне о Снотре, — возмутился Клеитос, забавно морща нос. — Другое дело, если бы я спрашивал о Турид.
— У нас с Турид все замечательно. Готовимся к свадьбе, спасибо, что спросил. Тебя решили не звать.
— Мечтай! Она-то хоть о свадьбе знает?
— Собираюсь сообщить ей на следующей неделе.
Клеитос коротко хохотнул, потом все же украдкой посмотрел на меня. Я, как мог, весело ему улыбнулся. Если раньше меня задевало то, как Клеитос подначивает, сейчас это уже не имело значения. Я прекрасно знал, что Турид меня никогда не выберет. Оно и к лучшему. Сложить все иначе, я бы сошел с ума, зная, какую боль я могу ей причинить своей смертью.
— Так что с Фьором?
— Чего ты к нему прицепился? Может он пытается наладить общение. Только одно дело простить, другое — возобновить близкие отношения. Если он еще раз спросит меня, как я себя чувствую, я заеду ему по зубам.
— А что, у него есть основания интересоваться?
Я поджал губы. Здорово устал и отвлекся на разговоры Клеитоса, что невольно проговорился.
— Нет, не особо.
— Точно?
— Ну, голова бывает болит. Тошнит иногда.
— И чего ты такого ешь?
— Да питаюсь как обычно.
— Дурень. Сколько раз я тебе говорил, нельзя есть рыбу, которая неделю пролежала в холодильнике.
— Один раз было! Ты второй год уже об этом вспоминаешь. Зачем стараться? Этого не будет на экзамене.
— Так не давай повода вспомнить. Знаешь, у нас в сарае где-то завалялся клубень с того года, может быть...
— Еще слово, и я скормлю его тебе.
— Ладно-ладно, — смешливо согласился Клеитос, растирая замерзшие ладони с расслабленной улыбкой. — Так может у Фьора есть причины, почему он так беспокоиться?
Я удивленно вскинул брови, искоса глядя на него.
— С каких пор ты его защищаешь?
— Я хотел сказать, может быть он придумал что-то похуже, и теперь переживает, что тебя травит кто-то другой?
— Ну, тут он опоздал. Ты уже отравляешь меня своими шутками.
— Грубо!
— Извини.
— Я серьезно, — продолжил Клеитос, возвращая руки в карманы. — Тебе не кажется это странным?
Я пожал плечами, потому что мне не слишком казалось это странным. Мне просто хотелось, чтобы Фьор отвязался от меня поскорее. Меня беспокоил его вопрос.
— А если взаправду, ты себя нормально чувствуешь?
Я повернулся к Клеитосу с сердитым выражением лица. Однако, тот не улыбнулся.
— О чем ты?
— Сам не знаю, — Клеитос задумчиво опустил взгляд. — Вечно ходишь хмурый, да и чувствуешь себя, судя по всему, не важно. Еще и в лес ходишь. Что-то случилось?
Он вновь обратил на меня взгляд. От этого хотелось поежиться. В полумраке ночи мы остановились у ворот моего дома. Небо затянули тяжелые тучи, хотя снегопада и не было. От этого стало еще тоскливее. Я стоял, разглядывая ледяной настил под ботинками, а Клеитос смотрел и смотрел на меня.
Вот он, этот момент, понял я. Вот когда мне придется выложить ему все подчистую. Час расплаты. Я кучу времени откладывал его.
— Клеитос, я...
Сколько раз я пытался ему сказать и никогда не мог найти достаточно храбрости. И почему? Почему я просто не могу сказать ему, что болен? Почему каждый раз все мое существо противиться этому? Так уж это сложно, принести плохую весть. Что это изменит? Клеитос не Фьор. Может быть, мне даже не будет тошно от того, что он будет вечно интересоваться, как я себя чувствую. Он бы прикрывал меня, и, возможно, мне удалось бы поделиться с ним о волках.
Я сжал ладонью здоровой руки запястье другой с пораженными венами. Мне даже не требовалось ничего говорить. Достаточно было закатать рукав и дать ему рассмотреть.
Мои пальцы меня не слушались. Губы отказывались складывать слова. Сейчас казалось что лучшим исходом будет то, что меня застрелят где-нибудь на утесе или завтра в поисках подходящей тропы я упаду в овраг, сломаю себе спину и сгину. Все, лишь бы не говорить Клеитосу о болезни.
— ...на самом деле в вчера я так хотел есть, что не дождался, пока мясо прожариться и проглотил полусырой кусок.
Я вскинул на друга глаза. Клеитос молчал мгновение, а затем залился смехом. Веселым и чистым. Я смотрел на то, как он смеется, чувствуя облегчение и разочарование разом.
— Ну, все! Приходи завтра, я отдам тебе этот клубень! — продолжал смеяться Клеитос, а затем, отдышавшись, прочистил горло. — Не думал податься в актеры? У тебя здорово выходит нагонять драму.
Мне пришлось скривиться в улыбке.
— Это мой запасной план. Ловко я тебя, а? А ты небось подумал, что кто-то умер.
— Еще бы! — Улыбка Клеитоса медленно угасла. — А если серьезно? Тебя ведь что-то мучает. Я это вижу.
От Клеитоса ничего так просто не скроешь. Пусть мы теперь и не виделись так часто, и ему хватало тактичности не донимать меня вопросами, вероятно, он тоже давно подозревал.
— У кого сейчас забот нет? — Я понуро выдохнул, позволяя усталости упасть на плечи. — Сначала башня, потом Скарабеи, медведи, и это назревающее восстание... Я рад, что дело сдвинулась с мертвой точки, что у нас есть шанс на лучшее будущее, только вот я не Лодур. Нет во мне абсолютной уверенности. Только и думаю, правильно ли я поступаю или нет. Документы еще эти, — я двинул рукой, чтобы бумаги, зажатые между моим боком и плечом прошуршали коротким звуком. — И... мне жаль, что мы так и не смогли поехать в Сёрвалинг.
Клеитос внимательно слушал меня, наклонив голову. А затем придвинулся ближе и ободряюще похлопал по предплечью.
— Ну эй, — тепло улыбнулся он мне, — Не надо вариться в своих мыслях одному. Я тоже не совсем уверен, что восстание себя оправдает. Собственно, я вообще был против. Только ведь от того, что ты вечно это в голове прокруиваешь, ничего не изменится. Да и поздно что либо менять. Придется действовать намеченному курсу. Знаешь, как говорят? Если проблема, что тебя беспокоит, имеет решение, реши ее, а если нет, перестань о ней беспокоиться. А что касается поездки, не бери в голову. Не вышло в этом году, поедем следующим или летом.
У меня не было сил даже улыбнуться ему в ответ. Вместо этого я как никогда ощутил себя последним мерзавцем. И как у меня хватало наглости смотреть Клеитосу в глаза?
— Не расстраивайся, — продолжал настаивать Клеитос. — Все образуется, вот увидишь. Надо верить в хорошее.
Надо верить в хорошее.
— Я постараюсь, — пообещал я, все же выуживая слабую улыбку. — Ладно. Просто мне тяжело даются перемены.
Клеитос еще раз хлопнул по моей руке и согласно закивал.
— Ты всегда можешь на меня положиться, знаешь?
— Да. И ты тоже. Спасибо.
Я хлопнул по его протянутой ладони. Клеитос выглядел довольным, решив, что все-таки выяснил, что со мной происходит. Он отдалялся от меня все дальше в сторону своего дома, а я смотрел ему в спину.
Катехизатор и Лодур ошибались. Я вовсе не был храбрецом.
Только последним трусом.