Минус сорок
Я шёл во тьме.
Мрак обступал меня со всех сторон. Таился под стволами деревьев, шипел ветром в хвое, перетекал по небу, разливался в озере. Клубился вокруг, суетясь и вибрируя, наполняя собой воздух и мою грудь.
В ней тоже засел мрак.
Ночь была тёплой. Пахло черноземом и дождем, тишина звенела, прерываемая только моими шагами.
Я упрямо шагал вперед. Мрак стелился следом.
Лес молчал. Смотрел мне вслед, склонив кроны деревьев. Я знал, он не одобрял моего решения. Там, за его пределами, за окраиной, я буду в опасности. Совсем один. Совсем беззащитен.
Страха я не испытывал. Лишь ненависть. С каждым шагом она становились все сильнее.
Мрак разрастался во мне, подобно терновнику. Пустота грызла внутренности. Боль поломала ребра, заставила стянуться в нить. Я не чувствовал ни голода, ни жажды. Ночь я провел без сна и покоя. Лишь выл от боли, ужаса и скорби. Мои братья и сестры пытались помочь мне, но как им было понять, что я чувствую?
Никто не мог помочь мне. Ни они, ни я сам.
Я молил о чуде. Чтобы лес вернул мне её. Чтобы сделал хоть что-нибудь. Но он молчал. Хозяйка всегда была против. Терпеть ее не могла. Она ничего не сделала, когда ее поймали. Только смотрела. Я больше не мог выносить этого.
Лес обрывался, словно устав карабкаться на гору. У кромки я замер, вглядываясь в далекие строения.
Один раз. Всего лишь один.
И если я вернусь, никогда не позволю себе этого вновь. Я знаю свой удел. Но оступлюсь. Оступлюсь, даже если это приведёт к моей смерти.
Я спустился вниз по пригорку, выйдя из чащи.
Лес застонал, протянув ко мне свои ветви. Горестно склонил клоны деревьем, залепетал просьбы. Мрак перекатился по земле, заурчал, заставляя воздух дрогнуть.
Ужаса я все равно не испытал. Лишь напряжение, легкий укол тревоги в груди.
Отвернулся и пошёл прочь.
Порох и кровь. Сера, рыба, нефть. И дерн.
Я шёл по смеси этих запахов, низко опустив голову, раздувая ноздри. Запах мешался с сотнями других — древесина, железо, мокрая шкура, мускус, ягоды. Несколько раз я терял его, находил вновь. Часто я замирал, вслушиваясь во мглу глубокой ночи.
Я знал, что если меня увидят, живым мне отсюда не уйти.
Наконец, я нашёл. У самого края людей. Появились длинные одинокие столбы, пахнущие ржавчиной и грозой. Дорога под лапами скользила.
Я юркнул за ближайший дом, от которого человеческим запахом веяло меньше, чем от остальных.
Там я лёг, прижимаясь грудью и животом к мокрой траве, закрыл глаза.
Прислушался к стуку собственного сердца.
И попросил у леса дар.
Мрак расстелился вокруг. Мир под закрытыми глазами вспыхнул.
Тысячи имён. Тысячи лиц.
Мрак разворачивался полотном. Врезался в воздух, переворачивался, словно ножом разрезая реальность. Затмевал собой окружающие звуки, свет, мысли.
Слова-слова-слова. Произношения. Знаки. Звуки. Названия.
Всё это обретало смысл.
В груди потянуло от боли и печали. Я сосредоточился на этом. Сосредоточился на этом чисто человеческом чувстве.
Убийство ради убийства. Желание причинить боль.
Ненависть.
Месть.
Мрак в груди завибрировал, замурчал диким зверем. А затем замер, затмевая собой тихую ночь.
Черные крылья. Лицо сотни птиц. Я уже видел его. Когда-то давно.
Или ещё увижу?
Я не помнил.
Мрак молчал в ожидании. И я назвал свое имя.
Тогда он скрутился и объял меня.
Боль была такой, что я забыл, как дышать.
Она зазвенела стрелой изнутри, распорола грудь, лапы и хребет. Вскрыла живот, выломала шею и вырвала глаза. Заставила биться в конвульсиях, переворачиваться и дрожать. Нитями оплетала тело, иглами впивалась в мозг.
Перекроила мышцы. Позвоночник. Лапы. Лишила шкуры.
Рябь в сознании превратилась в волны. Такой боли я никогда не испытывал.
(В мгновение я даже оказался на своей кровати в комнате, но от шока и бессилия, я не смог окончательно очнуться и сон утащил меня обратно.)
И наконец боль утихла.
Сосчитай до десяти.
Я заскулил от слабости и ломоты в суставах. Все тело горело.
Сосчитай до десяти.
Раз.
Два.
Что дальше?
Я понял, что задыхаюсь. Мне надо вдохнуть. Сделать вдох, как младенцу, которого только что достали из утробы матери. Иначе умру.
Ужас охватил меня. Я не помню этого. Не помню как дышать.
Пальцами я схватился за горло. Паника нарастала с каждой секундой.
До десяти.
Вспомни кто ты.
Твоё имя.
Вспомни.
Давай.
Четыре.
Пять.
Шесть.
Я сделал вдох. А затем еще и ещё. Глотал воздух, кашляя и ощущая, как легкие движутся под рёбрами.
Спокойно. Ты это уже делал. Можно привыкнуть.
Я дышал, свернувшись на земле и пытался привыкнуть к тому, что чувствую. Закрыв глаза и считая про себя. Тело сдавливала дрожь.
Пока мрак снова не задвигался во мне.
И ненависть не поступила к горлу.
У чужой клети я нашёл себе потрепанные обноски.
Холод резал по незащищенной коже. Каменистая дорога неприятно саднила нежные человеческие стопы.
Мне было все равно.
По дороге мне встретился лишь один человек. Он шёл, не разбирая дороги, с бутылкой в руках. От острого запаха перегара я поморщился.
Человек удивился мне. Сощурился, но, так и не вспомнив моё лицо, махнул мне и улыбнулся кривой улыбкой. Я прошёл мимо, не скрываясь. Мрак звенел между ступнями. Он все равно не поймёт, кто я.
Дом стоял на отшибе.
Я бы мог найти его быстрее, но лес с другой стороны был перегорожен. Пришлось бы прыгать или искать обход.
Я замер у дома.
Мне казалось, что вот-вот в окне возникнет силуэт. Вот-вот человек выглянет на улицу, и тогда я не смогу себя сдержать.
Я не хотел его убивать.
Что принесёт мне его убийство? Кровь на руках. Молчание. Удовольствие, вероятно.
Но это монетой не переплатить мою. Ничто не переплатит.
Я могу сделать больно. Лишить его чего-то важного.
Замок в амбар я сломал лопатой. Один точный удар в упорную точку – как когда-то меня учили. Звук разорвал тишину, грохотом прокатился по ночи. Мрак закипел, бурля в напряжении, а я остался стоять, напрягая ноги и спину.
Никто не вышел.
Тогда я распахнул дверь.
Овцы внутри беспокойно принялись кучковаться и толкать друг друга, превращаясь в месиво пушистых кудрявых боков. Амбар заполнило встревоженное блеяние, топот копыт и хруст.
Я оглядел их. Небольшое хозяйство — штук десять овец. И птицы. Лошадь в загоне, сипло вдохнувшая холодный воздух.
Я прикрыл дверь. Сделал шаг вперёд. А потом ещё и ещё. Я знал, что начинаю войну.
Боль в груди не давала мне отступить. Поздно было возвращаться назад. Как бы ни старался лес, как бы ни старался я, во мне всегда жило это.
Нечто человеческое. Нечто мрачное.
Над этим убийцей не будет суда. А когда нет суда – начинается самосуд. Я имел на него право. Я служил лесу верой и правдой. Ни разу не дал усомниться в себе.
Ведь так?
Я скинул одежду. Откинул с лица волосы и коснулся ладонями пола. Имя растворилось у меня в сознании. Мрак зашептал свою песнь, и я скользнул в опьяняющую боль.
Кровь.
Овцы, не самые умные создания, если быть откровенным, не сразу поняли, что происходит. Страх смерти был неизвестен им. Ужас неведом.
Так что до конца понять, что происходит, ни одна овца не успела.
К первой я подошёл в открытую, и когда она испуганно шарахнулась, схватил её за горло и рванул. Она упала замертво, не успев издать ни звука.
Ко второй я прыгнул на спину. Она трепыхнулась под лапами, стихла, едва я сомкнул челюсти у неё на шее.
Алое тепло растеклось по полу, залило вкусно пахнущее сено, кудри шерсти, мои собственные лапы. Овцы отчаянно блеяли, пинались, толкались. В общей панике ни одна не могла толкнуть дверь и выбежать наружу.
Так они и умирали. С криком, замеревшим в горле. С ужасом в глазах.
Я не притрагивался к мясу. Лишь валил их на землю, рвал, наскоро обдирал пушистую шкуру и бросался на следующую.
Кровь, кровь, кровь.
Кровь солоноватым привкусом на языке. Кровь бьёт из теплых жил. Кровь под ногами. Кровь, стучащая в висках. Кровь, разлитая на снегу.
Кровь за кровь.
Убийство ради убийства.
Я сомкнул челюсти на ещё одной, вспоминая отчаянный вой, который преследовал меня в темноте. Вой, который разбил моё сердце на тысячи осколков, выбил дух и разломал кости. Ни одна кровь теперь не исправит это.
И все же я чувствовал ликование.
Овцы падали одна за другой.
Птиц я тоже разорвал в клочья. Перепуганные курицы носились по амбару, теряя перья и издавая громкий клекот. Я ловил их в полете, смыкал зубы на трепещущем тельце и потрошил, вскрывая грудину. кроша кости. Я убивал и убивал снова, в ярости и злости, на грани безумия. Загнанная в углу лошадь в ужасе отбивала копытами ритм смерти.
И Мрак вокруг бурлил и шумел, заглатывая овец.
Они были невиновны. Все они.
Только я хотел мести. Я хотел крови.
Это была моя жатва. Кровавое подношение, что я дарил своему жестокому богу, после того, как он покинул меня. Я не молил его о прощении. Я не просил его вернуться.
Хотел показать, что будет, если он оставит меня снова.
Смерть. Ужас.
Всё для тебя, отец мой, Мрак, заглоти кровь и смерть, что я принёс тебе.
Всё для тебя, мать моя, Луна, освети путь мой, не дай отступиться.
Когда последняя овца пала, издавая тихий жалобный звук, я остановился посреди амбара. Стены были заляпаны кровью. Алое тепло заливало сено, блестело озерцами в пустых глазах мертвецов. Пол был изрыт отметинами копыт.
Морда была вся в крови. Я тяжело дышал, не найдя спокойствия.
Я перепрыгнул перегородку стойла, оказываясь под ногами лошади. Та, перепуганная происходящим до паники, взбрыкнула, ударив меня копытом по морде. Это несильно оглушило меня, и за это мгновение она успела выскочить из стойла, хрипло хватая воздух. Тут же лошадь поскользнулась на пропитанном крови сене, и я прыгнул ей на спину, сбивая с ног. Она перевернулась, борясь за свою жизнь, однако я уже располосовал ей спину и вцепился в загривок. Лошадь тихо заржала, я схватил ее за ногу и рванул, перекусывая сухожилие.
Я был так зол, что не хотел ее убивать. Пусть умрет сама, не сумев подняться на ноги.
Этого было недостаточно.
Я не мог пойти дальше. Я не мог убить человека. Это бы означало предательство. После моей выходки мне и так придётся увести стаи глубоко в лес.
Если только человека не убьет другой человек.
Я остановился.
Это не даст мне спокойствия. Ненависть не утихнет. Боль не угаснет. Убийство будет пустым звуком.
Я опустил голову. Вздохнул воздух, пропахнувший ужасом.
Нужно было уходить. Как бы это ни было бессмысленным. Детская шалость.
Я знал свой удел. Храни стаю, храни лес. Зимы сменяются веснами, луна щерит свой огромный глаз. Сделка есть сделка. Нас всегда было трое, трое были и остануться. Нечто древнее шепчет мне, что я не смогу ее оставить, сколько бы во мне не было человеческого. Моя смерть повлечет другие.
Шорох.
Я поднял голову.
В темноте замер человек. Замер у входа в амбара, пригнувшись у тюка сена.
Я оскалил зубы.
Человек дрогнул, пришёл в движение. Подобрал ноги, дрожа от страха.
Даже отсюда я чувствовал его страх. Леденящий ужас, объявший его.
Я сделал несколько шагов вперёд. Человек вжался в свой угол, поднял перед собой палку, выставляя её вперёд. Спустя мгновение я понял, что это ружье.
Остановился.
Лунный свет, осветивший амбар из небольшой щели приоткрытой двери, упал на пол и заскользил, гонимый не то роком, не то благословением, не то обычной тучей.
Передо мной дрожал мальчишка. Светлые волосы. Жёлтые глаза, кричавшие о панике. Бледная кожа, серая в полутьме, тёмные круги под глазами. Колеблющиеся руки, сжимающие ружье. Отцовское ружье.
Сын.
Не шевелится.
Я сделал ещё шаг.
Мальчишка дёрнулся.
Он не выстрелит. Слишком напуган. Слишком дрожит.
Я сощурился. Мрак внутри зазвенел.
Мой жестокий бог, случай или предзнаменование привело его сюда?
Я заберу большее. Самое дорогое, что у него есть.
Самое важное.
Как он забрал у меня.
Я рассмеялся. Волком сделать это было непросто, и вряд ли бы мальчишка понял.
В этом смехе было все. И Мрак, и скорбь, и торжество.
Я сделал шаг навстречу.